Глава 37

Дар жизни и странное пророчество

Пробудился Далер поздно, хлопцы уж оттрапезничали. В одиночку похлебал жидкую холодную кашу, вышел во двор, пошатался неприкаянным, пошёл к воротам и там увидел братьев, сменившихся с дозора, и Демиру, пришедшую их встречать. Она равнодушно кивнула ему, будто не звала на сеновал прошлой ночью. Братья вслух поздоровались, спросили, куда собрался.

- Форельку навестить, - ответил Далер. Он только сейчас это придумал, когда посмотрел, как привычно, покойно обнимает Халзан Демиру за талию, а Булат так же привычно держит за руку, поглаживает её тонкое загорелое запястье. - И бабку, - добавил, поняв, что сказал.

- А что же с пустыми руками идёшь? – насмешливо улыбнулась командующая. – Вернись, соберём гостинцев. Я с тобой пойду.

- На хрена? – тут же взвился Булат. – Свечку подержать малахольному, чтоб не промахнулся?

- Не твоя забота, - отрезала Демира, - мне поговорить с Кабаргой надо, - всё же снизошла до объяснения. - Вы спите с дозора, - велела. - К вечеру вернусь.

- Ловко ты придумала, Демира! – показушно обиделся Булат. – А нас кто приспит?

- Топай, кобель! – толкнул его в спину Халзан. – Всё тебе мало! Дай ей передышку тоже! Вчера, пока подушки... – И осёкся, прикусил губу, перехватив взгляд Далера и всё понял, цыкнул сердито, мотнул головой, словно спрашивая, зачем пошёл, зачем смотрел?

- Чё, какую ей передышку? – надул губы меньшой, ничего не замечая. – Она сама кого хочешь загонит! Вон вчера дак...

- Рот закрой! – равнодушно обронила Демира. – Ложись и отсыпайся! Халзан, погляди, чтобы дурака не валял. И не напивайтесь! Далер, в амбар ступай, мучицы отсыпь, масла криночку возьми, ветчинки, мёду. Посоображай, чего ещё. Халзан, - кивнула старшему брату, - сходи с ним. Когда последний раз до бабки ездили, в том месяце ведь я хлопцев посылала? – спросила себя. – Ступайте, - повторила, - я коней оседлаю покамест. Булат, поможешь мне? Ну чего ты? Чего? – Она почувствовала, как его пальцы теребят поясок её рубахи, обернулась.

Первый в отряде задира и баламут, первый же бесстрашный до безрассудства воин, ничего святого в душе как будто не имеющий, он на всё смотрел с безжалостной насмешкой и ничто, казалось, не способно было выжать слёзы из его красивых глаз. А только Демира знала его настоящего. Того Булата, который опустил лук и не стал стрелять в зайчиху. Который подснежники принёс из леса и посадил на Хрюшиной могиле. Который указал ей верный путь, чтобы им объединиться, укрепиться и устоять. И странные эти узы, наперекор супружеским, священным и понятным, держали их накрепко, оставив людьми, хоть и давно преступили они все законы человеческие.

Не та любовь была меж ними, что соединила Демиру и атамана, другая. Но любовь – это когда вместе не больно. Это она знала твёрдо. И с братьями рядом ей не было больно, не было страшно, не было тяжело, а было тепло и покойно. И плевать она хотела, что союз их чуждым и греховным видится для простых людей, не познавшим того лиха, что ей довелось познать.

Булат смотрел на неё и улыбался. В который раз залюбовалась Демира его красивым лицом, чертами, будто прорисованными тонкой кистью живописца. Вспомнила, как впервые увидела его, когда вошла в трактир Яниса, как ослепила её белозубая улыбка дерзкого парня, какой резкой показалась его красота. Его глаза смеялись весело и зло, сияли живым неукротимым огнём среди тусклых сумрачных разбойничьих рож. Его не смутил меч на её перевязи, но, услышав, как она назвала себя, он молча шагнул в сторону, уступая ей дорогу.

Она сразу тогда, безошибочно определила в нём человека близкого ей по духу, а потому и понимала: не отступится Булат, покуда не добьётся её благосклонности. Он оказался умнее и порядочнее, чем показалось ей поначалу, достойно принял её выбор и своё поражение.

