Глава 5

Кровавое золото

Мытари приехали через пять дён.

Путь в столицу верхом занимал два дня, а с обозом – так и все три. Выходило, что, приняв дань от солнцепоклонников, государь Аль Магруф тотчас же отправил в селение новых гонцов. Без обоза. Солдат. Хорошо вооружённых, на быстрых, выносливых конях.

И опять в деревне оставались лишь бабы и дети. Из мужчин - только дедушка. Он застудил на солончаке поясницу и вернулся домой с первой телегой. Полдесятка мужиков в копи трудились, просеивали соль, в мешки ссыпали, а прочие на золотом руднике работали, спеша закончить до прибытия сборщиков, да не успели.

- Что это, дедушка, почему солдаты с арбалетами скачут? – Демира поднесла ладонь ко лбу, закрываясь от слепящего закатного солнца. Яркий свет мешал разглядеть мчавший к деревне отряд, но, что не давешние это оброчники, другие, она поняла сразу.

– Как много их! Как спешат, коней не жалеют! – встревожилась Зофья.

- Нешто война? – прошептала, бледнея, Рика.

Они стояли у открытых ворот общинного амбара. Только что вымели пол да проветрили, внесли в чистое первые мешки с солью. Сами управились, без мужиков. Дедушка с завязанного конца брал, Демира с Зофьей - за углы, так и стаскали. Рика обтирала уставшего старого мерина, поила, оглаживала, жалеючи честного труженика: «Дотащил ведь телегу, довёз тихонечко, отдохни теперь, похрусти, вот морковочка».

Довершили работу дед с внучками и на дорогу вышли постоять, тут и встретили отряд.

Большой, душ под полсотни. Облако пыли поднялось от конских копыт, земля загудела от топота. Грозен был вид государевых солдат, и горестное предчувствие охватило Демиру: ужель и вправду война?

- Бог Солнце защитит нас, - тихо сказал дедушка.

Так и запомнила молодая жрица эти последние мирные мгновения: сухая ладонь старика на её плече, его холщовые, луком крашеные штаны в солёной пыли, светлые глаза в сеточке морщин, глядящие печально и ласково.

Рика с закатанными до локтя рукавами, с пустым ведром в руке. Не к добру примета. Замешкалась, нет бы в сарае оставить, а она с собой принесла. Воды хотела набрать, миски после простокваши перемыть. Холодную, кисленькую хлебали, хлебца прикусывали, легко полудновали, чтоб не надрывать брюхо, таская мешки.

Рика соль не носила. Демира отослала её мерина обиходить, прежде чем дедушка покликал подсобить. Он не знал покуда о внучкином грехе, и надеялась старшая сестра, до свадьбы всё останется в тайне.

Зофья, утирающая передником пот со лба. Упарилась, работая, хоть и не жарко было. Отступил летний зной, к осени срок подходил. Чёрные волосы девушки выгорели на солнце, каштановыми стали, с непокрытой головой ходила всё лето.

Почему-то красота сестёр показалась Демире особенно яркой, сильной, пронзительной. И все образы в этот вечерний час виделись остро, навсегда врезаясь в память.

Отряд подъехал к воротам. Предводитель - высокий, немолодой, с проседью в тёмных волосах и длинной бородой, заплетённой в косу, легко спрыгнул с коня, шагнул к Демире.

Лохматые чёрные брови сошлись на переносице, пустой, немигающий взгляд остановился на золотом обруче в волосах девушки, на сверкающем на груди амулете. А потом латник протянул руку, схватил Демиру за плечо, подтащил к себе, другой рукой сорвав обруч с её головы и цепь с образом Солнца.

Она не вскрикнула, вопль замер в горле. Точно пыльный мешок набросили на голову, она задохнулась, губы шевельнулись, силясь захватить воздух. Она вмиг поняла неотвратимость случившегося и что это не беда ещё, не конец света. От чего всю жизнь охранялась – то не самое страшное.

Плечо саднило, мужские пальцы, казалось, дотянулись до самого сердца, но эту боль скверны Демира ощущала будто в стороне от себя. Словно раздвоилось её сознание, поставив впереди растерянную, испуганную мирянку, отодвинув назад, заслонив опоганенную жрицу.

Самое ужасное свершилось, уже запущен молот судьбы, уже не остановить, не раскрутить в обратную сторону колесо времени. Они знают всё.

