Глава 8
Врачевание тела
- Ты очумел, что ли, Ливий? – Барсук присвистнул и покрутил пальцем у виска. – В такую пору злой хозяин собаку из дому не выгонит! Не пойду!
Агропу заливало дождём. Гремел гром, сверкала молния, ветер ревел, обрушивая на крыши домов мутные реки. Дерзко и стремительно вступала в свои права осень, сгоняла над столицей серые тучи, обрывала жёлтые листья с деревьев, омывала дома и улицы, к зиме землю готовила, как усопшего к погребению. Осень знала дело своё, в назначенный час приходя, студила холодной водою и передавала безмолвный безжизненный город Моране-Зиме. Облачала владычица стужи в белый саван жилища людей, укрывала на долгие месяцы, что проходили, будто скучные сны, и между утром и вечером не было разницы.
Барсук оглядел мокрый плащ гостя и покачал головой.
- Не пойду! – повторил.
- Помрёт ведь, - вздохнул Ливий.
- Хай подыхает! Баб на свете много! Одной больше, одной меньше! – отмахнулся Барсук. – Ступай восвояси, вон лужа от тебя уж натекла!
- А я говорю, идём! – Ливий схватил товарища за пояс и потащил к двери.
- Да отлезь ты! – взревел Барсук и оттолкнул его. – Я с тобой в расчёте с того раза, как срастил твою сломанную клешню! И нонешней весной, когда ты гноем харкался и в горячке бесов по горнице гонял, я тебя врачевал по старой дружбе! Довольно! Не пойду более!
- Я от костра тебя спас! - напомнил Ливий.
- Да ты один раз услужил, а сто раз плату стребовал! – фыркнул Барсук. - Убирайся! Спать хочу!
- Друженька любезный! – Ливий прижал к сердцу ладонь и проникновенно возвестил: – Словами не обсказать, как я тебя люблю!
- Деньгами покажи! – предложил Барсук и поскрёб родимое пятно, полосой сползающее со лба на переносье. За эту метку и получил своё имя.
- Ты зачем такой упырь алчный? – всплеснул руками Ливий.
- За спасибо подорожник привяжи! – от души посоветовал лекарь. – Обзываться мне ещё тут будешь!
- Да ни гроша ж нету! – Заморгал светлыми ресницами гостенёчек. - Бедняк я, сиротка!
- Вали с хаты вон! – Хозяин был неумолим.
- Падла ты жадная! – припечатал Ливий.
Полез за пазуху, вынул сверкнувший слезой русалки зелёный изумруд и положил товарищу в ладонь со словами:
- Подавись, скотина!
- Откуда богатство такое? – Барсук ухватил двумя пальцами драгоценный камень, поднёс к лампаде, разглядывая, как переливается свет в гранях кристалла, восхищённо поцокал языком. – Где взял?
- А! – махнул рукой вор. – Там уж нет! Пошли! – взмолился. Сдёрнул с гвоздя плащ, набросил приятелю на плечи. – Бери свои зелья! – поторопил. – Топай живее!
- Что ж за девка-то там у тебя, что таких богатств за неё не жалеешь? – Барсук покачал головой, взял обитый кожей лекарский сундучок и шагнул из тёплого дома в мокрую непогодицу. – Бр-р-р! – поёжился, запахнулся плотнее. – Принесла же тебя нелёгкая!
Харчевня «Коронованный таракан» удобно устроилась на перекрестии дорог в центре города. И солдатня туда похаживала, выпить вина и кинуть кости, и заезжие купцы ночевали, и жильцы в верхних комнатах надолго поселялись.
Хозяин Олаф Хрен налоги платил исправно, дом в чистоте блюл и бдел, чтобы постояльцы не беспокоили шумом почтенных горожан. Бранное прозвище закрепилось за ним с привычки ответствовать на всякую просьбу гостя обнадёживающим: «Хрен тебе!» Без разницы, чего хотел постоялец: налить в долг выпивку, подождать с оплатой комнаты, хлеба канючил, масла для лампады или ещё чего.
Потому и дела шли ладно, что сброд с дырявыми карманами из харчевни выметался с порога. На этот случай хозяйские сынки имелись, что вместо мётел махали пудовыми кулачищами.
