Глава 30

Бунт

Слабый жар ещё возвращался к Булату. Демира ночью поднималась, поила его бабкиным отваром, но не тревожилась, знала, отступила хворь, не посмеет вернуться.

Тусклое осеннее солнце пролило слабый свет в горенку, прогнало из тёмных углов тени кошмарных сновидений и разбудило Демиру. Она тихонько выбралась из-под руки Халзана, осторожно сняла с себя растопыренную сонной ромашкой Булаткину пятерню, села на постели, посмотрела на спящих, безмятежных братьев. Такие меж собою схожие: смуглая кожа, резкие скулы, носы с лёгкой горбинкой, густые брови и ресницы – длинные, пушистые, загнутые. Чуть касаясь, Демира провела пальцем по щеке Булата – мягкой, нежной, как у девушки. Демира ровесницей ему приходилась, в один год с ним родилась – в год Быка. Халзан был старше брата на три года, а Хрюша почти на шесть.

Хрюша. Демира подавила невольных вздох. Никогда не отболит. Невосполнимая потеря, ничем её не перекрыть. И вот Булатка, раздолбай и весельчак, в полушаге от смерти оказался, уже дохнула в лицо костлявая, поцеловала ледяными губами в стрелы ресниц, опушила инеем. Чудом вырвали из морозных объятий баловня черноглазого, бабкиными заговорами да отварами и Светом, который не иссяк в последней храмовнице, теплился в сумраке колодца истерзанной души и воскрес в нужный час, хлынул, отнимая от небытия, возвращая к любимым.

Демира наклонилась и накрыла губами уста Булата, ощущая их мягкость, тепло и лёгкое дыхание дремлющих жизненных сил. Он, точно непогасший уголёк, спасённый от проливного дождя и стылого ветра, унесённый под крышу и прикрытый золою, дожидался мига, когда вспыхнет ярким пламенем.

Она перевела взгляд на спокойное лицо Халзана, отвела с его лба волнистую прядь волос, огладила тёмную жёсткую бороду, потянулась, желая поцеловать, но сильные руки опередили, сомкнулись на её талии, и смеющиеся глаза распахнулись ей навстречу.

- Халзанка! – выдохнула Демира, падая в его полный жизни и любви поцелуй.

Живы, живы, несмотря ни на что! Новый день дарован им – бесценный дар, - и спешить нужно, брать полными пригоршнями драгоценные мгновения, до дна из чаши жизни пить!

Халзан подвинул Демиру к краю кровати, чтобы не задеть спящего брата, скользнул ладонью под подол её рубахи, она рванула нетерпеливо завязки ворота, потащила с плеч рукава, освобождаясь от лёгкого покрова, прильнула к нему обнажённым телом, забираясь на него, забирая его силу и отдавая свою нежность легко и радостно.

Они помнили про Булата, боялись потревожить и стон блаженства гасили в устах друг друга. Потом Демира, рассыпанная звонкими, сверкающими осколками, обессиленно лежала на груди Халзана, унимала сорванное дыхание и возрождалась вновь в цельный, мерцающий тяжёлым блеском слиток металла.

Пальцы Халзана скользнули в её волосы, перебирая спутанные влажные пряди, и Демира вздохнула:

- В баньку бы. Не мылась же с дороги.

- К вечеру натопим, - обещал средний брат, - как дела справим. А тебе правда всё равно? –Отстранил её, приподнял над собою, требовательно вглядываясь в глаза.

- Что – всё равно? – не поняла Демира.

- Что Далер с этой умалишённой! – пояснил Халзан. Хотел сказать с лёгкой издёвкой, а не получилось, выдал свой страх, что уйдёт она к тому, с кем свет делила.

Но её ответ прозвучал спокойно, утешительно, прогнал сомнения.

- Правда всё равно. Даже хорошо, что Далер с Форелькой. Обо мне меньше думать будет, отеплиться в её объятиях.

