Глава 27
На выжженной земле
А потом на мгновение помутилось зрение, и слух отнялся, как бывает, когда человек падает в беспамятство. Свет за дверью стал будто ярче и проник наружу, окутал Демиру, качал в золотом потоке, баюкал, заливал её волосы, лицо, руки. В самом деле видел это Далер или ему пригрезилось?
И время изменило ход, казалось бесконечно-долгим, но когда морок отхлынул, всё стало прежним. Далер поморгал растерянно, отёр лицо ладонью.
- Гаси пламя! - потребовала Демира. - С огнём туда нельзя!
Он затушил факел о камень.
Демира взялась за железное кольцо, и массивная дверь легко поддалась, открылась. Мягкое, ровное свечение шло из проёма.
- Идём. - Она обернулась, протянула Далеру руку. Горяча и суха была её ладонь.
Он повиновался, понимая, что происходит непостижимое. Они в глуби горы, на вершине которой прежде стоял храм её бога. И войти сюда дозволено лишь избранным. Демира была простой жрицей, даже не отслужившей назначенное время, не прошедшей испытание миром. Вернись она в храм по истечению лета, чистой телом и помыслами, не замаравшей себя касанием не только руки мужчины, но одежды его, посуды, из которой он ел, и то вряд ли ей был разрешён вход сюда.
А ныне такой, осквернённой насилием и добровольным желанием плотского греха, ей открылись эти двери. И не только ей, женщине, познавшей грязь чужих тел и смрад чужой крови, а и ему, мужчине, которого привела она с собой.
- Потому что я последняя осталась, Далер, - пояснила Демира, - больше никто не знает о всепожирающем оружии моего бога, что очистит от скверны останки храма и покарает злодеев. Наверху, куда мы пойдём завтра, располагались жреческие кельи и три молельных зала с террасами. Они выходили на восход, на полдень и на закат. Жриц было тридцать всего. Две верховные и двадцать восемь на разных ступенях познания. Впервые сюда приходили девочками одиннадцати лет, возвращались после испытания миром двадцатилетней девушкой и оставались служить в храме до конца дней своих.
Жриц было всегда тридцать, по числу дней в месяце. Если боги желали удлинить годы жизни служительницам, тогда долго не было пополнения, по десятку лет иной раз. Если же боги забирали двух жриц в один год, то деревня давала двух новых девочек. В моё служение почти все были молоды, - длинно вздохнула она, - лишь верховные стары. Солдаты Аль Магруфа изнасиловали и убили их всех. А потом сожгли храм.
Она окончила говорить и потянула его за собой. Далер вступил в мягко освещаемую комнату, но не увидел источника света: ни свечей, ни лампад. Свет был, будто сам по себе, там, где быть его не могло.
- Подсоби мне, - Демира наклонилась, взялась за большое кольцо в полу.
- Я сам, - Далер мягко отстранил её, - последние силы растратишь.
- Ты не отворишь один, - возразила она, - двоим надо. Жрицы прежде вдвоём всегда отворяли и то самые крепкие только. Давай, взялись дружно и потянули!
Далер ухватил кольцо, дёрнул. В полу заскрипело, чуть сдвинулась тяжёлая каменная плита.
- Ещё разок! – выдохнула Демира. - Давай!
Рванули ещё, и ещё, отошла плита, поползла в сторону.
- Всё, Демира, отойди, дальше я сам, - Далер рывками отволок плиту вбок, отверзнув дыру в недрах горы.
Опустился на пол рядом с Демирой, дух переводя. Её горячая рука легла на его руку, сжала благодарно.
- Что там? - спросил он. - Колодец?
- Да, - ответила она, - сейчас воду достанем. Дай бог Солнце, не ушла бы в глуби ну.
Демира пошарила рукой под плитой, подтянула и подала Далеру петлю верёвки.
- Держи, сматывай. - Принялась вынимать, бросая ему в руки виток за витком.
Долго вытягивала. Далер до колен уложил тугие кольца верёвок, а конца всё не было.
- Глубоко там, - пояснила Демира, - ты знай, мотай.
Он уже третью кучу колец накрутил на полу, когда она вынула из колодца и показала сырой тёмный камень, привязанный к верёвке.
- Не ушла! Не ушла! - Мазнула мокрой ладонью по щеке Далера, обняла его и счастливо засмеялась.
- Что это, Демира, кровь? - удивился он, коснулся лица и почувствовал под пальцами что-то маслянистое, пахнувшее тяжело и сладковато, как истомившееся по битве железо. - Это не вода же?