А Ливий жил в «Таракане» на особом положении. Каким таким уговором он был связан с хозяином, у которого и снега зимой не выпросишь, проче постояльцы не ведали, а только для него всегда находились комната, вино, хлеб и сыр. Нешто щедрее прочих оказался особый гость? Должно, так. А только случалось, по неделе и более медной монетки не болталось в его кошельке, а Олаф Хрен не прогонял его.
Давно приключилась та история, когда донёс соглядатай прежнему правителю Киммерии, Аврелу Исмагилу, о крамольной вывеске харчевни в самой серёдке столицы. Повелитель возжелал увидеть лично, а когда удостоверился, пришёл в бешенство и приказал повесить дерзкого хулителя.
Хрена схватили под микитки и потащили к растущему подле дома тополю, чего ходить-то далеко?! Уж и петлю изладили, набросили на шею, да выскочил к солдатам рыжий толстяк и завопил:
- Что ж это делается? Люди добрые, глядите все! Честного человека, верноподданного государя среди бела дня казнят! – Не дав солдатам опомниться, подскочил к Аврелу Исмагилу и сунул ему под нос карманное медное зеркальце. – Взгляни сюда, мой повелитель! – попросил и склонился так, что едва не подмёл бородой сапоги солтана. – Зришь лик свой, подобный солнцу?
- Ну! – Сдвинул брови государь, соображая, куда клонит этот пройдоха.
- А на картинку взгляни, нешто на тебя похож?
На вывеске над входом в харчевню, подкручивая ус, красовался пузатый чёрный таракан в преогромной короне и сапогах на тощих лапках.
- Нешто это ты, отрада и опора края нашего? – возопил в неподдельном ужасе рыжий прохвост. – Да неужто у какого малеваки рука поднимется охаять государя, правящего милосердно и мудро? Ты превратил Киммерию в страну благоденствия, и этот человек на твоей земле построил сей дом, дабы мирно заработать кусок хлеба и уплатить налог в твою казну во славу и процветание государства!
- Он правду говорит, повелитель! – возопил насмерть перепуганный трактирщик, едва удерживаясь на шатающемся под ногами берёзовом чурбаке. – Вырви мне язык, если я посмею хулить тебя!
- Так кого ж ты над дверью повесил, пёс ты помоешный? – скривил губы Аврел Исмагил.
Жёлтый от страха Хрен метнул отчаянный взгляд на Ливия, и тот охотно пояснил:
- Так то ж царь Лемурии, пресветлейший! Аль не признал? Вон и усы его, и пузо его! Нешто у тебя, моё солнце, такие тощие да куцые усы? Да и живота тебе такого нипочём не нажрать, ты ж все дни в разъездах! Глядишь, как народ твой живёт, советуешь, помогаешь, до самой темноты в делах государственных, когда ж тебе такой мамон отрастить было?
Аврел Исмагил, перепоясанный широким шёлковым кушаком, удачно прячущим его круглое брюшко, распрямил спину, подтянулся. Взглянул в зеркальце, довольно усмехнулся, падкий на лесть, как всякий слабый, допущенный ко власти человек.
Зевак к харчевне набежало отовсюду, молчком глаза пялили, рты разинув, ожидали ответа государя.
- Вон и корона-то его, Лемурийского царя-то, Кира Кризана, она самая! – продолжал разоряться Ливий. – Наш-то государь такую кастрюлю с зубцами на челе носить не станет! Уши и хвост отрубить тому псу, кто эту ползучую пакость сравнил с ликом государя! Где тот смутьян, пресветлейший?
- Дык вон же он, Параска, он, лупоглазая лягва! – заорали с готовностью солдаты.
- Держи его, улизнёт, паскудник!
- Тащи его сюда!
Незадачливый шпион хотел спрятаться в толпе, да не вышло, схватили, вытолкали к ногам государя.
- Стало быть, - метнули молнии очи Аврела Исмагила, - я тебе на таракана похожим кажусь?
- Пощади, пресветлейший! – возопил соглядатай, стуча зубами от страха, и бухнулся на колени, лобызая носки красных солтановых сапог.
- Повесить! – брезгливо сморщился правитель.
С шеи Олафа сняли петлю, стащили трактирщика с чурбака, а несчастного выслужника на деревяху поставили. Миг – и затрепыхался в петле холуй Параска.
- За что боролся, на то и напоролся, - степенно молвил Ливий и завопил так, что на другой улице услыхали: - Хвала государю нашему, творящему мудрый и справедливый суд!