- Да что вы, черти окаянные, спать мешаете! – заныл, просыпаясь Булат. – Пить дайте! Да встать помочьте, на двор мне надобно! Помираю, а они блуд чинят, подлые!

- Ах, ты ж мой привереда, вредник балованный! – Демира затормошила его, зацеловала. – Вставай, помогу!

Сошли вниз. Булата покачивало, одной рукой за перила цеплялся, другой за братово плечо удерживался, но на входе в трапезную отстранил Халзана, буркнул:

- Сам дотопаю, позорно на людях под ручки!

Демира лишь головой покачала:

- Иди, упрямец, не рухни только, до лавки дотелепай!

До лавки Булат доплёлся бледным бледнёшенек, тяжко дыша, в разом взмокревшей рубахе. Сел, отёр пот с лица, оглядел застывших в изумлении товарищей:

- Чё бельма повылупили? Думали, подохну? Обрыбитесь! – И показал увесистый кукиш.

- Чудо, и только! – молвил Мирон. – Ярёмка тож глазюку свою единственную открыл, и в полном разуме, всё соображает! Бабка-то – ведьма знатная! И внуча ейная! Небось, и мёртвых воскрешают!

Кабарга с Форелькой трапезничали у окна, Далер с ними сидел, а дальше место пусто было, разбойники стеснились, на полужопице угнездившись, локтями толкаясь. Освободили лекаркам полстола.

- Боятся рядом присесть, - пояснил Мирон, - ведьминой силы боятся. И Далерку теперь боятся, бают, что ведьмаком тоже стал, с этой белобрыской связамшись.

Далер спокойно хлебал мучную затируху, с улыбкой поглядывал на сидевшую напротив Форельку. А она на него не смотрела, ела, двигая ложкой, как во сне, медленно, размеренно. Лицо её ничего не выражало, розовые в утреннем свете кристаллики глаз ни на ком не останавливались, никого не видели, вглубь себя смотрели. Она не моргала даже, не вздрагивали пушинки белых ресниц. Точно статуя хладная сидела среди живых, пришелица с того света. Демире не по себе сделалось.

- Доброй раницы! – поздоровалась она с соратниками.

Те вразнобой ответствовали, желая атаманше светлого дня и долгого здравия. Далер повернулся тоже, сверкнул серебром взгляда, в котором тепло сейчас таяло, умиротворение.

- Здравствуй, Демира! С возвращением, Булат! И тебе не хворать, Халзан!

Средний брат кивнул, благодаря. А меньшой, приняв от Мирона ковш с водой и выпив половину, отёрся и спросил бесстыдно:

- И как оно с ведьмою, а, Далер?

Бывший оброчник поперхнулся кашей, закашлялся. Кабарга потянулась через стол, похлопала его по спине.

- Ишь, скабрезник, язык, что помело! – Погрозила кулаком задире. - Ступай, куда шагал, и обратно возвертайсь, возляжь! Отвара принесу тебе, а после уж и поешь!

- А что с ведьмой ему? - засмеялась Демира. - Он же сам ведьмак и всегда им был!

- Да ладно? – не поверил Булат. – Энтот-то малахольный?

- Точно так тебе говорю, - подтвердила она, - вон и Халзан подтвердит, потом расскажет, как тебя врачевали вчера. Так что помягче слова-то выбирай, а то как бы пожалеть не пришлось!

Булат оглядел притихших, настороженных разбойников, пожал плечами, не веря и веря.

- Да ну вас! – сказал, поднялся с лавки и потопал в нужник.

Демира сделала знак Халзану, он чуть заметно кивнул, встал и пошёл за братом.

- Добро, - согласилась Кабарга, проследив за ними взглядом, - а то брякнется где-нито. Слаб ишшо. Дни три тут побудем, - решила, обращаясь к атаманше, - пока оклемаются ладом твои болезные.

- Как скажешь, - не возражала Демира, - всё, что хочешь, проси, ничего не жалко. Спалось-то как вам, удобно? Может, надо чего?