- Да, Далер, кровь! Кровь земли! Она не ушла, полна жила! И всё получится! - Демира опять мазнула его по щеке, затормошила, делясь своей радостью.
- Да поясни ты! - Он перехватил её руки.
- Вернёмся теперь, - велела она, - туда, где лошадей кинули. Переночуем, сколь уж осталось ночи той. А поутру пойдём наверх, поклонюсь пепелищу храма. И в деревню сходим. А после на рудник.
Она открыла дверь и пошла вверх по ступеням.
- А колодец-то! - спохватился Далер. - Не будем закрывать?
- Не будем, - отозвалась Демира, - идём!
Добрались до стоянки. Прежде, чем костёр развести, Демира оглядела лицо и руки товарища, велела умыться в роднике и вытереться насухо. Повечеряли наскоро, легли на ночёвку. Демира придвинулась к Далеру и, обнимая её, он коснулся её лба. Жара не было.
- Я сказала же, до храма дойду, хворь отступит, - сонно пробормотала она, - там силы великие... И кровь земли. Спи, завтра всё узнаешь, - через миг он услышал её глубокое, ровное дыхание.
Далер лежал и думал, как много пережила она за минувший год, что на несколько жизней хватит. Мрия его несбыточная, фея из снов, она когда-то стояла перед ним на расстоянии руки, презрительно усмехалась уголками губ в ответ на его пылкие речи. В белом платье с красным солнцем, вышитом на груди, с золотым обручем в волосах. Будь проклято это золото! Что за сила в нём, что за страсть? Отчего люди разума лишаются, желая владеть им? Будь ты проклят, Гир Сен, алчный пёс! Страшную смерть ты принял, но и после смерти да не будет тебе упокоения!
Демира спала, он обнимал её со спины и вспоминал ту храмовницу в лучах солнца, светивших сквозь узкие духовые оконца под крышей амбара. Как ослепила она его своей равнодушной красотой, спокойствием и достоинством. "Довольно любоваться мной, оброчный писарь! – сказала тогда, как отрезала. - Идём, сочтём шкуры. День короток, дел много".
Потом ночью села рядом с ним на ступеньку крыльца, вымерив расстояние, чтобы не коснуться его ненароком. А сейчас спит в его объятиях, ни о чём не тревожась. Чего ей бояться? Если он захочет близости с нею, она, ставшая воином, быстро усмирит его пыл. А если она не против будет...
При этой мысли сон бежал прочь, горло стиснуло, жаром опалило виски. "Демира! Свет мой!" Всё бы отдал Далер, чтобы ощутить огонь её губ, порыв встречных объятий. "Не бывать этому никогда!" - остудило острой горечью правды. И тут же пришло успокоение. Что с того, что безумной мечте его не суждено сбыться? Разве мало того, что есть? Вот та, которую он целый год считал потерянной навсегда, жива и спит в его объятиях, говорит с ним, в глаза смотрит с теплотой, улыбается, смеётся. Да он сказочно богат! Далер потянулся вперёд и тихонько поцеловал Демиру в разлёт тёмных кос.
Рассвет он проспал. Когда Демира разбудила его, было уже светло. Пожевали хлеба с салом и пустились в путь. Близко ехать было, лишь гору обогнуть, и начиналась поскотина, а за нею деревня.
У выбеленных ветром и снегами, но крепких ещё брёвнышек околицы Демира остановились, спешилась. Рванула завязки плаща, сбросила капюшон. Ей воздуха не хватало, в груди пекло. Она смотрела на чернеющие на месте хат пятна пепелищ и не могла шагнуть, ступать по деревне, ставшей кладбищем.
Далер спешился тоже, опустил щепочку щеколды, отодвинул воротину, чтобы коню пройти места хватило. Обернулся к Демире, хотел руку подать, помочь взойти на истерзанную землю, усыпанную костьми и пеплом её сродников, увидел отражение огня тех пожарищ в её глазах и остановился. Сама она, сама сможет. Её эта мука, только ей задыхаться от боли и корчиться в крике. Он бессилен помочь, пройти её агонию и воскреснуть из праха, воссоединиться из осколков, воспрянуть птицей с опалёнными крыльями к померкшему от горя солнцу.
Он шёл за Демирой и вспоминал, как уезжал по этой дороге с обозом, как она провожала его, стояла и смотрела вослед. Он простился с ней в уверенности, что сдаст оброк и вернётся. Меньше недели, дён пять пройдёт, и он снова увидит её - непохожую на других девушек, далёкую от земных чаяний, наполненную тем непостижимым, что она называет светом.