Толпа подхватила здравицу, заорала что есть мочи, заскрипела, закряхтела, сгибаясь в истовых, суетливых поклонах. Аврел Исмагил оглядел подобострастно согбенные спины, скрывая торжество во взоре, сделал знак слуге, и тот швырнул в зевак горсть серебряных монет.
- Хвала государю! – Ливий, первым ухвативший на лету денежку, крикнул так, что чуть не порвал глотку.
Так и оказался он на положении особого постояльца харчевни «Коронованный таракан».
Хозяин в ту дождливую ночь сидел за столом, перекидывал костяшки счётов и записывал цифры пером на пергаменте, а хозяйка протирала кувшины и пеняла муженьку:
- Каких прибытков ждать, когда так выросли налоги? Разбавлять вино-то водичкой и не грех, Олаф, когда гости уж пьяны!
- Мозги бы тебе разбавить, дура! – заметил муж, выскрипывая пером двойку, похожую на хромого гуся. – Закисли совсем!
- А у тебя вот не закисли? – Жена подбоченилась, бросила на стол тряпку и, подойдя к супругу, ехидно напомнила: – Я тебя за репой на базар посылала!
- И что репа? – Олаф бросил писать, взглянул на супружницу. – Она вся червивая?
- Она вся брюква! – заявила благоверная. - Опростоволосился, дурень! Брюквы кормовой заместо репы сладенькой цельный мешок купил!
- Завтра поменяю! - не смутился рачительный хозяин.
- Если тоговца того сыщешь! – поддела заноза-зазнобушка.
- Куды ему деться-то? - пожал плечами Олаф. - У него цельный воз был репы этой...
- Брюквы! - сердито поправила жена.
- Ну, брюквы! Не успел бы всю распродать-то!
Распахнулась дверь, сырой воздух ворвался в харчевню, и вошли особый постоялец с гостем. Скинули мокрые плащи, закапала с них вода на выскобленный, натёртый воском пол.
- На гвоздочек вешайте, туда вон! - затрясла толстыми перстами хозяйка. - Только намыла повсюду!
- Доброго вечерочка! - возвестил Барсук. - Всё своритесь?
- Да как можно, что ты говоришь-то? - Женщина заграбастала Олафа в неуклюжие объятия и умильно чмокнула в плешивую макушку. - Это ж муж мой дорогой, надёжа и защита...
- От змея изворотливая! - Хрен дёрнул головой, отстранил бабу и поднялся. - Барсук, у меня зуб ноет. Давеча полночи промаялся! - посетовал.
- После погляжу, - отозвался лекарь. - Спервоначалу девку евонную. Хивря! - позвал бабу. - Воды нам дай, утирок чистых тож, да приходи, помогать будешь! Куда идтить-то, Ливий?
- Айда, - пригласил вор, взял со стола лампаду и потопал по скрипучей лестнице наверх.
Спас когда-то рыжий пройдоха от виселицы трактирщика, охранил от костра и Барсука-лекаря. Занедужил столичный судья, да такой хворью, что самому не видно, а другим показать стыдно. Прижало так, что хоть с обрыва в реку. Солтановому дохтуру довериться постыдился, зная, каким словоохотливым бывает он в компании друзей, нахлебавшись тёмного эля. И, прослышав про Барсука, исцеляющего чуть ли не от самой смерти, пришёл под покровом темноты в «Коронованный таракан». Сгорая от срама и пряча под платком лицо, шёпотом рассказал о своей напасти.
Барсук спокойно выслушал и велел к утру прийти за лекарством.
Таясь от горожан в рассветных сумерках, судья прибежал в харчевню и забрал глиняную кубышку, полную жёлтых пилюль. Каждая была размером с крупный боб, и лекарь велел принимать по одной перед сном.
Судья прилежно исполнял веленое, но кубышка опустела, а облегчение не наступило. И следующей ночью, совсем спятив от боли и уже никого не стыдясь, с отрядом солдат он ворвался в харчевню и призвал Барсука к ответу.
- Шарлатан! – орал судья, ухватив за грудки лекаря и тряся его, как грушу в вересень.
Только вместо плодов из дохтуровых карманов падали глиняные пузырьки и мешочки с порошками.
