Глава 38
Судный день
Тихим и хмурым осенним вечером вернулся с дозора Халзан, вошёл в комнату, повесил на крюк доспехи, скинул сапоги, взглянул на ближников своих.
- А что это вы делаете? – спросил с любопытством.
Командующая голая валялась на кровати, сложив ноги на колени Булату, грызла палочку кленового сахара, улыбалась блаженно. Первый в отряде задира, тоже в чём мать родила, смиренно и сосредоточенно разминал её узкую изящную лодыжку.
- Хочешь сахарку погрызть? – предложил, завидев брата. – Вон, бери в тряпочке. Хорошо застыл, да и сок деревца по весне сладкий выдали. Демира, ну как, получше?
- Ага, - блаженно прижмурилась она, - вторую тоже помни, - и пощекотала его под рёбра маленькими белыми пальцами.
Булат послушно взял её за щиколотку, удобно уложил ступню себе на бедро и принялся массировать, осторожно надавливая, растирая.
- Вот так диво! – хихикнул Халзан. – Братка, ты давно ей подрядился пятки чесать?
- Сегодня только, - беспечно отозвался Булат, - ножку свело бедолажке, вот, помогаю.
- А ты расскажи, почему свело, - Демира захрустела кленовым леденцом, - какую ты забаву придумал, как меня развернул, точно лягушку, ноги мне как растопырил, куда задрал? Вот и свело! Вот и разминай теперь!
- Как лягушку? – удивился Халзан. – А как это? Покажите, а?
- Сахар грызи! – Демира приподнялась, сунула ему в руку сладкую палочку. – Один дурак придумал, второй дурак повторить спешит!
- Демира, да я же с утра в дозоре стоял! – средний брат улыбнулся дурашливо. – Замёрз! И соскучился! Покажи лягушку-то!
- Хватит, Булат, не колет больше, отпустило, - Демира поднялась, села на постели, отбросила на спину рассыпавшиеся волосы, - на вот, Халзанка, вино в ендове, испей. Сахарком закуси. В дозоре ничего тревожного не приметил?
- Всё спокойно, командующая, - ответил он, - ветер стылый только, - хлебнул вина, утёр усы, - к тебе хочу, звезда моя, - признался, оглядывая её жадно, - как же ты красива, будто назло!
- Ложись, - она потянула его к себе, - грейся! Энтот балбес только душу растравил с дурной своей затеей, ничего ж не успели! – вздохнула с сожалением. - Так скрутило ногу, что до спины прошибло! Идите ко мне, соколы, возьмите мой свет и отдайте взамен свой огонь!
Когда сжигающее их пламя было укрощено, и последние угли догорали в глубине сознания, Демира сказала то, что чувствовали оба брата:
- Скоро всё закончится.
- Добром? – уточнил Халзан.
- Мы все умрём? – насмешливо предположил Булат.
- Они умрут, а мы останемся, - уверила Демира, - и уедем с этой залитой кровью земли.
- Давно пора! – обрадовался Булат. – Я всю жопу уже тут отсидел! А куда отправимся?
- По белу свету! – Демира потрепала его по тёмным волосам. – Увидим весь мир, дальние страны, стать севера и мощь океана, бескрайность пустыни и величие гор! А потом найдём свою обетованную землю, поселимся там и будем жить!
- Ты родишь Халзанке сына, - мурлыкнул Булат, утыкаясь носом ей в шею, - а мне дочку! Красивую, как ты! Я буду ей косички заплетать...
- Ты найдёшь своё королевство, Демира! – Халзан, ошеломлённый пришедшей мыслью, сел на кровати. – Ты найдёшь своё королевство! – повторил тише, вслушиваясь в полновесность этой дерзкой, несбыточной мрии. - Только так можно отмыться от поганой крови, изгнать из души чёрную гарь мести. Взамен своего погибшего мира ты отстроишь новый, ибо Демира ты, и призвана править миром!