Увидел лишь через год, когда считал её погибшей и грезил о встрече с ней у ступеней престола Кроноса. С болью потери жил, с обугленным сердцем, как во сне, и сейчас, будто не наяву. Не верилось, что она рядом, жрица, ставшая воином, израненная душой, сгорающая в огне неутолённой мести. Животворный свет погас в ней, истаял в чёрном озере отчаянья. Но сожжённый и обесчещенный храм впустил её в свои недра, и там был свет! И, быть может, он вернётся ещё в её душу!
Побачь дороги, где прежде гляделись светлыми окнами большие крепкие дома, ныне поржавелые бурьяны да пепел. Сухие стояли тогда дни, вчистую слизал пожар деревню, будто и не было её. Случись дождям в ту пору, быть может, остались бы хоть плетни заборов, коньки крыш, черепки посудин, что-нибудь, указующее, что жили здесь люди, и веками жили! Нет, ничего не осталось. Вот, значит, как это, когда стёрто с лица земли.
Демира остановилась, наклонилась, подобрала что-то и пошла дальше. Далер поравнялся с ней, глянул, что взяла она в руку, и качнулся, сбился с шага. Демира сжимала в ладони куколку-скрутку из соломы и тряпок, замурзанную, выхлестанную прошлогодними дождями, но обрывок алой ленточки в соломенной косице сохранил ещё яркость, трепетал, как лоскуток пламени. Опять пламя! Всюду огонь видится на многострадальной этой земле!
- Тут был наш дом, - голос Демиры прозвучал глухо, омертвело.
Она сошла с дороги, замедлила шаги, вглядываясь под ноги, ища останки убитого мира, прежней жизни, полной радости простого труда.
Выжженая земля хранила молчание. Солдаты, зачищающие селение, хорошо потрудились, чтобы и малого следа не осталось от жилища родоначальника племени. Пожар здесь лютовал особенно яро, слой жирной золы лежал повсюду, и даже бурьяны не росли. Но старый колодец со сгоревшими стенками сруба, полузасыпанный, грязный, остался последней памятью, последним вздохом погибшей деревни.
- Помнишь это место, Далер? – тихо, сдавленно спросила Демира.
- Помню, - ему тоже трудно давались слова, - ты тогда дала мне утирку. Я берегу её. И в эту дорогу с собою взял. На дне мешка лежит, как амулет на удачу. Может, потому и жив остался, простудившись в ледяной реке, что твоя подарёнка при мне была.
- Может, и поэтому, - безразлично согласилась Демира.
Опустилась на колени подле ослепшего чёрного колодца и долго простояла так, склонив голову, молясь или плача, Далер не видел. В сторону отошёл, дал ей побыть одной. Потом Демира поднялась, подошла к нему. Лицо её изменилось. Глаза отражали душевную муку, но она будто стала глубже, упряталась внутрь, не испепеляла взглядом, от которого хотелось бежать прочь.
- Помнишь, где со мной рассвет встречал? - спросила.
- Я всё помню! - Далер хотел ответить спокойно, а голос сорвался, не повиновался ему.
- Пойдём туда, - позвала Демира.
Они прошли через брошенное поле, топча седые стебли полыни, изжелтевшие поникшие космы лебеды, обходя высохшие кусты чертополоха с фиолетовыми шишками колючих цветов. Среди сорных трав попадались редкие, слабенькие колоски пшеницы, выросшие из уцелевших зёрен старой пашни. И опять сознание Далера крутило, терзало то неизбывное, так часто приходящее во снах. Как шагал он по сжатой ниве в тихое утро, дивясь желанию следовать за жрицей Солнца, чудной девушкой, изрекающей странные слова и верящей в то, что ему непостижимо.
Вышли на обрыв над рекою. Стояли, как тогда, он впереди, она в двух шагах за его спиной. Неярко, прижмурив усталое око, светило осеннее солнце. Ветерком повеяло, освежило приятной прохладой. Внизу вода неспешно качала на ряби волн лоскуты облетевших листьев.
- Демира! - Далер смотрел в белое небо, и слова вырвались стоном, мольбой исстрадавшегося сердца прежде, чем он осознал их смысл: - Что ты сделала со мной тогда, сделай снова!
И тотчас же почувствовал мягкую силу её рук на своих плечах, а затылком - касание тёплых губ. Он стремительно обернулся, думая, что увидит её, как тогда, на расстоянии, не сделавшей движения ему навстречу, но она стояла рядом, и её ладони грели его взаправду, не магическим фокусом, не плодом его фантазии.