Дедушка вскрикнул высоким, птичьим голосом, метнулся к Демире, отстраняя, закрывая её хрупким своим телом.

- Не трожь её! Тебе не можно!

Удар кулака отбросил старика к телеге. Он упал затылком на перекладину, охнул, сполз вниз, протянул в пустоту слабые руки, не веря происходящему.

- Мне, - хищной улыбкой зазмеились тонкие губы главного, - можно!

- Дедушка! – страшно закричала Демира.

- Дедушка! – Рика и Зофья бросились к старику, подняли.

Струйка крови стекала из его разбитых губ, пачкая реденькие усы, бороду, капая на белую льняную рубаху.

- Назад, шлюхи! – взревел предводитель, и солдаты схватили рыдающих сестёр, оттащили в сторону. Крепко держали, руки выкрутив, глухие до мольб их и до проклятий.

Главный поднёс окровавленный кулак к лицу дедушки, сунул под нос жреческий амулет.

- Что это, старый мерзавец? Это золото? Откуда оно? Говори! – Железные пальцы сомкнулись на высохшей шее старика. Начальник отряда с томительной медлительностью поднял невесомое тело, оглядел, любуясь, упиваясь своей силой и властью, поборол искушение переломить тощие позвонки, как хрусткую ветку, и швырнул старика наземь.

- Дедушка! – захлебнулась воплем Демира, метнулась и ослабла в цепкой паутине солдатских дланей. – Пустите! Это моё золото! Оно из храма Солнца!

- Врёшь, шлюха! – Крепкая пощёчина оглушила, ослепила её.

Рот наполнился солёным, она сглотнула, не сразу поняв, что это её кровь.

- Не бейте её, - простонал дедушка, силясь встать.

Его штаны замарались в пыли, рубаха порвалась у ворота, красная струйка текла из разбитого рта, дрожали худые коричневые руки, хватались за землю, за свою, родную землю, чтоб опереться о неё, оттолкнуться, поднять немощное тело. А земля не давала подмоги, застыла в ужасе, не зная, как защитить, ведь в веках на себе зла не видела.

- Дедушка, дедушка! – Демира рванулась из паучьих клешней, кинулась к старику, но кулак догнал в спину, сбил её с ног.

Она упала, открывала рот, как выброшенная на берег немая рыба, не могла вдохнуть, боль раскалённой звездой раздирала грудь. И сёстры голосили, бились в железных сетях безжалостных рук.

- Оставьте их, - прошептал родоначальник. - Я покажу вам золотомойню!

- Так-то, трухлявый пень! – удовлетворённо хмыкнул предводитель, брезгливо вытер окровавленные пальцы о старикову рубаху, схватил деда за шиворот и потащил за собой.

- Обманешь, - пригрозил, - сучек твоих на куски разорвём конями! Заприте их! – приказал солдатам.

- Дедушка! – простонала Демира, поднялась, и опять длань карающая швырнула её о землю. Будто что-то оборвалось внутри, кипятком обварило в боку, и снова перехватило дыхание, потемнело в глазах.

- Молись Солнцу, дитя! – успел сказать старик.

Начальник отряда бросил его впереди седла и пустил коня вскачь. Сестёр втолкнули в амбар и заперли. Лязгнул тяжёлый засов, и стихли хохот солдат, топот и ржание коней.

Рика и Зофья кинулись к избитой, растрёпанной Демире, обнялись, смешались слезами. Тайну их золота раскрыли, и всему племени грозило наказание. Им оставалось только молиться, чтобы оно не было слишком суровым. Уповать на милосердие щедрого, дарующего жизнь, тепло и свет бога.

Демира опустилась на колени, подняла руки и принялась читать молитву. И сёстры склонили головы, повторяя напевные строчки. За привычными словами, наполненными истовой верой, утихли рыдания, и вернулась надежда.

Сейчас неважно было, что жрица Солнца осквернена мужским прикосновением и не посмеет вернуться в храм. То, что прежде казалось таким ужасным, свершившись, ничего не весило. Что значит судьба одной жрицы? Демира не думала об этом. Страх за того, кто вырастил и укрепил в жизни, душил, затягиваясь на шее липкой петлёй.

Только бы они не били больше дедушку! Он совсем старенький! Такой хрупкий, уже не плоть, почти дух!

Воспоминание о тяжёлом кулаке предводителя заставило её содрогнуться. В боку до сих пор горело, кололо сотнями игл при каждом движении. Один удар способен искалечить и даже убить! Ничего не значит человеческая жизнь для государя, ценно только золото!