- Что ты несёшь, Халзанка?! – рассмеялась она. – Имя моё значит «железная», так назвал меня отец как старшую, чтоб я была опорой меньшим из рода!
- Железной волей ты и будешь править! – заключил он. – А мы с Булатом встанем побачь трона, тебе создав надёжный щит!
- Я власти не хочу, - она покачала головой, - я жажду тихой, доброй жизни. Того, о чём сказал твой брат. Родить детей, растить хлеба, холстины ткать и вышивать одёжу. Да просто жить!
- Вот так и будет! – Булат дотянулся до светца, вынул догоревшую щепочку лучины и бросил в подставок с водой. – Давайте спать, родные.
Никто не знал, какой их завтра ожидает день.
Но прошёл он в обыденном труде, в привычных делах и разговорах. И следующий, и следующий тоже. Тот чёрный, последний для отряда день случился только через неделю и был точно таким, каким представал в летних кошмарах Демиры.
Страшный грохот пробудил спящую крепость, яркий оранжевый свет залил её постройки, хлынул в каждое окно. Демира, Халзан и Булат вскочили с постели. Торопливо впрыгнули в порты, сапоги натянули, похватали мечи и, на ходу натягивая рубахи, побежали вниз. Отовсюду неслись крики:
- Облава!
- Солдаты!
- К оружию!
- Они штурмуют!
Горела крыша сарая, горел крытый камышом навес на столбах во дворе, под которым в жару ставили обеденный стол, горели смотровые башни. Через перила правой свесилось тело дозорного, насквозь прошитое стрелой, у стены под левой лежал второй убитый.
Сильный удар снаружи качнул огромные бревенчатые ворота. За ним последовал ещё один и ещё один в стену.
- Из баллист лупят! – С заднего двора от конюшни бежал Бардаш. – С той стороны тоже лупят! Дозорные мертвы! Мы в кольце! Там армия! Их несть числа! Всё войско государя тут!
Две горящие стрелы перелетели через стену. Одна вонзилась в утоптанную землю, другая в столб, к которому привязывали коней. Пламя с наконечника тут же перекинулось на сухое дерево, капли пылающей смолы вгрызлись в него, огонь побежал вверх, вниз. Ещё одна стрела воткнулась в нижнюю ступень крыльца. Корнил подбежать, выдернул, затоптал пламя.
- Поберегись! – кинулся к нему Халзан.
- Сюда все! – Булат схватил Демиру за руку, потянул за угол дома. – Зацепит же!
Очередной выпущеный из баллисты камень шибанул в ворота так, что они затрещали.
- Оружие разобрать! – приказала Демира. – Держать оборону!
- Начальница, не удержать! - прокричал Бардаш. – Они пробьют стены, разнесут ворота и спалят тут всё!
- Уходить надо! – бросил Халзан. – Через подземный ход! Скорее!
- Демира, крепость вот-вот падёт! – добавил Булат. – Уходим!
- В дом бегом давайте! – скомандовала Демира. – Одеться и вооружиться ладом! И валим!
Время-то к зиме подходило, а выскочили в нижних рубахах, в портах и сапогах на босу ногу.
- Кто на дороге нынче в дозоре стоял? – спросила Демира, спешно опоясываясь и цепляя к перевязи ножны. – Силан? Ярём, Жменька, Буслай, Притык?
- Они вроде, - отозвался Халзан, затягивая пластины доспеха. – Да какая разница, кто? – добавил с досадой. – Нет их больше! Снесла их эта лавина! Ни отбиться не смогли, ни до нас доскакать, предупредить!
- Силан! – тоскливо вздохнула Демира, сбегая по лестнице вниз. – Не дождётся тебя твоя Белка!
«И я тебя не ждала!» - так некстати подала голос ехидная совесть.
«Я не могу любить их всех! – Демира едва удержала готовый сорваться с уст отчаянный крик. – И не могу их всех уберечь! И не должна!»