В следующий миг она закрыла ему рот ладонью, прося молчания этим жестом, потом притянула к себе и поцеловала, легонько, нежно. Так, с терпкой горечью, невесомо целуют, навсегда прощаясь, отсекая от себя. И он понял, а потому не сделал встречных движений, позволяя ей творить то, что считала нужным.
Но отняв губы от его губ, Демира не отстранилась, не ушла. Осталась стоять, тесно к нему прижавшись.
- Я не могу свершить то, что раньше, - неутешной печалью полнился её тихий голос, - иссяк во мне чудесный свет, Далер. Ты надеешься, что однажды я буду с тобой? Не жди, не надейся. Когда всё кончится, я останусь одна, - и, упреждая его вопрос, ответила: - братья пойдут своей дорогой, и все в отряде тоже своей. Нас объединила боль потерь и жажда возмездия. Но когда месть свершится, человек больше не идёт её тропой. Я хочу забыть всё и начать жить заново.
- Я пойду с тобой! - горячо отозвался Далер. - Нешто дорога твоя столь узка, что мне не встать рядом?
- Каких безумств ты невольник? - простонала Демира. - Я спросила тогда и теперь повторяю! Как случилось, что встреча со мной спутала мысли твои и намеренья? Как ты сбился с пути своего и вслепую бредёшь по чужому?
- Я полюбил тебя, Демира, - спокойно и просто признался Далер.
- Кого ты полюбил? - Она подняла голову и смотрела теперь ему в глаза. - Меня? Или жрицу Солнца? Девушку, которая не побежала за тебя замуж, польстившись на сытую жизнь, красные сапожки и расшитые платья? Что я равнодушно отвергла союз с тобой, желая служить богу света, а не мужчине, не это ли подогревало твою кровь, Далер?
- Так уж и равнодушно отвергла? – Он сдвинул брови в притворной обиде, встряхнул легонько её за плечи. Как легко, оказалось, принять её близость, точно всегда так было.
- Не так уж и равнодушно, - Демира не запиралась, улыбнулась ответно, - сказать по правде, зацепил ты меня, Далер, всколыхнул душу. Ты ведь тоже не как все оказался. Ты слушал меня, как себе равную, и моей прихоти подчинился, молиться рассвету пошёл со мной. Я думала о тебе всю неделю, до той поры, как... - она осеклась и с трудом закончила: - Пришли солдаты.
- Надумала чего? - живо спросил он, отвлекая, не давая страшным воспоминаниям схватить её в когти.
- Надумала, Далер, - честно созналась Демира, - с пути заведомого сходить не чаяла. Лучше бы не приезжал ты, не мутил мне голову. Но я хотела тебя увидеть ещё раз. Понимала, встреча с тобой грозит ненужными мыслями, а всё равно хотела. Думала, справлюсь, ведь крепка моя вера, десять лет я провела в храме Солнца и вскоре навсегда вернусь в него... А прежде, чем уйти к богу, хотелось мне тебя ещё увидеть...
- Ни в какой бы храм ты не вернулась, - уверил Далер.
- Да надоела бы я тебе вскоре. - Она продолжала стоять близко, грелась теплом его рук. - Что связывало нас, Далер? Что ты ко мне почувствовал, что ты называешь любовью? Свою одержимость - обрести то, что не тебе предназначено? Наперекор предначертанному пойти, не как у всех чтобы было? А потом-то что? Наскучила бы я тебе, так и маялся бы всю жизнь, работал на прокорм жене да ребятишкам.
- Да я люблю тебя, Демира! – простонал Далер в досаде, что она не слышит его, не желает понять.
- Кого, - снова спрашиваю, - ты любишь? - Демира невесело рассмеялась. - Ту жрицу Солнца, недосягаемую, непонятную? Или меня, теперешнюю? Взгляни на мои руки, Далер, они в крови по локоть! В глаза мне посмотри: в них нет больше света! В душе моей вечная ночь! И каждое утро, просыпаясь, я не понимаю, где я, что вокруг! Всё, точно нескончаемая песнь скальда о ком-то, но не обо мне! А я её слушаю! Я не своей жизнью живу, Далер! И братья! Ты знаешь, сколько мужчин брали меня? Теперь вот братья! И что же, ты за ними, как собака, доедать бы стал?
