Глава 7

В назидание непокорным

Громкий хохот пьяных глоток вернул пленнице сознание. Она почувствовала спиной холод твёрдой поверхности, застонала от боли в разбитой голове и заброшенных вверх руках, крепко связанных за локти. Опустила взгляд вниз и поняла, отчего ей так холодно.

Она лежала голая на трапезном столе казармы, вокруг стояли солдаты, похлёбывали вино, бранились, гоготали, толкали друг друга в грудь, споря, кто возьмёт её первым.

Догадались разрешить спор древним обычаем – побросали в шапку кусочки пергамента. Все были пусты, и лишь на одном значилась метка счастливчика – нарисованный углём крест.

И вот избран самый удачливый – здоровенный, наголо бритый мужик с золотыми колечками в мясистом ухе. Он, посмеиваясь, показал собранию помеченную бумажку, расстегнул перевязь, а дружки смеялись весело, подначивали.

- Не промахнись, Рамир!

- Не погни уд, замок ломая!

- Государем побрезговала, так солдат её на славу угостит!

Демира дёрнулась в отчаянной попытке вырваться, но твёрдые руки прижали её к столу, согнули ноги в коленях, развели в стороны.

- Лежать и не петюкать, шлюха! – проревел ей в лицо хриплый, пьяный голос.

В нос ударила вонь грязного рта и прокисшего пива.

- Огонь Солнца сожжёт вас! – прокричала Демира. – Тяжёлой смертью умрёте, не успев увидеть детей и внуков!

Бессильная защитить свою честь, она могла лишь слать проклятия насильникам.

Издевательский хохот оглушил её, тонким звоном отозвался в голове.

- Чего ты тянешь, Рамир? – Донеслось издалека нетерпеливо-вожделенное. – Не томи! Бери её и отваливай! Мы все ждём своей очереди!

- Погоди, дай налюбуюсь вратами рая! – гоготнул счастливчик, заглядывая меж ног пленнице. – Ну, чисто роза! – заключил, довольный увиденным.

- Будь ты проклят, да ослепнут очи твои бесстыжие! – дрожа от холода, стыда и отвращения, прорыдала Демира.

Грубые пальцы стиснули её расписанную татуировкой грудь, и над собой она увидела другого солдата. Красный, вспотевший от вожделения, щеривший в плотоядной ухмылке кривые жёлтые зубы, он не стал дожидаться своей очереди. Суетливо стащил штаны, зажал в волосатой пятерне короткий толстый член и затряс рукой.

Демира застонала от боли: шершавые пальцы схватили её за сосок и стиснули так, будто хотели оторвать. Она зажмурилась, чтобы не видеть перекошенной скотским удовольствием морды солдата, и вдруг горячая струя брызнула ей в лицо, густая жидкость потекла по губам, по подбородку. Резкий запах полежавшей на солнце рыбы забил ей ноздри, гортань стиснуло, и она едва успела повернуть голову набок, чтобы не захлебнуться рвотой.

Она ничего не пила и не ела уже несколько часов, нечем было и облегчиться, желудочным соком стошнило. Демира закашлялась, давясь слезами и сухими спазмами, такими сильными, что казалось, её вывернет сейчас наизнанку.

- Что, долюбовался на розу, Рамир? – веселилась солдатня. – Вон, тошнит её уж от твоей любви! Стоян, гляди-ка, и ждать не стал, сам опростался!

- Ну, боги в помощь! – благословился Рамир, и точно раскалённый кол вошёл в тело Демиры.

Она дёрнула головой, крик застрял в горле, боль не дала вздохнуть, отняла голос, и новая волна огня хлынула, заливая её до пояса, и ещё одна, и ещё.

Тяжёлое, мокрое от пота тело упало на неё, придавило, вцепилось в волосы. Другая ладонь зажала ей рот, и опять её стошнило, теперь зелёным, вонючая желчь потекла через пальцы насильника. Он ударил её по лицу и вжался в неё с такой силой, точно хотел разорвать изнутри.

Взвыл от наслаждения, подался назад, качнулся вперёд и затрясся в сладкой судороге, едва не задавив её своей тушей.

- Хорош пановать! – завопил истомлённый ожиданием толстопузый кривоногий солдат. – Сделал дело, слезай с тела! – И оттащил разомлевшего Рамира в сторону.

Жгучая боль утихла на миг, Демира чувствовала только, как горяча кровь, натекшая под неё лужей, а потом её колени ухватили другие руки, развели в стороны, и опять раскалённая пила заходила меж бедёр.

Это продолжалось бесконечно. Солдаты сменяли друг друга, брали её, не брезговали марать свои чресла. Хохотали, отирая окровавленные члены, показывали друг другу красные ладони, точно проходили ритуал первой охоты. Она теряла сознание, приходила в себя, кричала, слала проклятия, её били по лицу, щипали за грудь, выкручивали соски, кусали.