«Должна, - прозвучало в сознании непреклонное. – Потому что это твои волки, мать-волчица! Ты вела их и обязана была уберечь! А ты только смотришь, как они умирают за тебя, один за другим, один за другим!»
- Заткнись, заткнись! – сдавленно застонала она. – Я отпускала их! Они не ушли!
- Потом, Демира! – Идущий впереди Халзан не услышал, что она сказала в топоте и воплях, обернулся, схватил её за руку, повлёк за собой. – Выберемся, потом скажешь!
«Ты жрёшь своих детей, волчица-мать! – тонкой иглой вонзилось в разум Демиры пронзительное, обличающее. – Жрёшь своих волков! И какая же ты мать?»
Всё происходило стремительно: грохот, зарево огня, пробудившее гарнизон, летящие огненные стрелы, вспыхнувшие постройки, Бардашка, успевший понять, что произошло, и объяснить своим. Небось лясы точил с дозорными на стене или внизу стоял, увидел, уберёгся от смертоносного жала стрелы, помчался к товарищам.
Добежали до земляного сарая, откуда шёл подземный ход. Мирон и Милан бросились к конюшне. Огонь уже пожирал её соломенную крышу, и спешили они отомкнуть ворота, выпустить перепуганных, бьющихся в дыму лошадей.
Халзан распахнул дверь сарая, приподнял её. Подоспел Корнил, насели вдвоём, сорвали дверь с петель, дав товарищам больше места, шире проход. Трое или четверо вбежали в сарай, подняли крышку люка, ведущего в погреб, отбросили в сторону, скользнули в лаз. Туго заскрипела внизу, поддаваясь сильным рукам, дверь потайного хода.
- Начальница, лезь! Быстро! – Бардаш подтолкнул Демиру к проёму, снизу протянулись чьи-то руки, готовые принять, поддержать её, когда очередной, метко пущенный из баллисты камень пробил брешь в бревенчатых воротах.
Следующий удар снёс створку, и вторая воротина обрушилась под натиском хлынувшей в крепость штурмовой кавалерии. Закованные в доспехи солдаты на больших сильных конях, надёжно защищённых стальными пластинами, ворвались в форт.
Из пылащей конюшни навстречу войску вылетел обезумевший от страха табун. Лошади мчались привычным путём к воротам, за стены, к свободе, и сшибались с захватчиками, ломали шеи, ломали ноги, сминали их ряды. Людские крики, дикое ржание, рёв огня, лязг железа слились в единый раскалённый ураган войны. Штурмовой отряд прорубал себе дорогу по живому, копьями и мечами расшвыривая тела лошадей. Кровь лилась рекой.
Демира выскочила из сарая, застыла на миг при виде страшной мясорубки.
- Куда?! – заорал Халзан. – Назад! Ведьмак, уводи её!
Далер схватил её за руку, потянул в сарай, но она упёрлась, обернулась.
- Быстрее! – прокричал Халзан. – Табун задержит их ненадолго! Давай же! Мы за тобой!
Ничто не встревожило Демиру. Халзан не прощался с ней, не обнял, не поцеловал, не разглядела она в его глазах того выражения, с каким смотрят в последний раз, запоминая каждую чёрточку дорогого сердцу образа. Булат тоже ничем не насторожил. Сделал торопливый жест рукой, каким отмахиваются, показывают – «уходи».
Она спустилась в погреб, вбежала в низкий проём подземного хода. Далер шёл за нею, кто-то следовал за Далером. Мятежники быстро продвигались вперёд, держась за стены, согнувшись, цепляя плечами потолок, срывая дыхание в тесном душном коридоре. Остальные, Демира не сомневалась, идут позади. Остаться снаружи означало верную гибель. Разумный Халзан не вступит в бой с многократно превосходящим его противником, а уж Булат с его жизнелюбием, всегда удачно выходивший из любой передряги, тем более предпочтёт ретираду неминуемой смерти.