- Совсем себя с грязью-то не мешай! - осадил её Далер. - Прежде полна была достоинства, а нынче что же, с обглоданной костью себя равняешь? Небось, не братьев воля, а твоя, что ты с ними, с обоими?
- Моя, - согласилась Демира, - но не по любви это. От отчаяния. От того, что нам так легче, втроём, чем по одиночке.
- Видел я, как ты на них смотришь! - ревниво возразил Далер. - Что говоришь им, как о них заботишься! Не ври мне, Демира, что не по любви с ними!
- То другая любовь, Далер, - созналась она, - не та, что бывает, когда сердца чисты и руки кровью не замараны. Не дай боги познать тебе такую любовь. Пойдём. - Шагнула с берега, потянула его за собой. - Ещё в храм подняться хочу с главного входа. А после на рудник пойдём. И не мечтай больше! – твёрдо закончила напоследок. - Не была я твоей и не буду никогда! Так сложилось и не поменять!
- Посмотрим! - не уступил Далер.
Заметно полегчало Демире, как всякий раз бывает с человеком, когда к месту упокоения родных приходит. Может, земля родная сил придала, а может, предвкушение того, что задумала сделать. И Далер повеселел. Всё пустяки, мелкая монета: её падение, её мужчины, даже её одержимость местью. Она жива, это главное. И не порвались тонкие ниточки, давно и случайно, но крепко связавшие их. Она, живя долгое время в уверенности, что он предатель, он обрушил на неё неизгладимое горе, он виновник всех её потерь, сумела отмести от себя чёрную ненависть и вновь доверяет ему как другу.
Он взял её за руку, подтянул к себе. Она хлопнула его по плечу, рассмеялась:
- Ну, чего ты? Сказала же!
- Да знаю! - отмахнулся Далер. - Вернёмся в крепость, и ты опять будешь с ними, а на меня и глядеть не станешь. Но сейчас-то ты со мной!
- Дурень! - Демира оборвала смех. - Там, в крепости, моё начало на волоске висит. Имя Хрюши ещё укрепляет, его последняя воля. Он перед смертью мне передал командование.
- Я знаю, разбойники сказывали, - кивнул Далер.
- И братья, как две скалы, меня охраняют, и потому все слушаются, но время утекает, слабеет их дух. Так жить, как мы, нельзя, Далер, одной войной и местью. Они устали от крови и стали, потому пьяным зельем заливают разум. Они ведь люди, а не звери, все мира хотят, построить дом, сеять хлеб, любить женщину, растить детей... Ежели в ближние дни не схватиться нам в битве с главным врагом, бунт случится в отряде. Пора заканчивать, Далер. Довершить возмездие, разойтись, отмыться и дальше жить.
- Я с тобой останусь, Демира, - решил он, - что бы ни случилось.
- Ну, и дурак, - заключила она.
- А если скажу, что идти мне некуда?
Демира остановилась, оглядела его. Говорит серьёзно, а в серых глазах лукавство проглядывает.
- Красивый ты до чего! - невольно вырвалось у неё. - Волосы, будто лён отбелённый! - Протянула руку, погладила его по виску, убрала за спину длинную прядь. - Боги с такой красотой рождаются! А ведь не врёшь, идти тебе некуда, - кивнула согласно, - но всё же есть один путь. Жрецом бы тебе стать, Далер, с твоим умом, с твоей холодной красотой и умением собой владеть. При храме жить лучше, чем в мире. Там просто и понятно всё, там нет боли, зависти и разочарований.
- И жизни нет, и нет любви! - заключил Далер. - Нет, в святилище пойду лишь тогда, когда ты меня туда приведёшь и рядом с собой жрецом возвеличишь.
- Не богохульствуй, балалай! - Нахмурила брови Демира. - В одном храме не можно служить мужчине и женщине! Мы близко уже к святому месту, - добавила, - а потому помолчи сейчас.
- В одном храме служить не можно, а с собой меня ведёшь, - не удержался от поддёвки Далер.
Она вздохнула только, но отвечать, спорить не стала. Он не подначивал её больше, молча поднимался с нею по бесконечным ступеням, ходил по обугленным коридорам, стоял у полуразрушенной колонны молельного зала, дожидаясь, пока она окончит молитву. И в святилище огонь потрудился в полную силу, ничего не оставил: ни человеческих останков, ни мебели, ни утвари, лишь чёрные камни мёртвых стен.
Демира сделала всё, что хотела, и они покинули опустошённый храм, оставив ветрам кружить облетевшие листья на его террасе да холодным дождям вымывать серый пепел.