Почему она вспомнила эту первую их встречу? Начало всегда вспоминается перед концом! Стужа дохнула в спину Демире, даром, что жарко было, вчерашний дождь лишь на короткие часы охладил горячую землю.

Булат, как и большинство отрядников, по лету чисто брился, и без бороды и усов его молодое лицо совсем юным смотрелось, если бы не то выражение в хищном прищуре глаз - привычное, затаённо-пугающее, выжидающее, как у зверя на облаве. Но когда он на неё смотрел, оно исчезало, таяло в кипении неизбывной нежности.

Почему память подбросила ей тот первый день? Она тряхнула головой, отгоняя суеверный страх, протянула руку, коснулась его щеки, дотронулась до длинных, загнутых ресниц, обожглась губами о его горячие губы, ринулась в его жадный поцелуй, как в надёжный схрон бросаются, прячась от неминуемой беды.

Булат прижал её к себе так крепко, как никогда не обнимал, ей стало трудно дышать, она задыхалась в безумном, отчаянном поцелуе, и душа её кричала: «Держи меня крепче! Ещё крепче! Не отпускай! Только не отпускай!»

- Чё вылупился? – одёрнул Далера хмурый оклик Халзана. – Шагай, покуда штаны не обмочил!

Зачем-то же оглянулся них бывший оброчник, идя к амбару следом за старшим ближником атаманши. И увидел то, от чего ужас сковал тело, вбил ноги в землю. Демира и Булат слились в тесном объятии подобно суккубам, выпивающим души друг друга. Как тогда, на руднике, когда не сговариваясь, едино двигались в странном танце под слышимую только ими музыку смерти.

Но лишь мгновение видел это Далер, а потом Булат и Демира тиски объятий ослабили, сталь их мускулов вновь обросла живой плотью, опустошающий поцелуй сменился наполняющим. Перед взором бывшего оброчника предстали ненасытные любовники, сгорающие в огне неутолённого желания.

Далер зажмурился, мотнул головой, стряхивая морок, и поспешил следом за Халзаном к амбару. Собрали снедь, поклали в мешки, пошли к конюшне. Уже оседлали, должно быть, коней Булат и Демира.

Халзан замешкался, на ходу мешок потуже перетягивая, и Далер вперёд него прошёл, распахнул воротину конюшни, вступил с яркого света в жаркий сумрак и шага три сделал, прежде чем остановился как вкопанный, оглушённый тяжёлым дыханием Булата и тихим, таким знакомым и понятным вскриком Демиры. А после на мешках с овсом увидал белеющие силуэты их обнажённых, переплетённых меж собою тел. Ругнулся Далер, опрометью выскочил из конюшни, подгоняемый бесстыдным смешком атаманши и развязным хохотом неукротимого её дружка.

- Обожди! – выбросил вперёд руку, останавливая Халзана. – Не ходи туда!

- А чего? – не понял тот.

- Да они там...

- Да холера ж ты семибатюшная! – с досадой плюнул старший брат под ноги, растёр сапогом. – Нашли же время! Э! – крикнул, не стыдясь потревожить их уединение. – Что, припёрло вас? Не достало моченьки дождаться ноченьки?

- Не ори-и-и, - низко, тягуче отозвалась через открытую дверь Демира.

- Да мы всё уже-е-е, - поддакнул разомлевший Булат.

На ходу подтягивая порты и опоясываясь, они вышли из конюшни, осовело посмотрели на Халзана и Далера, переглянулись и залились хохотом.

- А коней-то! – показал назад Булат.

- Ага! – кивнула Демира.

- Вы малахольные или как? – нахмурил брови старший брат. – Ну опездал этот - ясен-красен! – сокрушённо махнул рукой. – Но ты-то, начальница! Тебя-то чего несёт? Ладно, мы зашли, а если другой бы кто увидал?

- Не увидал же! – беспечно отозвалась она.

Халзан лишь вздохнул.

- Коней седлайте! – буркнул, но сердитость его больше напускной была, нежели подлинной. – Мне за вас, что ли, это делать? Один блуд на уме!