Но когда далёкий гул слабым эхом отозвался в переходе, Демира на миг ощутила страх. Стены задрожали, с потолка посыпались комья сухой земли. Она обернулась, кинулась назад, наткнулась на руки Далера:
- Куда ты? – услышала в темноте его голос. – Иди! – Он развернул её обратно. – Не задерживай остальных!
И она побежала дальше, не думая о том, что там, наверху, не зная – откуда она могла знать? Только трое разбойников успели спуститься за ними вниз, вбежать в подземный ход, когда каменный снаряд пробил крышу сарая, обрушил одну из стен.
Они могли бы уйти, успели бы, погреб не засыпало, выход был свободен, но тогда неминуемо выдали бы схрон. Враги увидели бы последних, прячущихся в укрытии, и послали бы перехватчиков, чтобы взять живой единственного воина, представляющего ценность для правителя,- их атаманшу. И потому никто не стал тем последним, но и первым быть никто не пожелал. Никто не поспешил спуститься в открытый люк и попытаться спастись.
- Ну-ка, парни! – кликнул Булат, подскочил к стене.
Бардаш и Корнил подхватили крышку, бросили на разверзнутый зев погреба, закрыли спуск.
- Наддали! – скомандовал Булат, и те, кто встал рядом, столкнули стену из перемешанной с соломой глинистой земли. Куски её упали на крышку люка, закрыли его. Никому не придёт в голову искать здесь тайный ход. Нужно выиграть время. Хоть полчаса, а потом всё превратится в прах, потом неважно.
Булат пересёкся взглядом с Халзаном, кивнул. Брат улыбнулся брату, легко и покойно, принимая страшный выбор, как лучший, как данность.
- Демира. – негромко сказал Булат.
Он так произнёс её имя, как говорят, обращаясь к святыне, с неизъяснимым благоговением, с неизбывною любовью, с несокрушимой верой и осознанием невероятного, всеобъемлющего счастья.
- Навеки! – твёрдо добавил Халзан. – Свет мой!
Она была лучшим, что случилось с ними. Демира. Неисчерпаемый источник живой воды, чистой, сумасшедшей радости, ослепительный, немеркнущий свет, огонь, способный согреть своим теплом всю землю, сгореть в котором - великое благо.
И Халзан улыбнулся, так же светло и блаженно, обнажил меч, взметнул к задымленному чёрному небу сверкающий клинок, салютуя её богу. Ведь он там, за тьмой, он, несомненно, увидит всё золотым своим оком, примет их жертву, обнимет жаркими лучами поле брани на рассвете.
- Демира навеки! – подхватил Бардаш.
- Демира! Навеки! – густым басом выкрикнул Корнил и опустился на колено, вознося свою последнюю присягу атаманше.
- Свет мой! – Мирон склонил седую голову, приложил ладонь к сердцу.
Они прощались с ней, объединившей отряд, давшей им надежду и несомненную веру в правду. Они склонялись перед её красотой, её первичной сущностью женщины, матери, начала, перед её дикой, сверхъестественной силой.
- К бою! – скомандовал Халзан.
С её именем на устах врубились они в ряды солдат, своими телами останавливая их, выигрывая для неё бесценные минуты, оплачивая своими жизнями её жизнь. Она должна выжить, она должна дойти до конца, она должна уничтожить того, чья алчная власть обратила прахом всё, что они любили.
Никто не верил в чудеса, все знали, что говорить с богами нет смысла, что мир устроен просто, подчинён извечному правилу «кровь за кровь», и всё имеет свою цену. Никто не задавал себе вопрос, чем они прогневали небеса, никому не нужна была чужая боль, за глаза своей хватало. Они спокойно и мужественно приняли окончание своего пути и бились, как никогда. Каждый стал берсерком; со смертельными ранами рвался вперёд, рвал, крушил, шёл по трупам, сам уже будучи мертвецом.