- Чего мне, старой, надо? - Свела лохматые брови знахарка. - Сыта, одета, чего мне ещё? Холстин бы на новую рубаху, юбку пошить тож, вона, исшеркалась вся, скоро станет, что твоё сито. Шерсти, безрукавку связать, платок.

- Всё получишь, - обещала Демира. - А внучке твоей?

- А ей он, - Кабарга уставила в Далера узловатый палец, - всё, что потребно, даст. Вон, глянь на рожу евонную, сам не в обиде!

- Тебе ли, бабка, Булата за язык попрекать?! – рассмеялся Далер, поднялся с лавки, потянул за руку Форельку. – Сама метёшь, не спотыкаешься! Мы за грибами, Демира, доложился командующей. - Последние грузди идут, соберём, зима со дня на день ударит. Бабка, ты без внучки управишься?

- Управлюсь, ступайте! - отмахнулась Кабарга. – Форелька, осинных веточек наломай мне.

Блаженная не изменилась в лице, услышала ли, поняла, не разобрать по ней было, встала и пошла за Далером.

- Аж дрожь по хребту! – шепнул Буслай Корнилу. – Ни в жись не залез бы на такую!

- Дак сказала ж начальница тебе! – Корнил повернулся, постучал ему пальцем по лбу. – Ведьмак он! Она ведьма, и он ведьмак, вот и ладно им! Допёр?

Булат и одноглазый Ярём выздоравливали медленно. К ночи обоих лихорадило, к утру отпускало, полдня спали, маялись животом, долго донимала слабость, и дрожь из рук не уходила.

Булат ныл, бранился, просил то медовых пышек, то пирогов с грибами, то спинку ему погладь, то сказку расскажи. Всегда полный бьющей через край жизнью, он с трудом переносил вызванную хворью немощь, изводил домашних, выплёскивая на них обиду за вынужденное бездействие. Демира его придирки сносила безропотно, жалела от всего сердца, баловала, точно дитя. Знала: поправится, прежним станет. Живой, главное, живой, ушёл от смерти! А Халзан не сдержался однажды, допёк его меньшой братец, то жарко ему, то холодно, то открой окно, то закрой окно, подушка жёсткая, одеяло кусачее.

- Вставай и стели сам, поросёнок! – рявкнул в сердцах. – Ступай в сенник, набивай себе новую подушку! Надоел хуже комара пискучего, пуще коросты липучей!

Булат открыл рот, хотел отлаяться по привычке, да не посмел, буркнул что-то про себя, к стенке отвернулся и с головой накрылся. А утром поднялся молча, пока спали Халзан и Демира, и, когда проснулись они и сошли в трапезную, уж вытягивал ухватом из печи горшок с кашей, которую сам и сварил.

Кабарга с Форелькой у внезаконных больше недели прожили. На второй день, как болезные в себя пришли, выпал снег, и возвращаться в деревню нельзя было, след хорошо виден, выдаст ставку, дорогу укажет.

Знахарка за эти дни подлечила старые раны разбойникам. Беглые каторжане все скрипотой в суставах маялись, болями в хребтах, прострелами в поясницах, сказались годы тяжкого труда. И прочие отрядники тоже: кого чирьи мучали, кто по нужде ходил со слезами, кто застарелой простудой терзался, харкатину извести не мог. Одним позвонки на место поставила толковая лекарка, другим больные зубы вытащила.

Далер, как и прочие, выполнял привычную работу, а Форелька всюду за ним хвостом ходила, понимала, что нужно сделать, где подсуетиться помочь, но ни словечка за всё время не обронила и смотрела сквозь всех в никуда, будто никого не видела. Ночевала с ним только, бабка одна спала. К Форельке пообвыклись все, а всё же сторонились, побаивались и на Далера поглядывали с уважительной опаской.

- Дурни дикошарые! – бухтел Булат, поплёвывая сквозь зубы. – Я бы, не будь тебя, Демира, давно беляночку эту у твово писаря отбил! Тихонькая, послушная, мечта, а не баба!