Это сборщики оброка поведали ему о драгоценных жреческих знаках! Прежние поборники и не глядели, из какого металла они отлиты. Медь, серебро ли, золото - всё едино. Выменяли на зерно, на соль, в городе купили, то племени забота - как бога своего ублажить. И равнодушно смотрели мимо, сбирали богатую дань и уходили восвояси.

А Гир Сен ушлым оказался! Даром, что пьян был, а заметил и доложил Аль Магруфу. И Далер, что в глаза ей глядел, добрые слова говорил, замуж звал, не помешал начальнику, а быть может, и сговорился с ним. Что ему мимолётная любовь к какой-то жрице, когда племя золотым рудником владеет! И награда правителя обеспечит безбедную жизнь до самой старости!

А она открыла ему Свет, душой устремилась навстречу, веря, что навсегда изменит его сознание, очистит разум от грязи земной!

Осознание его подлости ударило так остро, что забылась боль в боку. Душевная мука перекрыла телесную, мёртвым холодом сковала нутро, стиснула сердце колючими когтями.

- Это из-за меня! Это я виновата! – простонала Демира, пряча в ладони лицо, не смея смотреть сёстрам в глаза.

- Ты не виновата, - Зофья тихонько погладила её по волосам. - Не твоя беда, что их души подобны бездонным пастям. Ты всегда носила эти знаки и не должна была снимать их, опасаясь, что они подумают.

Шум, плач, окрики послышались снаружи. Рика метнулась к двери, силясь разглядеть сквозь щель меж досок, что там.

- Кронос всевышний! – Она едва успела отскочить назад.

Лязгнул засов, дверь открылась, и, пихая в спины, раздавая тумаки, сквернословя, солдаты стали загонять в сарай жителей деревни. Всех, кого нашли, пройдясь по дворам – баб, стариков, ребятишек.

Испуганные, выброшенные из своих домов, безоружные люди, беспомощно озирались, закрывались от ударов. Дети плакали, бабы голосили, старухи кричали проклятия.

- Вильма! – Зофья первая увидела сестру, бросилась к ней.

Всегда весёлая, сыплющая шутками, острая на язык, сейчас растерянная, притихшая, она качала орущего ребёнка, привычно оглаживала по головке, совала ему в ручку сухарь, а сама будто не понимала, что делает. И на людей смотрела, их не видя, и сестру не сразу признала.

- Дай его мне! – Зофья схватила зарёванного племянника, и Вильма послушно отдала дитя, не сказав ни слова.

Солдаты втолкнули в сарай идущую последней хромую старуху, захлопнули дверь, задвинули засов. Худая и маленькая, она не удержалась на слабых ногах, споткнулась, пролетела вперёд.

- Бабушка, бабушка! – Демира успела подхватить её, не дала упасть.

Старуха подняла голову, взглянула на девушку, отёрла дрожащей рукой мокрые глаза. Прожив долгий век, она не утратила ясность ума и, признав жрицу Солнца, воскликнула скорбно и безнадежно:

- Помолись за нас! Чтобы достало нам сил встретить последний рассвет!

- Замолчь, сумасшедшая! – Вильма, бледная, с перекошенным лицом, подскочила к старухе. Алый плат сбился ей на затылок, голос дрожал, срываясь. – Что ты пророчишь? – прокричала она. – Точно ворона, каркаешь!

- Тише, Вильма, тише, - Демира хотела обнять её, успокоить, но сестра сама схватила её за плечи, развернула к свету, что падал узкой полосой через маленькое оконце под крышей. Солнце село, но не стемнело ещё.

И в сумерках разглядела Вильма разбитые губы старшей и засохшую кровь на платье.

- Били! – Она закрыла рот ладонью, глуша в себе крик. – Что будет с нами? Зачем нас сюда согнали?

- Не знаю, Вильма. Они на рудник поскакали. Они дедушку били, - Демира заплакала в голос, - они про золото знают! - простонала сквозь рыдания.

- Что с нами будет? – разом загомонили бабы.

- Оброк такой наложат, что не поднять!

- Впроголодь жить станем!

- Покуда нас с бабкой к сараю вели, я видала, как с Хустова дома тягали перины и сундуки, скотину со двора гнали! – сказала бойкая девчонка, первое лето ходившая в невестах.

- Заберут подчистую всё в наказание!