- Ой, не рычи! – Демира шагнула к нему, потрепала по волосам. – Сам-то как будто не! – подмигнула, обвивая руками его плечи, потёрлась щекой о его щеку. - Забыл, как давеча в бане печь перекладывали?

- Коня седлай! – Халзан перехватил её руки, толкнул легонько.

- А чё, когда это было? – заинтересовался Булат, подтянул к себе Демиру и вытащил запутавшуюся в её волосах овсяную чешуйку.

- Ты в дозоре стоял! – нехотя пояснил брат, недовольный, что Далеру приходится слушать то, что его не касается. – Иди давай! Седлай коня!

- Да идём мы, идём! – Булат догнал Демиру и ущипнул её за ляжку. Она по-бабьи взвизгнула, пихнула его в бок, он её ответно пихнул, так и ввалились в конюшню.

- А ну стой, полудурок! – рявкнул Халзан. – Выберись оттуда! Сам оседлаю! Тут жди!

- Что, - уронил Далер насмешливо, - боишься их одних оставить?

Старший резко обернулся, выцедил снисходительно:

- Ты до своей бабы доехать по светлу хочешь? Или на нас поглядишь и хватит с тебя? Мне так-то даром не сдалось в дорогу её сбирать! – добавил ехидно. - И спешить мне некуда, с дозора только сменился!

Далер ничего не ответил, в глаза Халзану смотрел, и тот не отводил взгляда, потом усмехнулся краем губ и зашёл в конюшню.

Наконец, собрались. Демира простилась с братьями, пообещала вернуться засветло, сели на коня и вскачь пустились. Доехали быстро, спешились, коней обтёрли, оставили на полянке траву пощипать, мешки взяли и зашагали к домику Кабарги. Наполовину избушка, наполовину землянка, она стояла в сухом месте. Подле под навесом из берёзовых веток устроился крепкий ещё стол-пень, лавка была излажена из двух тонких брёвнышек, и чуть поодаль тлели уголья на обложенном камнями очаге – летнем бабкином куте.

На верёвице меж двух деревьев сохли старые, но крепкие ещё юбки.

- Демира, - Далер тронул атамншу за локоть.

- Чего? – Она обернулась, думала, что-то важное скажет, а он захлестнул её горькой истиной, как грязной тряпкой. - Не вышло из тебя бы жрицы Солнца, - заявил. - Норов не тот.

Она задохнулась от обиды, отступила назад, отброшенная его словами, а потом шагнула вперёд, упёрла руки в бока, как деревенская баба в начале перебранки, и бросила ему в лицо:

- А тебя, святоша, заботит, что природа человеческая во мне столь громко говорит? Думаешь, не удержала бы я её порывы, не справилась бы? А теперь-то всё сложилось как нельзя лучше, беречь себя ради великого удела мне не нужно! Брать плотские радости сполна разрешено, полными вёдрами черпать! А может, Далер, мне «спасибо» сказать насильникам моим, что верный путь указали?

- Что ты, Демира, что ты! – испугался он своих слов, ревностью исторгнутых. – Не то хотел я сказать! Не то!

- А что же? – Её глаза горели чёрными провалами на бледном лице. – Что через край сила твоей жизни хлещет! – поспешил объяснить Далер. - Что мало братьев тебе! Вот и меня звала минувшей ночью!

- Да на кой чёрт ты мне сдался, дурак! – презрительно скривила она губы. – Минутной слабости поддалась! Тут ты прав: буйная кровушка взыграла! Не подумавши, брякнула! А что ты дать-то мне можешь? – рассмеялась зло она и презрительно. - Праведник сраный! Да равняться ли тебе с братами? Они пепел в моей душе живой водой заливают! Я с ними войну забываю! А ты! Никогда не понимал меня! Учила тебя, дурака, учила, а бестолку всё!

- И вправду, не понимаю, - со вздохом согласился Далер. – Проворонил за гордыней чистую радость! Сам себе враг! В другой раз позовёшь, уж не откажусь!

- Не будет другого раза! – отрезала Демира. – Ступай к Форельке своей! Ей и радуйся!