- Иди, кто ж тебя держит! – беззлобно смеялась командующая. – Сначала тебе Далерка шею намылит, а потом Форелька хозяйство узлом завяжет! А потом уж я тебе отвешу и в постель к себе не пущу более!

- Я ж это! – пугался Булат. – Прикидываю тока! Чё сразу начинаешь?! Куда я от тебя, лучше тебя не сыскать! Демира! Ну, ты чё?! – И лез обниматься.

Халзан вздыхал, бормотал ругательство и возвращался к работе.

Спустя седмицу и пару дён, когда запорошил под вечер снег, засобиралась в обратный путь Кабарга. Ведьмак новооглашенный в провожатые подрядился, к нему Демира ещё двоих мужиков приписала. Путь до деревни не близок, в дороге всякое случиться может, одному небезопасно. А в последний момент и сама решилась сопроводить.

Все вышли во двор проститься со знахаркой. Благодарили, хорошей дороги желали.

- Бабка, ты не обижайся, если что не так. - Булат подошёл к старой лекарке, поклонился. - Век тебя не забуду!

- Ей обязан будь! – изрекла Кабарга, указуя кривым пальцем на Демиру. – Она тебе дорогу жизни освещает! И он, - вскинула острый подбородок, кивнула на Далера, - отражение света её!

- Ступайте с миром! – пожелал и Халзан доброго пути.

- Сами с миром оставайтесь! – от сердца взмолилась начальница. – Чтоб вернулись мы, и ладно всё было! Чтобы этот свербигузок ничего не вытворил, смотри за ним! – наказала среднему брату.

- Сама ты ветрогонка! – показушно обиделся Булат.

- Всё, стронулись, отворяйте калитку! – велела атаманша.

Булат метнулся к ней и сунул в руку горстку сушёной вишни. Демира молча приняла подношение, но он успел ухватить наполненный теплотой её взгляд и улыбнулся, как всегда ей улыбался, так же тепло, от всего сердца.

- Веди себя хорошо! – напомнила напоследок командующая.

Булат сдвинул брови, оттопырил нижнюю губу, поднял два пальца, коснулся лба, отвёл в сторону, салютуя, и закрыл за Демирой тяжёлый железный засов.

Происшествий в пути не случилось. На полдороге до деревни попрощались со знахаркой и её внучкой. Форелька и при расставании смотрела на Далера так, будто не видела. Иней намёрз на её белых ресницах, крупные снежинки таяли, растворяясь в молочной кипени волос, платок сполз на затылок. Далер подтянул край, закрыл ей голову и лоб, увязал под подбородком концы и упрятал под доху. Форелькин далёкий взгляд не коснулся его, в свете луны глаза её сияли чёрными алмазами, оправленными в серебро ресниц и ничего в тёмной глубине не отражали.

Отчаявшись увидеть в них хотя бы проблеск живого, человеческого, Далер наклонился и коснулся губами её век. Не дрогнули снежные стрелки, не изменился отрешённый, в бездну иных миров погружённый взгляд. Она моргнула, повернулась и зашагала за бабкой своей, и свежий снег крепко и хрустко заскрипел под подошвами её башмаков.

Назад возвращались, стараясь ступать в старые следы. Снег падал крупно, ровно, мерно, скрывал от приметчивого глаза тропу. Ночь выдалась тихая, тёплая, и луна светила с материнской заботой, мягко, ласково, указывая дорогу, но не выдавая путников.

- Демира! – Далер не выдержал, окликнул идущую впереди командующую.

- Чего тебе? – отозвалась она, не оборачиваясь.

- Ты ни словом со мной не перемолвилась за эти дни, - упрекнул он.

- Ты ж видел! – с досадой напомнила она. – Что делалось! До разговоров ли?!

- Тебе правда всё равно? – Далер хотел спросить спокойно, а не получилось, дрогнул голос, выдал.

- Всё равно – что? – с усталым равнодушием уточнила Демира.

- Да что с Форелькой я! – Он ускорил шаг, поравнялся с ней, заглядывая в лицо.