- Мужиков на руднике пороть станут!

- Нас тоже могут!

- Ох, детей бы не трогали! – вздохнула брюхатая молодуха-первородка, и все зашикали на неё:

- Болтай, да не заговаривайся!

- Детей не тронут!

- Нечто они звери, малых забижать?

- Они, - тихо сказала Демира, - звери. Помолитесь со мной, чада Солнца.

- Мамо, простите меня, дуру! – вдруг закричала Вильма, бросилась к свекрови, обняла её.

- И ты, дитятко, прости меня, старую! – И две женщины, связанные общей бедой, разрыдались на плечах друг у друга, забыв о ссорах и обидах.

День завершился. В сгущающихся сумерках измученные страхом и неизвестностью люди слышали пьяный хохот вдалеке, скрип тяжело гружёных телег, всхрап лошадей. Долго не утихала возня.

До прихода ночи селяне вознесли молитву ушедшему Светилу, искреннюю, горячую. Выброшенные из домов, загнанные, как скот, в сарай, они хранили надежду, что огненный бог защитит своих детей. Только вера держала их в эту бесконечно длинную ночь.

Кое-как угомонили малых, а сами до рассвета глаз не сомкнули, вслушиваясь в каждый звук, изредка тихо переговариваясь. Сердце сжимало тревогой за мужей, братьев, отцов, работавших на руднике. Что сделают с ними солдаты? Что будет с дедушкой?

Первые солнечные лучи скользнули в оконца амбара. Проснулся и заплакал чей-то ребёнок, мать поднесла его к груди.

Рика, прильнувшая головой к плечу Демиры, тихо вздохнула, погладила себя по животу. Точно твёрдый камешек засел там, тянул вниз. Вчера, когда главный ударил дедушку, в ней будто подпрыгнуло что-то и оборвалось, разлившись над лоном гадкой, маятной болью. Так и не утихло. Рика понимала, что это дурной признак, и, если не лечь в постель и не пить отвар, над которым лекарка наговор прочтёт, можно потерять ребёнка. Но что она могла сейчас сделать? Лекарка тут же находилась, среди прочих, и так лицом за ночь осунулась, что ей самой укрепляющий отвар кто бы подал.

Захныкал Вильмин малыш, во сне отлежавший матери руку. Она переложила его на другую, развязала ворот рубахи, выпростала большую, налитую грудь, дала ребёнку. За ночь мальчик обмочил и штанишки, и рубашку, Вильма сняла с себя передник, и в него завернула дитя. Теперь и передник был мокрым. Зофья увидала, сняла свой, подала сестре.

Вильма укутала ребёнка в сухое, и, пригревшись на руках матери, малыш уснул. Кто-то из детей постарше попросился по нужде, и Зофья свела его в дальний угол, дала старое ведро. Чистый сарай, тут припасы хранятся: соль, мука, зерно, на пол гадить не можно!

Согнанные в амбар, проведшие ночь взаперти, не знавшие о судьбе своих близких, женщины проживали утро нового дня, следуя привычному распорядку. Веря в добрые силы, они сами творили добро, не ведая, что всё уже в прошлом, и не важна теперь чистота одежды и помещения для припасов. Думы, потребы, желания солнцепоклонников больше ничего не весили в этом мире, где ценно было только золото.

Послышался топот копыт десятков коней, и женщины замерли, вслушиваясь. Солдаты возвращались с рудника. Сейчас выпустят. Должно, досталось мужикам на орехи! Мало что оброк удвоили, а теперь придётся и золотом платить ежегодную дань! Пропади ты пропадом, государь Аль Магруф, бездонная глотка!

Лязг дверного засова разорвал напряжённую тишину, ударил хлыстом по натянутым нервам. Люди вскочили на ноги, бабы похватали ребятишек, и все сгрудились вместе, тесно прижавшись друг к другу в едином предчувствии неотвратимой, страшной беды.

С рывка распахнулась дверь. На пороге стоял главный, щурил злые чёрные глаза. Тонкий, крючковатый нос делал его похожим на грифа – дурную птицу, жрущую всякую падаль. Два солдата пришли с ним, целили из арбалетов в безоружных женщин и детей. Их доспехи были забрызганы чем-то тёмным, и селяне не сразу осознали, что это кровь… Их мужей и братьев кровь!

Крючконосый оглядел толпу, рявкнул:

- Вот их жрица! Взять её!