- Открой рот! Рот открой, шлюха! Тебе говорю, глухая дура! Открой рот!

С трудом она разлепила опухшие свинцовые веки. Тело ниже пояса горело, точно её колесом телеги переехали, выпустив кишки на мостовую. Ног она не чувствовала, будто топором отсекли, и поднять голову, посмотреть, целы ли, не могла. Перед глазами маячило что-то большое, красное, воняющее застарелой мочой. Голова кружилась, и Демира не понимала, чего от неё хотят, что ещё задумали.

- Открой пасть, сказано тебе! – Липкие пальцы схватили её за волосы у затылка, в губы ткнулась шапка елды с детский кулак величиной.

- Не дури, Пуд, твоя дубина в её хлебало не влезет! – ржали солдаты.

- Впихну! – уверил Пуд. – Ну, давай, дура! Приласкай моего дружка!

Демира поняла. Послушно открыла рот, и, когда солдат втиснул в него свой уд, что есть силы сжала зубы.

Бычий рёв оглушил её, солёное потекло в горло. Она мотнула головой, выплюнула вонючий кусок мяса, и громко рассмеялась окровавленными порванными губами. Её кровь смешалась с кровью врага, и боль ушла, заглушённая отрадой мести. Столь малой, несоразмерной, никак не равняющейся с их злодеяниями, но принесшей ей подлинное утешение. Пусть один всего, пусть не убила, но смогла искалечить. Не мужчина больше, теперь огрызок. Хотя и прежде мужчиною не был.

Он исходил криком, кружил по комнате, зажимал рану, силясь остановить хлещущую кровь. Бестолково суетились его дружки, совали тряпки, а Демира хохотала и хохотала, пока не сорвала голос.

А потом они все разом замолчали, повернулись и посмотрели на неё.

И заорали, кляня её самыми чёрными словами, стащили со стола, бросили на немытый заплёванный пол. Пинали в голову, били в грудь, в живот, а она всё жила, всё не умирала.

Кто-то додумался засунуть в неё бутыль и разбить там, пускай знает, как воле мужчинской перечить! Остальные заголосили обрадованно, побежали искать подходящую. А когда нашли, обсмотрели, покивали и одобрили, в казарму вошёл тот, кто командовал резнёй в деревне солнцепоклонников. Главный, привёзший Демиру в подарок Аль Магруфу.

- Довольно! – остановил веселье. – Государь велел: не до смерти! Ещё пороть её будет в назиданье непокорным! Да жива ли она? – обеспокоился. – Уморили, небось?

Наклонился, вглядываясь в окровавленное лицо пленницы. Она лежала, не двигаясь, но, когда он опустился ниже, вслушиваясь, дышит ли, девушка открыла глаза, подняла голову и плюнула ему в морду.

Солдаты ахнули, замолчали, ожидая, что же будет. А главный невозмутимо утёрся, расстегнул штаны и помочился на голову Демиры.

- К столбу эту падаль! – велел и вышел.

Истерзанную девушку схватили за руки и выволокли из казармы. Кровавый след потянулся за ней по полу.

- Хорошо отдохнули! - смачно причмокнул губами Рамир.

- Пуд вон так не думает! - усомнился Стоян.

- Ничё! – отмахнулся герой-первопроходец. – Не помрёт без залупы! Прежде бы зубы повыбил девке, а опосля уж хрен совал, а теперь-то поздно! Слышь, Пуд? – окликнул воющего в углу дружка. – Айда, пошли, посмотрим на порку! Уж как государь с неё дух вышибать будет, на это он мастер!

Пуду не до забав было. Кровь никак не унималась, тряпка насквозь промокла, на полу сырым красным комком валялась ещё одна. Он схватил третью, взмолился:

- Лекаря, лекаря позови!

- Ладно, кликну! – сжалился Рамир и потопал к двери.

Солдаты, поддёргивая штаны и допивая вино, потянулись на площадь.

Вся многочисленная дворцовая челядь собралась там: солдатня, башмачники, швеи, прачки, повара и судомойки, полотёры и садовники. Под приглядом служанок и евнухов стояли в сторонке государевы наложницы. Лишь некоторые посматривали на привязанную к столбу ослушницу с интересом. Лица большинства выражали скуку. Подмастерья заключали пари: до смерти засечёт правитель мятежницу или в живых оставит. Никто не сочувствовал Демире.

В первых рядах прошёл слух, что прежде порки её ступни будут окунать в кипящее масло - так нередко поступали с еретичками, требуя отречения от неправедной веры. Народ зашевелился.

Но котёл на площадь выносить не спешили, не суетились палачи, укладывая дрова и хворост, и челядь, обрадованная предвкушением необычного зрелища, опять заскучала.