У них была жизнь. Были закаты и рассветы, но этим утром луч солнца не коснётся их волос, не обласкает теплом. Они напивались допьяна, но завтра хмельной кубок поднимут не они, а их товарищи в поминальной тризне, мешая вино со слезами. Они любили женщин и швыряли им под ноги горсти монет в сладком упоении полноты бытия. Другие отлюбят, споют, сыграют за них. Другие доживут до старости, и волосы их станут такими же длинными и седыми, как пройденные бесчисленные дороги.
Как много они успели изведать! Познали прохладу чистой воды и притяжение далёких звезд, весенние запахи и зимнюю стужу, бездумную негу под треск поленьев в очаге, упругий жар девичьих тел, отданных в щедром порыве, и ледяной блеск ненасытных острых клинков.
И у каждого была она, Демира, богиня, ярость, правда, вечная неутолённая жажда, ослепительный дивный свет. Каждый видел её перед собой в последние, самые яркие мгновения жизни.
Малая кучка пехоты, они сокрушили первый конный отряд, очарованные её прекрасным видением, но за ним шёл ещё один, и ещё. Большую армию бросил государь, не считался с потерями. Всех мятежников должны перемолоть эти жернова, но её, их волчицу, он требовал взять живой. Солдаты обшаривали крепость, заглядывали в каждый уголок, но нигде не находили её.
Они рычали в бессилии, поджигая пустые комнаты домов, сараи и баню.
- Где она? Где? – орали в трусливой злобе, а верные её волки, умирая, смеялись им в лицо.
Булат, поднятый на копья, хохотал, кровью плевался и всё жил, жил, и никто не решился оборвать последнюю его нить, отступили в суеверном страхе, бросили пронзённое многими остриями тело и смотрели, как раскинул он руки, глядя в небо, улыбаясь светло и чисто и шепча: «Демира!» А потом просто закрыл глаза, и солдатам казалось, что они видят, как от бездыханного тела поднялся сияющий абрис воина и пошёл ввысь по прозрачным золотым ступеням к подножию престола Кроноса.
Халзан, взятый в кольцо, неистово рубил врагов, покуда меткий удар не выбил из-под него землю. Но он поднялся и продолжил бой. Он был один против десятка, они хотели поставить его на колени, били, смотрели, как он падает, но он вставал, всякий раз вставал. И тогда в бешенстве они швырнули его наземь, и каждый вонзил меч в его грудь, ставшую кровавой ямой. Халзан умер лишь с последним ударом, с такой же тихой, светлой улыбкой на устах и именем этой клятой солнцепоклонницы.
Демира никогда не узнает, как умерли братья, волки её фланговые, крылья её укрывающие, стены её несокрушимые.
Сначала, когда выбрались из подземного хода, она просто ждала остальных, и все ждали. Потом они начали понимать. Потом отказывались верить. Потом она рванулась назад в переход, молча, без слёз и крика, но Далер схватил её, удержал.
- Их нет больше, - проговорил жёстко и неумолимо.
Она вскинула голову, посмотрела туда, куда смотрели все. Чёрный густой дым поднимался из-за деревьев, зарево пожарища окрасило алым их кроны. Пылала мятежная крепость, и в её огне обращались пеплом те, чьи сердца горели для неё при жизни.
- Нет, - тихо сказала Демира, - не оба сразу. Нет.
- А как? – бесстрастно спросил Далер. – Кто из них должен был остаться в живых, а кто погибнуть? Кто жизни достоин, а кто смерти? Как определишь ты? Ведь ты не выбирала между ними. Они были для тебя равны и едины.
- Потому что братья, - Демира смотрела на него пустыми, мёртвыми глазницами. У неё не было глаз, они не сияли живым светом, вместо них стали глубокие чёрные ямы. – Кто может быть более равен, чем брат? – спросила она, отстранила руки Далера, сделала несколько шагов вперёд и рухнула, как подрубленная, на колени. Глядя на пламя пожара, подняла руки и завыла страшно, истошно, как воет волчица, чьё логово разорили, чьих детёнышей поклали в мешок и унесли, а её охранителей-волков перебили.