Она остановилась, отряхнула рукой морозь с капюшона плаща.

- Правда всё равно, - ответила, - твоя жизнь, твои правила. Или что, Далер? – усмехнулась безжалостно. – Я её под тебя подложила, чтобы ревновать? У меня полно дел, чтобы не беситься со скуки!

- Правда всё равно, - тоскливо повторил он. - А ушёл бы я с ними сейчас? Остался бы жить в избушке знахарки, и боги в помощь нам!

- Так я рада была бы, Далер! – Она даже руку к сердцу прижала, подтверждая горячую искренность слов. – И что с того, что скорбная Форелька? Молчаливая жена – сокровище! А бабка научила бы тебя ремеслу лекарскому! Жизни спасал бы, доброму делу служил! Только не уйти, - покачала головой с сожалением. - Выдашь себя с головой, и их под костёр подставишь!

- Всё равно тебе, - с тихой яростью проговорил он, - плевать! Форелька, да хоть кикимора болотная! А тогда светом целовала меня! А теперь всё равно тебе!

- Уймись! – Демира посмотрела на идущих впереди Йохима и Жменю и, убедившись, что далеко отошли, не оглядываются, не увидят, не услышат, шагнула к Далеру, схватила за ворот дохи, тряхнула. – Мне нет дела, кто с тобой! Живи свою жизнь!

- Как? – Он вцепился ей в плечи, развернул навстречу лунному свету. – Как жить, как быть с другой женщиной, когда тебя люблю?

- Да как хочешь! – отрезала она и отбросила его руки. – Справишься, если достоинство имеешь! Не справишься, туда и дорога тебе! К слабым нет во мне жалости! Идём! Отстали от своих!

- Ведьма ты светопожарная! – Далер плюнул в снег. – Всё сердце мне выжгла! Смотри, ведьма, как бы на тебя твой огнь не оборотился! Как бы тебе не гореть так, как я сейчас!

- Кляни-кляни, - отмахнулась она. - Говорить – это бесплатно!

- Попомни мои слова! - Мёрзлая сталь застыла в его серых глазах.

- Ещё луну призови в свидетели! – присоветовала Демира и поспешила за ушедшими далеко товарищами.

В ставку воротились до полуночи. Разбойники не спали, сидели в трапезной. Поприветствовали пришедших. Мирон щедро разложил ещё тёплый кулеш по мискам, пригласил к столу, медовухи ендову поставил.

Демира сбросила доспехи, первая приложилась к чаше, передала Далеру. Зачерпнула сытно сдобренное салом варево из проса с репой, оглядела молча смотревших на неё товарищей, принялась есть.

Ендова обошла запоздавших трапезников, опустела, и Мирон опять наполнил, протянул атаманше. Демира, поймав уже первый хмель на пустое брюхо, чашу не отринула, ещё припила, закусила хлебом, дохлебала кулеш.

- Говорите, - потребовала, - что сволоклись, спать не ложитесь? Что сидите, будто языка лишившись? Что гнетёт? Не томите, выкладывайте.

- Когда квитаться пойдём, командующая? – отважился спросить, что на умах у всех было, Буслай. – За Михана, Подара и Кляпа, за Булата и Ярёма, что к богам едва не отправились, за коней потравленных?

- Весной, - ответила Демира, обтёрла ложку последним кусочком хлеба и кусочек тот съела.

И без того за столом тихо было, а теперь, когда она крошки в ладонь сметала, так не слышно стало и вздоха. На миг лишь. А потом загудела трапезная разноголосым ропотом.

- Как - весной?

- Зима ж только зачалась, весна не близко!

- А зимой-то что, руки сложа сидеть будем?!

- Нечто не поквитаемся?!

- До весны что же, попустим им?!

Демира оглядела растерянных, раздосадованных её решением товарищей и хладнокровно обронила:

- До весны попустим!

- Да ты что, командующая! – Вскочил из-за стола Буслай, рванул ворот рубахи, будто воздуха ему не хватало.