Солнце к закату клонилось, когда на площадь вышел государь, разматывая длинный кнут с рукояти. Толпа обрадовалась, качнулась вперёд, чтобы лучше видеть происходящее, радостно загомонила.

Правитель обнажился до пояса, даром что вечерами уж прохладой осенней тянуло. Берёг себя, боялся употеть, кнутом махая. Подошёл к привязанной пленнице, оглядел её узкую стройную спину, круглые крепкие ягодицы, удобно перехватил в руке кнутовище из красного дерева, отошёл назад, примерился. Глаза его сощурились, полные губы увлажнились, он облизнул их, плотоядно улыбнулся. Дорогой шёлк его шаровар заметно оттопырился спереди. Жарко распалила государеву похоть привязанная к столбу обнажённая девушка. Не тем путём, так этим заполучит её тело.

Взлетел полукругом длинный тонкий ремень с узлом на конце, со свистом опустился на белую спину, скользнул вниз, оставив за собой багровую полосу. Голова Демиры откинулась назад, она дёрнулась, бессильно обвисла в верёвках, но не вскрикнула, не застонала. И продолжала молчать всё время наказания.

Аль Магруф бил с оттяжкой, ремень рассекал кожу пленницы, кровь забрызгала голую грудь и руки палача, дорогие штаны, вздыбленные вожделением. Правитель останавливался, переводил дух и продолжал порку. Страстно желал исторгнуть из её уст крик, мольбу о пощаде, но она молчала, выдерживая такие удары, что не каждому мужику под силу вынести было.

Государь утёр вспотевший лоб, перекинул кнутовище с руки на руку, остужая пылающие ладони, раскрутил ремень и стеганул со всей мочи. Просвистев в воздухе, кнут опоясал тонкую талию мятежницы, красные брызги разлетелись вокруг, глухой стон сорвался из её закушенных, спекшихся губ. И, услышав его, Аль Магруф остановился, опустил обмякшие руки, качнул чреслами, раз, другой, и застонал от наслаждения, закатив глаза и обронив кнутовище.

Солдаты, ранее насытившие свою плоть болью мученицы, понимающе запереглядывались, закивали. Сладкая девка, что говорить, такую, что еть, что пороть – одна радость. Жаль, недолга утеха, ещё разок бы так порезвиться, да не выдержит, слаба, нынешней же ночью испустит дух. Вон, как иссечена спина, да по ногам всё течёт и течёт кровь, видать, чей-то могучий уд днище ей распорол. А поделом! Не перечь воле государя!

Так, переговариваясь, обсуждая развлечение, поплелись в казарму грозные вояки, готовиться ко сну да встречать завтрашний, ещё один день нудной службы. Редкий раз такая забава перепадает, теперь уж нескоро посчастливится!

Сумерки окутали столицу Киммерии, взошла луна, ветер подул, коснулся прохладным крылом изрезанной ремнём спины пленницы. Демира с трудом подняла голову, окинула пустую площадь мутным взором. Воды бы глоточек! Остудить пересохшее горло, смочить пылающие виски!

Сознание уплывало, и в последнем его проблеске обратилась она к Солнцу, прощаясь с ним, понимая, что рассвета нового дня уже не увидит.

Когда ночь укрыла город лиловым плащом, во дворец пробрался вор. Демира видела сквозь пелену горячки, как крадётся, прижимаясь к стене, проворный рыжебородый толстяк. Он бесшумно ступал босыми ногами, придерживая на плече связанные за голенища сапоги, вслушивался в тишину. Юркнул в нишу, вовремя спрятавшись от идущих дозором караульных, а когда шаги их стихли, быстро миновал освещённый квадрат площади. Остановился подле столба, оглядел избитую, полубеспамятную девушку, покачал головой, побежал вперёд и скрылся за углом.

Вскоре вернулся, таща на спине торбу. Опять взглянул мельком на умирающую и остановился. Подошёл ближе.

Чёрные глаза пленницы смотрели на него, но видели другое лицо. Кровавая корка рта шевельнулась в улыбке.

- Дедушка! – еле слышно прошептала мученица.

Вор озадаченно оглядел себя, поскрёб бороду.

- Вроде не седой, - изрёк степенно. - Это тебе блазнится в горячке, девка. На-кося! - Снял привязанный к поясу бурдючок, выдернул пробку и поднёс к её губам.

Демира жадно глотнула, поперхнулась, закашлялась, пролила на грудь.

- Эх, бедолага! - жалостливо вздохнул вор. - Пошли отседа, неча тут делать! - Снял с пояса кинжал, перерезал веревки, подхватил слабое истерзанное тело, шепнул в ухо: - Молчи только, не стони, не вздыхай, а то не выберемся, поняла меня?

- Домой, - прошептала она.

- Домой, - согласно кивнул он, перебросил её через плечо, подбежал к стене и прошмыгнул в арку, ведущую к старому, забытому потайному ходу за дворцовые стены.