Глава 39

Свет не померкнет

Они шли к домику Кабарги. Ему некуда было больше идти, ей было всё равно, куда идти, а ещё ей было важно, чтобы он дошёл и остался там в уплату отцовского и простого человеческого долга.

Они молчали. Понимали, что нужно говорить, ведь скоро расстанутся, но не могли разомкнуть уста. Изредка брали друг друга за руку и какое-то время шли так. Ни разу не остановились, их несло, будто ветром подхваченные облетевшие листья.

Под утро выпал первый снег, покрыл саваном сожжённую крепость и прах дозорного отряда. Силан вернулся в тот день на дорогу, снёс подальше тела товарищей, уложил, укрыл ветками, сотворил знамение, отслужил прощальную тризну и поджёг гигантский костёр. Он не думал о том, что огонь с дороги заметен, что может привлечь солдат, если новый отряд пойдёт по ней. Единственный выживший, он был обязан вознести последние почести погибшим и похоронить их по-человечески.

Уцелевшие мятежники помнили о павших дозорных и тяготило их, что тела лежат неубранными. Поутру, прежде чем разойтись, хотели похоронить, но Силан всё сделал раньше.

Далер думал о том, о чём спрашивает себя всякий человек. На каких звёздах, какими богами и по каким меркам раздаются людские судьбы? Почему из всех так щедро Фортуна одарила Силана? Почему спаслись из пылающей крепости только десять отрядников? Потому что остальные заплатили за их жизни своими? Почему цена столь высока? Почему он должен принять чуждый жребий, а не тот, что жаждала душа? Почему ему нельзя идти с Демирой? Что есть судьба – дар богов или божий суд? Он не находил ответов, как и все живущие до него не находили, и не найдут те, кто придёт в этот мир после него.

Солнце взошло и растопило лёгкий снежный покров, скрыло следы. К полудню дошли до избушки старой знахарки. Дымилась печная труба, подле дома на верёвке болталась нижняя юбка, утирки сохли, чуть покачиваясь под слабым ветром.

Вышла из хаты Кабарга с ведром в руке, в подоткнутой за пояс с двух сторон юбке, раскосмаченная, сбился на спину старый, выцветший, красный когда-то платок. Она не увидела нежданных гостей, не смотрела в их сторону. Прошла за угол, выплеснула из ведра и поспешила обратно. Демира и Далер переглянулись. Оба увидели, что вылила в сухие листья бабка. Вода была красна от крови.

Они бросились к избушке, Далер первым вломился, за ним Демира. В полумраке они увидели Форельку, стоявшую на коленях, приникшую лбом к печи, с рассыпанными в беспорядке мокрыми белыми волосами. По подолу её нижней рубашки расплылось алое пятно, она держалась дрожащими руками за круглый свой живот и сдавленно мычала, потом упёрлась головой в печную стену и зарычала, сгибаясь в новой болевой схватке, сорвалась на густой страшный крик.

Бабка стояла рядом, придерживала её плечи, выжидала.

- Рано же! – ахнула Демира. – Месяц ещё!

Кабарга обернулась, признала их, кивнула сердито.

- Боги не спросили! Значит, пришёл час! Коль их воле угодно будет, выживет!

Про кого она сказала, они не поняли, про дитё или про мать, но переспрашивать не стали.

Далер бросился к роженице, отодвинул бабку, обхватил узенькие плечики Форельки, прижал к своим коленям, давая опору. Она длинно, протяжно выдохнула, когда отпустила боль, повернулась, откинула волосы с белого лба, смахнула капли пота. Глаза её казались тёмными, как вишни, она посмотрела будто сквозь Далера, а потом улыбнулась искусанными распухшими губами и обвисла в его руках.

- Поднимай её тихонько! – велела Кабарга. – До кровати веди. Родит сейчас. А ты воды ещё принеси! – приказала атаманше.

Демира подхватила пустое ведро и выбежала из хатки. Бабка ничего умнее, чтобы спровадить её, не придумала, воды в избе полная кадка стояла. Или не хотела добивать её новой смертью, если дитё неживым родится или Форелька, не дай боги, преставится. Или напротив, не хотела, чтобы в миг прихода новой жизни рядом была она, несущая смерть.

Демире всё равно было. В ней замолчало всё, откричало и оглохло. Когда перестаёшь чувствовать боль, значит, познал её наивысшую, все её острые грани. Она поставила ведро на приступку у домика и пошла к ручью.

Встала на берегу и смотрела, как бежит по камням серая вода, как треплет жухлые бурые водоросли у берега. Громко, мучительно вскрикнула в избушке Форелька, потом на короткий миг наступила тишина, такая, что, казалось, все звуки в мире замерли, замолчали птицы, стих ветер, и даже вода умерила свой бег. А потом роженица испустила истошный хриплый вопль, и почти сразу же завопил писклявый, керхающий голосишко пришедшего в мир нового человека.

Из глаз Демиры потоком хлынули слёзы.

- Спасибо! – прошептала она. – Спасибо!

Кого благодарила? Беспощадных богов, забравших столько жизней и бросивших вместо них одну, вот эту, недоношенную, слабенькую, жалкой подачкой, малой крохой? Но если жизнь рождается, значит, продолжается жизнь! Ей, обречённой выжить, это было понятно, как никому другому.