- Да за зиму их перещёлкать сколько можно! – вскипел и Корнил.

- Ты сейчас шутить изволишь, атаманша? – Нехорошо прищурился Силан, коренастый, всегда сердитый мужик со шрамом на лбу. – Скажи, что пошутила, что зиму сиднем просидим?

- Не до шуток мне, - устало отозвалась Демира, снова прикладываясь к ендове с медовухой. Отпила, утёрлась рукавом, оглядела вразнолад гомонящих разбойников. - Расходитесь! – велела. – Спать всем!

- Что удумала, обскажи! – потребовал Силан.

- Завтра! – отрубила она и обратилась к Далеру: - Карту нарисуешь?

Он кивнул.

- Сейчас! – рявкнул Силан. – Сейчас скажи!

Его поддержали, ропот усилился. Многие с мест сорвались, стояли напряжённые, измученные бездействием и неизвестностью, жадно требовали ответа.

Мирон растерянно оглядывался. Раскол хлопал короткими редкими ресницами, тупой, исполнительный, не понимал, почему дружки разгалделись, чего хотят. Никлас, недавно из опалы начальственной вышедший, сидел тише воды, в плечи голову утянув.

- Вы чё, мужики, вы чё?! – бормотал услужливый Йохим.

Каторжане беглые, последними к отряду примкнувшие, волю голосу не давали, ума хватало на рожон не лезть, не разобравшись. Оглядеться стоило.

Впервые слову командующей восперечили, не подчинились беспрекословно. Один смутьян посмел против молвить, а за ним другие подтянулись. Не хотели её дальше слушать, не верили ей. Имя Хрюши больше не охраняло её, не давало весомости. И грозный облик братьев прежнего атамана, что стояли побледневшие, слова не произнося, за спиной Демиры, не сдерживал протестующих.

Жажда мести иссушила их, нетерпение лишило трезвой расчётливости, толкало на безумные поступки.

Неумолимо приближался, сгущался, готовый разразиться народным гневом, мятеж.

- Ты кто, чтобы требовать от меня слова здесь и сейчас же? – бросила атаманша Силану в лицо. – Сказано тебе: завтра узнаешь! Проваливай с глаз, говорлив больно стал! И радуйся, что устала я с дороги! В караул с утра встанешь, голову остудишь!

- Сейчас скажи! – с ещё пущей решимостью повторил дерзкий разбойник. – Мы будем зиму сидеть тут, не воздав по заслугам обидчикам? Без ратных дел, без выпивки, без баб, потому что ты так велишь?

- Без баб? – Сузились чёрные глаза Демиры. – Без баб тебе печально? – медленно повторила она. – Кому ещё без баб печально зимовать? – спросила, обведя тяжёлым взглядом разбойников, всматриваясь в каждого.

- Дак, командующая... – тушуясь, опуская долу очи, пробормотал Буслай, - дак худо нам без баб-то...

- Худо! – поддакнул и Корнил.

- Ты вон! – собой не владея, проорал Силан. – С ними вон! – показал на Булата и Халзана. – Энтот! – Махнул рукой на Далера. – С ведьминой внучкой! А нам как?

- Ой, ду-ра-ак! – выдохнул как выплюнул доселе молчавший Булат. – Это ты зря сказал!

Халзан, подобравшийся как зверь перед броском, лишь дышал часто и коротко, раздувая ноздри, но ничего не сказал за всё время перепалки.

- Бабы, стало быть, не хватает вам? – Бледная как нежить Демира, поднялась из-за стола, переступила через лавку.

Скинула сапоги, рванула через голову рубаху, стащила порты, спеша, топча ногами. Перебросила вперёд косу, в которую теперь вплетала и отросшие справа пряди, полукругом ведя по затылку. Халзан к ней было кинулся, да застыл на месте, не осмелился остановить.

Будто волна на скалу налетела и разбилась об неё, отхлынула назад, так и разбойники подались вперёд, протянув руки, как слепые, и отшатнулись. Единый протяжный полустон-полувыдох пронёсся по трапезной. Потому что в первый миг не поверили тому, что увидели.