Отворилась дверка избушки, и вышла Форелька, точно услышала. С пустым ведром – не к добру примета. В одной исподней рубашке и нижней юбке. Жарко, да и кого ей тут в лесу стыдиться? Далер виделся с нею больше месяца назад, а Демира и того больше. Форелька нетерпеливо переступила босыми ногами, наклонилась, поставила ведро наземь, а когда выпрямилась, и Демира, и Далер укрепились в том, что по первому взгляду не показалось им – из-под пожелтевшей, исстиранной исподней юбки остро торчал вперёд Форелькин живот. Она заулыбалась Далеру, протянула к нему белые руки.

Скрипнула дверь, выпуская наружу Кабаргу, и так же скрипнул её насмешливый голос:

- Чего зенки таращишь? Не узнаёшь?

Демира отступила назад, натолкнулась спиной на берёзу, оперлась о неё и принялась хохотать, запрокинув голову, пронзительно и отрывисто, точно нарочно, старательно выбрасывая из груди пугающий, визгливый смех.

Потом они сидели у пня-стола под навесом, пили холодный квас. Форелька приникла к плечу Далера, но опять ушла в свои миры, в никуда смотрела. Он держал её ладонь в своей, бездумно перебирал тонкие белые пальцы, и всегда спокойное его лицо выражало полнейшую растерянность.

Демира сидела напротив на березовом чурбаке и, навалившись локтями на стол, переводила взгляд с Кабарги на Далера, с Далера на Форельку. Бабка степенно угощалась ветчиной, помакивала в квас сухарик и не торопилась рассыпаться словами.

- Ты как проглядела-то, лекарка? – бросила ей горький упрёк Демира. – Или извести не получилось?

- А я не пыталась, - невозмутимо отозвалась Кабарга, - ведунья родится, большого ума будет! Как руку поднимать на дар такой?

- Дитя безвинно, - со вздохом согласилась Демира. - А упредить-то нечаянную радость можно же было!

- Я давала Форельке ивовый лист, - пожала острыми плечами бабка, - а только, если человек хочет жить, всякое знахарство бессильно.

- Башкой думать надо! – разозлилась атаманша. – Я с двумя мужиками живу и ничего, пузо до сих пор не отрастила! С похотью своей козлиной управиться не можешь, а смеешь в мою сторону рот открывать! – окрысилась на Далера. – Мои меня берегут! А ты кому напаскудил? Убогой! Какая мать из неё? А бабке дитё поднимать откуда силы доставать?

Он хотела сказать, но она руку вскинула, останавливая, не давая ему слова.

- Ответишь сполна за содеянное! – припечатала. – В крепость их заберём, и будешь Форельке мужем по чести, а ребёнку отцом! Когда рожать ей, Кабарга? Зимой?

- Как Морана утвердит землю и снегами укроет, - согласно кивнула бабка. - А только в орду мы твою нипочём не пойдём! Суетно там, - пояснила, - а мы к тишине привыкшие.

- Тогда жеребца этого к себе берите! – предложила Демира.

- На кой? – ощерила в улыбке морщинистый рот Кабарга, показала кривые жёлтые зубы. – Кормить ещё коня! Сдалось бы нам! За зиму сожрёт телегу, а насерет обоз! – И залилась сухим, каркающим смехом. – Живите, как жили, - подвела, - пускай приходит, навещает, с дитятей водится. А насовсем не надо. И так невелики хоромы, ещё он смердеть будет!

- Ладно, - хлопнула по столу Демира, - разберёмся.

- А ты-то зачем заявилась? – перевела разговор на неё старуха. – Спросить чего хотела? Вижу ведь, неспроста сюда шла.

- Про друга узнать бы, - не запиралась атаманша, - ты можешь посмотреть, где он, жив ли? Давно расстались.

- Форелька хорошо видит, - ответила бабка, - только не можно ей сейчас в чужие судьбы смотреть, новую жизнь созидает. Я хуже, но, мабуть, что и разгляжу. А чего тебе приспичило? Предчаянье дурное?

- Пожалуй, нет, - поразмыслив, вслушавшись в себя, ответила Демира. – А только душу хочу успокоить, что всё хорошо у него.