Один за другим, охваченные болью, отчаянием и суеверным страхом, последние оставшиеся в живых опускались на колени, склоняли головы, безмолвно служа вместе с ней эту жуткую тризну. Лишь Далер стоял прямо, не опуская головы, смотрел на огонь, мечущийся за вершинами деревьев, и держал ладонь у сердца, молча вознося благодарность тем, чьими жизнями была оплачена та жизнь, что была для него дороже собственной.
Потом Демира поднялась и молча показала направление. Она больше не произнесла ни слова, она утратила способность говорить. Она молчала весь день, когда они переходили по броду ручей, когда шагали по журчавшей по камням воде, когда измотанные, опустошённые, шли в никуда и к вечеру отыскали укрытую кустарником сухую пещеру на склоне горы, вошли в неё и упали на песчаный пол, прижались к нему, как приникают к груди старой матери долго странствующие обездоленные дети. Разбойники рыдали, громко, безнадежно, проклинали правителя и его солдат, проклинали богов, проклинали себя за то, что остались в живых, а товарищи их пали.
Атаманша молчала. Лежала, разбросав руки, смотрела в каменный потолок. И тогда они поползли к ней, коснулись, прижались. Каждому нужно было ощутить её тепло, каждый хватался за неё, они оплели её своими телами, с боков, с головы, с ног. Она лежала неподвижно, не отвечая на их вопросы, на их мольбы. Потом закрыла глаза. Тогда Далер подошёл к сплетению грязных, измученных тел и простёр над ними руки. Тихий тёплый свет полился из его ладоней, окутывая изломы рук, ног, искажённые болью лица, истерзанные души. Белая, почти прозрачная во мраке рука Демиры поднялась, потянулась навстречу. Разбойники расступились, давая ему место. Он лёг головой ей на грудь, и она опустила ладонь ему на лоб. Так провели они ночь.
Весь следующий день шли, не чувствуя голода и жажды. Один раз им попался на пути родник, они напились, наполнили фляги. Обрывали на ходу терпкие дикие яблоки, кислый барбарис и горькую калину, жевали и не чувствовали вкуса, одинаково пресными казались плоды. Демира вела отряд к деревне, где можно было найти тёплый ночлег и еду, если только государево войско не выплеснуло на селян всепожирающий огонь бессильной ярости.
Десять мятежников, чудом уйдя от смерти, не знали, как вернуться к жизни, куда идти, что делать. Их души были подобны выжженным полям, и чья рука ниспошлёт благодатный дождь, что смоет с них пепел?
Их предводительница продолжала хранить скорбное молчание. Никто ни о чём её не спрашивал, не заговаривал с ней. К ночи добрели до крайнего домика на отшибе деревни, где жили смешливая Белка и её отец, всегда сердитый, ворчливый плотник. Он вечно пропадал в сарае, занятый своим ремеслом, мастерил для селян столы и лавки, колыбели для младенцев, лари для зерна, оконные рамы и ставни.
У калитки остановились разбитые мятежники, и все посмотрели на Демиру.
- Как ей сказать? – спросил хмуро Раскол то, о чём все думали, да спросить не решались.
- Я скажу, - прозвучал в ответ тусклый, безжизненный голос атаманши, впервые за два дня горького пути.
Она первая вошла во двор, постучала в окно. В доме не спали, в глубине виднелся тусклый свет лучины. Почти сразу отозвались на стук, тонкая рука отдёрнула занавеску, показалось востроносенькое личико Белки, она всмотрелась в темноту, беззвучно охнула и показала знаком, чтобы заходили.
Демира первая переступила порог низенькой хаты и глазам своим не поверила, увидев бросившегося навстречу мужика, бледного, растерянного, придавленного горем.