Их атаманша стояла перед ними босая и голая, свободно опустив красивые руки, смотрела, не мигая, и в её чёрных глазах на белом бескровном лице горел нечеловеческий, потусторонний огонь. В людском взгляде не увидишь такого. Так смотрит, вжигаясь в твой разум тот, кто преступил черту, зашёл в загранье, кто видел маску смерти и перед кем в последний миг небесный страж захлопнул врата вечности.

Но не в глаза Демиры смотрели разбойники. Их взгляды прослеживали путь завитков и стрелок в цветах и солнечных лучах, спускающихся с её груди через живот на крепкое круглое бедро. На белизну плеч её глядели с голодной жадностью, на ноги, стройные, длинные, точно резцом скульптора высеченные в мраморе, на треугольник тёмных волос внизу живота. Для этих отверженных, внезаконных, гонимых и скрывающихся людей всё в этот миг утратило смысл, перестало существовать. Была только она, её красота, её плоть, только она – женщина, величайшая власть и бездна падения, безупречная святость и грех распутства, чистейшая радость и неизбывная печаль. И каждый, чья рука долгие дни баюкала рукоять меча, хотел, чтобы ладонь вспомнила, каково это – лечь чашкой на женскую грудь, чуть сжать пальцы, ощутив её нежную упругость, отпустить и снова сжать.

И опять поднялась, взметнулась волна, но прошла ровно шаг и снова отхлынула, теперь разбившись о её взор, полный испепеляющего презрения и чёрной ненависти. Вперёд качнувшись, разбойники отступили назад, отброшенные, пронзённые острыми копьями её взгляда. И тогда она заговорила:

- Я готова утолить огонь каждого, кто победит меня в честном бою! – Прошла к лавке у печи, куда сбросила свои доспехи, взяла меч, с лёгким звоном вынула из ножен и повернулась к оцепеневшим товарищам. – Кто первый? – спросила, поднимая грозное оружие.

- Чё застыли? – издевательски усмехнулся Булат. – Нет желающих опозориться? Условия неподходящи? Или вспомнили что? Може, как она государевым солдатам носы отсекала? Или как промеж ног топором рубанула тому вымеску в трактире Яниса? А може, тот разок на память пришёл, когда на облаве чуть не пополам мечом развалила воина, что поболее тебя был, Силан! Или ещё что, а? Псы помойные! – Он встал перед Демирой, закрыл собой. – Вы на кого свои хвосты облезлые подняли? – уронил презрительно. - До вас не допёрло ещё, что она не из тех, кто чьи-то прихоти справляет? Что не её – она выбирает!

И Халзан приблизился, накинул на плечи подруги плащ, запахнуть хотел. Она мягко отстранила его руки, шагнула к разбойникам, что так и глазели на неё, не в силах оторваться. И Далер смотрел тоже. Но другое в его взоре читалось.

- Что? – холодно улыбнулась Демира. Бледность сошла с её лица, румянец вернулся, порозовели щёки, но взгляд оставался прежним, тянущим в густую бездну мрака. – Меча моего убоялись? Но у меня и другое оружие есть. Никогда прежде вы его в бою не видали. А весной, как снега сойдут, увидите.

Она ослепительна была сейчас в своей красоте и силе духа, неумолимая, как само возмездие, праведная, как честный суд, и никто не посмел усомниться в сказанном ею.