Двое солдат схватили Демиру, заломили руки, так что суставы хрустнули, потащили на улицу. Она задохнулась от боли, в глазах потемнело, вскрикнуть не могла и будто через стену услышала глухой приказ:

- Сожгите их всех!

Бабы страшно закричали и, закрыв спинами детей, бросились на солдат. Но не успели пустить в ход ни ногти, ни зубы - стрелки разрядили арбалеты…

Демиру бросили наземь, и, пока вязали за спиной руки, она видела, как упали замертво Вильмина свекровь и вдова, принявшая в свой дом скальда Бойку. Тяжёлые сапоги убийц прошлись по ним, и, громко хохоча, они расшвыривали в стороны детей, хватая за косы приглянувшихся девушек.

Здоровенный детина с пучком рыжих волос на выбритой башке тащил Вильму, намертво вцепившуюся зубами в его руку, орал от боли и бил её по голове пудовым кулачищем. Вильма не размыкала челюстей, как волчица в последней, смертельной схватке. Кровь заливала ей глаза, и вдруг она резко дёрнула головой, вырвав кусок плоти из руки солдата, кинулась на него, сбила с ног и вгрызлась ему в горло.

Её дитя лежало бездыханным у мешка с солью, пятно крови темнело на стене, и целая лужица натекла с разбитого затылка ребёнка, замочив Зофьин передник и превратив в рубины белые кристаллики рассыпанной соли.

Вильму оттащили от бьющегося в агонии солдата и пинали в голову, в живот, в спину, топтали ногами. Демира видела, как железная подкова чёрного сапога встала на горло сестре и опустилась…

Жрица Солнца охрипла от крика, но продолжала кричать, билась головой о землю, моля богов лишить её зрения. Но те, кто правят людскими судьбами, оглохли, ослепли, отвернулись. Никто не пришёл на подмогу в тот кровавый рассвет последнего дня племени.

В храме Солнца жриц учили магии света, любви и добра. Демира могла взять с неба солнечные лучи и согреть ими, осветить, утешить самое печальное сердце, прогнать из души скорбный мрак. Она несла свет истины, свет знаний, делилась светом с каждым, кто в нём нуждался. Она верила, что свет способен очистить самую тёмную и грешную душу, но оказалась бессильна против такого чудовищного зла.

Демира видела, как два солдата приволокли Зофью, бросили на землю, поросшую мелкой гусиной травкой, завернули подол платья на голову, разбросали в стороны тонкие руки.

Демира слышала сухой треск хрустнувших запястий под тяжёлыми подошвами сапог и страшный крик сестры.

Демира видела, как с плотоядной ухмылкой расстегнул штаны и упал на Зофью тот, кто гордо звался мужчиной и воином, кто по долгу защищать был обязан.

И, увлечённые насилием, они не заметили Рику, подбежавшую сзади. Где нашла она ржавые вилы без черенка? Нашла ведь где-то, разглядела, ухватила и ударила в широкую спину, под которой вздрагивало, вбиваемое в землю мощными толчками, тело её младшей сестры.

Мерзавец взвыл, захрипел, тяжело заваливаясь набок, а меткий стрелок у амбара зарядил и навёл арбалет...

Короткий тяжёлый болт пробил Рике ключицу, отшвырнул её почти туда, где лежала связанная Демира. Она уже не кричала, лишь немо разевала рот, корчилась на залитой кровью траве. А стрелок упёр ногу в спину убитого, вилы, Рикой вонзённые, выдернул, подошёл к ней, оглядел равнодушно и всадил пруты ей в живот, прошил насквозь. А потом сбросил перевязь и шагнул к Зофье... А после него пришёл черёд позабавиться тому, кто держал её руки, встав на них сапогами.

Это длилось без конца – кровь, крики боли и отчаяния, хохот душегубцев, плач детей, проклятия, стоны умирающих. Демира видела всё, но не падала в милосердную пучину беспамятства или безумия.

Высоко поднялось солнце над амбаром, ставшим огромным жертвенником, когда подошёл предводитель и досадливо бросил:

- Да жгите их всех! Ещё добро вывозить!

И опять она видела всё! Как оставшихся в живых изнасилованных, избитых женщин; перепуганных, зарёванных детей затолкали обратно в сарай, закрыли тяжёлую дверь, задвинули скрипучий засов и подожгли с четырёх сторон навес рогозовой крыши.