- Силан! – прошептала она.
Он пал ей в ноги, обхватил колени, рыдал в покаянии. Он с дозора утёк к Белке, товарищи отпустили, разве могли они знать об облаве? А знали бы, разве сумели удержать лавину конников, остановить, стой в дозоре ещё один воин? Один из лучших воинов Демиры, дерзкий, бесстрашный, смеющийся в лицо богам, сейчас будто сломался Силан, как дерево от удара молнии, и даже голос его звучал надломлено. Он говорил, как на рассвете вернулся и увидел изрубленные тела товарищей. Как помчался к форту и не сразу понял, что дорога истоптана сотнями копыт. А когда понял, отпустил коня и пошёл осторожно, хоронясь за деревьями и кустами.
Ещё не скрылась с небосклона жёлтая чахоточная луна, скучающе поглядывала, что там творится внизу, когда задрожала земля от конского топота, и государево войско промчалось мимо залегшего в волчеягоднике Силана. Он смотрел, как скачут солдаты в железных доспехах, как упряжи тяжеловозов волокут телеги с баллистами, и вцеплялся в ветви кустов, корчась в немом крике, понимая, что против такого натиска не выстоял никто.
Страшное пожарище он увидел издалека и подошёл так близко, как позволил жар, стоял, смотрел. Потом будто невидимый меч подсёк его, ноги подломились, он упал на колени и кричал проклятья равнодушным небесам, а после молился. Жалким утешением осталась слепая надежда на то, что земная жизнь - другой жизни преддверие, и его товарищи обретут в ней покой.
Разбойники молча слушали его, вновь проживая то страшное утро, а их атаманша ещё и утро казни солнцепоклонников, навсегда отсекшее от неё мирную жизнь и чистый свет. Никому не пришло в голову упрекнуть Силана за то, что посчастливилось остаться в живых, потому что побежал к девчонке. Она беззвучно плакала, тянулась к нему, в бессознательном порыве закрывая, заслоняя возлюбленного худеньким своим телом. Ведь уже получилось один раз отвести его от смерти, он с ней был в ту чёрную ночь!
- С тобой и останется, - с усилием выговорила Демира. – Великий дар, когда можешь обнять того, кого любишь.
«Я здесь! – чуть не закричал Далер. – Позволь мне обнять тебя!»
Она будто услышала крик его души, повернулась, взглянула на него, протянула руки, и он подхватил её в объятия. Разбойники видели, как смешались их волосы – её черные, его белые, как переплелись руки. Они стояли, смотрели, стиснув зубы, удерживая в груди вопль невыносимой боли. Утрата её невосполнима, Ведьмак не заменит ей братьев, но поможет устоять на кромке, не слететь в бездну отчаяния. Она дойдёт, добредёт, доползёт, ударит мечом, кинжалом, камнем, голыми руками, зубами вцепится и отправит в ад правителя Киммерии.
Потом в тусклом свете лучины они вечеряли хлебом и сыром, ели медленно, еда казалась им безвкусной, как сено. После легли на пол вповалку и остаток ночи провели, вздрагивая в некрепком тревожном сне. До рассвета Белкин отец вывел их из деревни, показал тайные тропы, и они простились друг с другом навсегда, чтобы развеяться по миру частичками серого пепла, разлететься неприметными птицами с опалёнными крыльями.
Никто не хотел уходить, но Демира больше не могла видеть ничьих смертей, рисковать ничьими жизнями.
Она подходила к каждому, подолгу смотрела, обнимала, гладила по волосам, по лицу, осушала поцелуями слёзы, и они тоже, волки её, верные её воины, смотрели на неё в последний раз, принимали её благословение и расходились в разные стороны, в новую эру своей жизни.
Она долго стояла на перепутье, глядя им вслед. Потом повернулась к тому, кто остался с нею. Им оставалось пройти последний короткий путь вместе.