Она склонилась к воде, умылась чисто, утёрлась подолом рубахи, постояла ещё сколько-то у ручья и вернулась в дом. На пороге столкнулась с бабкой, несущей узелок из кровавого тряпья. Понесла закопать, догадалась Демира, место всегда земле отдавали, ибо из земли и начиналось бытие. Глубокие морщины на старухином лице будто разгладились, уменьшились, стали похожими на сетку трещин на доньях старых глиняных горшков. А глаза из запавших глазниц смотрели молодо, весело.

- Хвала богам, благополучно! – доложила Кабарга. – Ступай, теперь можно!

Демира приникла лбом к плечу старой знахарки, неловко, будто чего-то стыдясь, обняла её и вошла в дом.

Родильница лежала на кровати, укрытая овчиной, улыбалась белыми обескровленными губами, смотрела на Далера. Он сидел в изголовье на лавке, держал в руках крошечное спелёнатое дитя.

- Девочка, - голос его дрогнул, - моя дочь.

Форелька выпростала из-под овчины руку, показала на Демиру. Далер понял и осторожно подал ей новорожденную. Она приняла махонькое невесомое тельце, всмотрелась в красное личико с белым пухом на щёчках, белыми прозрачными бровками и ресничками, белыми, как первый снег, тонкими длинными волосиками.

- Как назовёшь? – спросила отца.

- Света, - ответил он.

- Света, - повторила Демира и легонько качнула кроху, - сияй, Света! - благословила дитя. - Далеко-далеко сияй!

Новорожденная сморщила бусину носишки, распахнула беззубый ротик и заревела жалобно, тоненько. Форелька завозилась на постели, сложила брови испуганным домиком, достала из выреза рубахи налитую острую грудь, протянула руки. Демира бережно передала ей малютку и кивнула Далеру:

- Мне пора.

- Куда же ты? – встрепенулся он. – Уже близится вечер! Останься, поспи, утром уйдёшь!

- Нет-нет, - с усилием улыбаясь, ответила она, - сейчас. Ещё так долго идти.

- Но куда? Куда ты пойдёшь, Демира? – с болью воскликнул он. – Где завершится твой путь?

- Там, где я найду своё королевство, - ответила она. – Я верю, что где-то оно есть – моё королевство. Но сначала я убью Аль Магруфа.

- Ты приговорила, но не твоя рука приговор исполнит, - проскрипела за спиной Кабарга, войдя в избушку и услышав её последние слова.

- Кто же? – Демира обернулась и смерила старуху холодным, презрительным взглядом. – Уж не волк ли, что ты тогда мне напророчила?

- Истина – волк! – Старуха подняла руку и сотворила знамение.

- Из ума ты выжила, - твёрдо сказала воительница, - бредишь как дышишь.

Кабарга коротко расхохоталась, будто ворона прокаркала.

- Дай хлеба кусок да пойду я, - попросила Демира.

Бабка подошла к печи, отыскала котомку, отрезала половину вчерашней, чуть подсохшей краюхи, бросила пласт вяленой зайчатины, шарик сухого солёного сыра, затянула верёвку, подала ей.

- Око Сварога да осветит тебе путь! – напутствовала странницу. – Морана да остудит изжигающую тебя ненависть! Паллада да утвердит твою руку в каждом бою! Ступай! Долгим будет твой путь, но ты дойдёшь! Так угодно богам!

- Так угодно мне! – дерзко усмехнулась Демира. – Прощайте! Оставайтесь с миром! Дитя пусть на радость растёт! Храните свет, и да осияет он вас до конца дней ваших!

Она кивнула и вышла из хатки. Не успела и до ручья дойти, Далер догнал её.

- Постой! – воскликнул. Подбежал, схватил её в объятия. – Ведь не так всё должно закончиться! – вскричал с мольбой. – Не так!

- Так, Далер, - с тихой светлой печалью проговорила Демира. - Тот свет, что отдала я тебе, навсегда с тобой будет. Ты много добра принесёшь людям. Я не знаю, станешь ли ты редким целителем или другое подвижничество примешь. С бабкой, Форелькой и своей дочерью жить будешь или нечастым гостем в их дом являться. Но ты пройдёшь длинный путь и обретёшь душевный покой. Ты поймёшь то, что было прежде недоступно разуму. Наши дороги расходятся здесь и никогда не пересекутся более. Но я буду знать, что ты жив, что у тебя всё хорошо. И ты будешь знать обо мне то же.

- Нет, Демира, нет! – вскричал он. – Я же люблю тебя!

- И я тебя, - спокойно и просто призналась она. – И всегда любила. Ты же знаешь. Но тебе нельзя со мной, Далер, - повторила с горечью в голосе. – Никому нельзя. Все, кто сближались со мной, сгинули в бездну Тартара. Удел мой одиночество. И корона. Прощай.

Она потянулась к нему, коснулась губами его губ, раскрыла их в последнем поцелуе, застонала, не в силах справиться с накатом леденящей боли, прижалась к нему так крепко, будто хотела соединиться с ним, перелиться в него. И Далер поцеловал её так же, задыхаясь в муке, разрываясь сердцем, сознанием между явью и неверием в эту явь.

Демира отстранилась, ещё раз окинула его взглядом, повернулась и зашагала вдоль ручья. Она отыщет пристанище, будет зимовать, копить силы и ждать, чтобы довершить свою месть, сразить главного врага. Ничья жена, ничья мать, она верила в справедливость, она уносила в израненной, но несломленной душе искру вечного света. Последняя солнцепоклонница, она уходила туда, где отстроит свой храм и найдёт своё королевство.

Конец.