Взревел огонь, пожирая сухой настил, полился вниз, на стены. В амбаре дико закричали люди, качнулась дверь, но крепкий засов, на совесть откованный деревенским кузнецом, выдержал напор, не выпустил. Разве мог знать мастер, какому страшному злу послужит его ремесло?

Рядом с Демирой прошёл солдат, наступил ей на ногу, но она не почувствовала боли и холодной тяжести железной подковы. Она оцепенела от ужаса, глядя на ношу в его руках. Солдат тащил, захватив за рубашки, точно котят за шкирку, орущих чумазых детей. Малые совсем, они выскочили из сарая, не понимая, что происходит, к домам побежали, плача, зовя своих матерей, которых в живых уже не было.

Далеко убежать не успели, в пять шагов догнал их солдат, захватил великаньими пальцами.

Главный грязной работы не касался, на то хватало холуев, желающих отличиться, выслужиться и получить награду. Как вот этого, что выполнял зачистку селения. Не меняясь в лице, он спокойно размахнулся и швырнул обоих детей в огонь.

И тогда Демира снова обрела голос, но в рёве пламени и воплях гибнувших людей никто не услышал её крика. А потом она смогла подняться на ноги и уже не кричала. Стояла и молча смотрела, как горит её деревня, как гибнет её мир, и умирала, сгорала с ним вместе. Потом опустилась на колени, едва не упала, трудно удержаться, когда за спиною связаны руки. Но выпрямилась и смотрела до конца, как рухнула крыша, как разлетелись в стороны алые искры, и одна упала ей на платье, прожгла до колена. Демира опустила голову, прощаясь с соплеменниками, и стала читать молитву.

Солдаты, грузившие телеги разномастным добром, остановились, обернулись. На миг чувство гадливого страха охватило их подлые души. Исполненный глубокой силы голос жрицы звучал как древнее пророчество, как страшное проклятие, способное настигнуть всюду, куда бы ни шёл каждый. Последняя оставшаяся из рода солнцепоклонников, она молилась, и несокрушимой верой были полны слова её. Жрица Солнца провожала сродников в вечность, к ступеням престола Кроноса, и призывала богов покарать душегубцев.

- Замолчь! – взвизгнул по-бабьи тот арбалетчик, что убил вилами Рику, подскочил к Демире, хотел ударить её, но его руку перехватил предводитель.

- Ты испортишь подарок государю! – усмехнулся он. – Жрица солнца, нецелованная дева! О, Аль Магруф будет доволен!

- Светило испепелит тебя! – Демира смотрела теперь на него, и не скорбь, не боль звучали в её словах, а грозная решимость и ледяная ненависть.

- Меня испепелит твой бог? – Он схватил её за плечи, развернул в другую сторону. – Смотри, безумная жрица! Вот твой бог!

Столб чёрного дыма поднимался над горой, где прежде возвышался ослепительно-белый храм Солнца! Демира пошатнулась, закрыла глаза, не веря в увиденное.

- Что ж не защитил деревню бог твой? – хохотал главный. – Что ж не сжёг моих солдат, вошедших в его храм? Твой бог – ничто! А его жрицы – шлюхи! Они визжали как свиньи на потеху моим молодцам! Вы - стадо баранов! - Он с отвращением сплюнул. - И мои солдаты резали твоим сродникам глотки, как баранам!

- Может, зря, мой господин? - осмелился возразить один из стрелков. Но нет, не потому что пожалел убиенных! - Они своё дело давно знают, - пояснил он, - пущай бы дальше работали на руднике рабами!

- С корнями извести смутьянское племя! - взревел начальник. - В Киммерии народу много, будет кому вынимать из недр золото! Скрыть богатство от государя, да как вы посмели? - Он схватил Демиру, встряхнул, проорал ей в лицо, брызгая слюной:

- Вы ничто, и вашего на этой земле ничего нет, здесь всё принадлежит государю! Вас больше нет, жалкое племя безумцев, и тебя тоже не будет, безмозглая жрица! Когда Аль Магруф натешится тобой, он свернёт тебе башку, как я свернул её тому старому дурню! - Предводитель сжал руку в кулак, а другой сделал выразительный жест, каким откручивают головы петухам и курам.

Он говорил о дедушке! Он убил старика! И когда Демира поняла это, разум перестал держать её в сознании. Ноги ослабели, подкосились, она упала на окровавленную траву, и блаженное забытьё овладело ею, закрыв от глаз это страшное утро.