- Обо мне говорят, будто я продала душу самой Смерти, - роняя камни слов, негромко произнесла Демира. - Но не все человеческие колосья сложены к её ногам, жатва только началась. Вы алчете женщину? – Она приблизилась к разбойникам, остановилась на расстоянии протянутой руки. Плащ скользнул с её плеч, упал на пол, вновь открывая на обзор белизну тела, расписанного синими узорами. - Ваша жажда, ваша мрия – женщина? – с ледяным презрением уточнила командующая. - Глупцы! Истинно мудр тот, кто отказывается от плотских утех ради б ольших наслаждений! – Она оглядела разбойников, которые теперь опускали глаза, стыдясь встретиться с нею взглядом. - Ради познания своей смертной или, быть может, бессмертной сущности! – продолжала Демира. - Ради мига, когда свет жизни сменяется вечным мраком! Ради крови и стали! Ради веры, что сам Арес вложил в твою руку меч, а Афина Паллада закрыла щитом от вражеских стрел! Ради власти над бытием твоего недруга! Ради возможности противостоять беззаконию и творить справедливость! Знаком ли вам вкус свободы? – Она сомкнула пальцы на лезвии меча, провела вниз, и кровь потекла по острию клинка. – Когда не убоишься ни боли, ни смерти, лишь тогда способен познать жизнь! – Демира раскрыла окровавленную ладонь, сжала в кулак и тряхнула, распустив пальцы и окропив серые доски пола алыми брызгами. – Тот, кто властен над собственной плотью, властен и над жизнью, и над смертью! Тому дана радость великих побед! Он получает самые дорогие сокровища и самых прекрасных женщин! Они добровольно восходят на его ложе, потому что выбирают сильнейших!

Ты сказал, Силан, что я с Халзаном и Булатом? – напомнила она. – А Далер с ведьминой внучкой, так?

Только что дерзкий бунтарь сейчас лишь пробормотал невнятное, отводя взгляд в сторону.

- А почему, Силан? – Демира шагнула к нему, дотронулась до лица, приподняла за подбородок, измазав своей кровью, заставила смотреть ей в глаза. – Почему я с братьями прежнего атамана, а ведьмина внучка с Далером, ты не догадываешься? – повторила с тихим придыханием, провела пальцем по его щеке, оставив багровую полосу. - По выбору сильнейшего! – сказала как отрезала. - Ведьминой внучке нужен был источник Света! Мне нужен был человек, который смотрит моими глазами, слышит моими ушами, чувствует моим сердцем! Умён, рассчётлив и бесстрашен, мне под стать! Может быть, ты такой человек, Силан? – спросила, пристально вглядываясь в его лицо. - Или, может, ты Светом помазан, Светом и владеешь?

- Я стану таким человеком, командующая! – Разбойник пал на колени, приложил руку к сердцу, скрепляя горячую клятву.

- Стань! – Демира коснулась окровавленным мечом его склонённой головы. – И, если ты превзойдёшь их в силе, уме, хитрости, ловкости, расчётливости, наблюдательности, - кивнула в сторону Халзана и Булата, - я сама приду к тебе, как пришла к ним! Завтра, - добавила, обращаясь к товарищам, - я объявлю вам план кампании. Грядёт великая битва! Скалы падут в бездну огня и иссушат реку, и моя рука низвергнет тот пламенный поток! Но всему свой час! А пока всю долгую зиму вы будете сидеть здесь. Ни один не выйдет на дорогу и не остановит ни одной телеги, ни одного всадника. Пусть Аль Магруф и псы его думают, будто мертвы мы все, потравленные вином. Будем довольствоваться теми запасами, что есть. Сочтём и по уму поделим, чтобы хватило до тепла. Медовуху и вино пить без меры больше не дозволю! И всякий день ратные познания укреплять будете! Сама с каждым сражаться стану! Чтобы к весне о ваши мускулы тупилась сталь клинка! Чтобы движеньем ветер обгоняли! Ни малейшего неповиновения не потерплю! Впредь говорить с нарушителями, как сегодня, не стану, сразу выпущу кишки, ибо глупец – и так не жилец! Я всё сказала, и несогласные могут выйти сейчас ко мне и помериться силой, если слово моё противно вам! Есть такие?

Разбойники стояли, опустив головы, общим молчанием признавая правоту и верх атаманши.

- Расходитесь! – велела Демира, взяла лампаду и пошла к лестнице, но на ступенях остановилась, обернулась, бросила конюшему: - Мирон! Горшок с топлёным жиром выстави им, а то ладони изотрут, этот день вспоминаючи!