- Ну, погляжу, попробую, - снизошла Кабарга и встала. – Обожди тут, - велела, - как приготовлю всё, кликну.

Форелька вздрогнула, выходя из своего оцепенения, повернулась к Далеру, взгляд её стал осмысленным, она взяла его за руку и приложила его ладонь к своему животу. Демира резко поднялась и пошла туда, где оставила коней, сводить к ручью их, напоить, если сами ещё не отыскали воду.

Потом в душном сумраке избушки она стояла и смотрела, как бабка капает из бутылки тёмное зелье в лохань с водой, бормочет что-то, водит над посудиной скрюченными руками. Огоньки лампадок отражались в воде, Кабарга долго вглядывалась в них, потом распрямилась и изрекла:

- Вора твоего и лопатой не убить. Долгую жизнь проживёт, одной дорогой пойдёте.

- Я с ним останусь? – затаив дыхание, спросила Демира.

- Нет, - равнодушно отозвалась Кабарга и задула огни.

- А с кем? – Демира схватила её за плечи, развернула к себе, взглядываясь в цепкие чёрные глаза. – С братьями?

Знахарка не ответила.

- С Далером ли? – продолжала пытать Демира. – Но с ним как? Как с ним теперь?

Кабарга молча отстранилась, взяла лохань и пошла к двери.

- А с кем? – вскричала Демира. – Что ты знаешь, ведьма? Что ты молчишь?!

Старуха обернулась на пороге, пронзила её черными копьями взгляда и прокаркала свой приговор:

- Ни с кем из мужчин тебе не быть! Твоя пара, удел твой – не человек! А волк!

Демира вышла следом и бросила Далеру:

- Едем!

- Что так спешно? – удивился он. – Далеко ещё до сумерек!

- Хочешь – оставайся! – не возражала она, подозвала коня, подтянула подпругу, вскочила в седло и, не прощаясь с бабкой, не оглядываясь на своего спутника, пустила лошадь в быстрый шаг, сошла с поляны в лес и перешла на рысь.

Далер догнал её на полдороге.

- Куда ты погнала? – прокричал. – Что с тобой? Предчувствие беды, как тогда с Булатом? Что тебе старуха сказала?

Демира не ответила, мчалась, глядя перед собой, но будто не видя дороги, не слыша ничего вокруг. Перед её внутренним взором рушились охваченные пожаром срубы крепости, врывались в ворота солдаты, падали пронзённые мечом товарищи, текли реки крови. Рёв огня, звон клинков и предсмертные вопли оглушали её, кружили голову и, когда она доскакала и увидела нетронутую твердыню стен, позлащённую лучами вечернего солнца, то не спешилась, а в бессилии свалилась с коня. Далер подоспел подхватить и, вглядываясь в её бледное лицо, чёрным страхом расширенные зрачки, повторил:

- Что тебе старуха сказала?

Демира, почувствовав на своих плечах его руки, встрепенулась, глубоко вздохнула, и на миг показалось Далеру, что луч солнца скользнул по её лицу и смыл тёплым светом тревогу. Но то игра теней была, они стояли под сенью дубовой кроны. Взгляд Демиры стал осмысленным, порозовело лицо. Она через силу улыбнулась и ответила:

- Да она же просто сумасшедшая! Идём, вечерять пора.

Но в эту ночь она велела удвоить охранные посты и всё равно спала неспокойно. Не пробуждаясь, рывком садилась на постели, кричала: «Огонь!», стонала, плакала, кашляла, будто наглотавшись дыма. Халзан и Булат будили её, обнимали, поили водой, укладывали обратно, обнимая с обеих сторон, защищая надёжно, и до утра не смыкали глаз, тревожась за неё, думая, что снится ей прошлое, тот самый страшный день.

Так продолжалось почти неделю, потом прошло. Крепкий здоровый сон вернулся к Демире, с ним и ясность ума, и спокойствие духа. Дни потекли своим чередом в привычном труде и заботах. Сражений не случалось, тишь стояла в округе. Разбойники привычно ездили в соседние деревни к бабам своим, да и просто так, скуку развеять. Далер навещал Форельку и бабку, по хозяйству им помогал. Завершилось лето, прошла половина осени, приближалась зима.