- Обманул меня, змеючье отродье! – Толстые пальцы судьи вцепились в жидкие волосёнки Барсука. – Что ты мне подсунул? Я их все сожрал, а легче не стало! Чуть глотку не порвал, глотая твои пилюли, твёрдые, как камни, и что?
- Так вы их ели, уважаемый? – Барсук сумел вырваться, оставив в судейской длани прядь волос, и изумлённо воззрился на служителя закона.
- Нет! – Вершитель справедливости издевательски развёл руками. – В задницу совал!
Барсук захлебнулся хохотом, не удержался на ногах, и осел на пол.
- О-о-о, боги всесильные! – стонал, не в силах остановиться. – О-о-о, край света, матушка-земля! Он их ел!
- Ты ещё и глумиться будешь, окаянный еретик? – взревел судья и отвесил Барсуку такой пинок по рёбрам, что хохот разом застрял у лекаря в глотке. – Взять его! – велел солдатам. – На костёр чернокнижника!
- О нет, послушай, уважаемый! – напугался Барсук, но ему и слова сказать не дали, схватили, заломили руки за спину и потащили к двери.
Тут-то и появился на сцене Ливий, имеющий талант оказаться в нужное время в нужном месте.
- Дозволь слово молвить, справедливейший судья! – смиренно поклонился он и указал на воющего под солдатскими кулаками лекаря. – Отпусти этого человека! Он не обманывал тебя и не желал тебе зла!
- Заступаться за шарлатана? – Морда блюстителя закона побагровела. – За ним захотел?
Но Ливий склонился к судье и что-то быстро-быстро зашептал на ухо.
Сперва служитель Фемиды слушал с недоверием, потом складки на лбу его разгладились, и он спросил, понижая голос:
- И помогло?
- Жизнью клянусь! – уверил Ливий. – Вот истинно говорю тебе, сесть на задницу не мог, а как по нужде, так с кровью. А энти бобы повставлял…
- Тихо ты! – Судья зажал ему рот ладонью и оттащил в сторону, чтоб солдаты не слышали.
- В них пчелиный воск, свиное сало, облепиховое масло и настой целебных трав, - принялся перечислять вор, - чистый бальзам! И кишка обратно утянется, и шишки уйдут, и срать без слёз будешь! А названье твоей хворобе - почечуй, и всякий человек, кого боги могутностью не обделили, той напасти подвержен!
Судья ещё раз оглядел его, гася последние искры ярости в глазах, и протянул серебряную монету:
- Бери да помалкивай! Узнаю, что языком трепал…
- Что ты, что ты, справедливейший, как можно! – Ливий проворно спрятал в рукав денежку и поклонился до полу. – Благодарю тебя, закон наш великий, здравия тебе и долгих лет!
- Эй, лекарь! – не слушая его, окликнул судья Барсука. – Ещё мне таких пилюль кубышку сработай!
Так своевременное вмешательство вездесущего ворюги спасло Барсука от неминуемой гибели и сделало его верным товарищем, точнее, вечным должником рыжего прохиндея.
Впрочем, за то, что нынешней дождливой ночью из тёплого дома вытащил, Ливий с ним сполна рассчитался. За такую плату можно десяток калек на ноги поставить, не то что одну девку.
Она лежала животом вниз на широкой кровати, бездвижная, безмолвная. Растрёпанные косы разметались по подушке. Барсук подошёл, откинул укрывающий её кусок старого, застиранного холста, оглядел иссечённую спину.
- Чё делал? – спросил.
- Омыл водичкой да свиным салом помазал, - ответил Ливий.
- Ну и добренько, - отозвался лекарь, - заживёт, как на собаке, - и шагнул к дверям, с досадой прибавив: - Стоило ради такой чепухи меня из постели вытаскивать?
- Э, стой, куда? – Настырный вор подскочил, преградил дорогу. – Не видишь, беспамятная она! Жар у ней!
- Это с потрясения, - пояснил невозмутимо Барсук, - нежная барышня, а тут оголили перед всеми да плетьми выпороли! Свари ей сушёной малины и пущай пьёт! Вот, на! - Открыл свой сундучок и достал полотняный мешочек. – Оклемается твоя девка! – сказал уверенно.
- Да не поэтому жар-то у неё! – Ливий схватил мешочек, бросил на скамью подле кровати. – Во, гляди! – Завёл ладонь под живот болезной, осторожно приподнял её и вытащил в несколько слоёв свёрнутую, насквозь пропитанную кровью тряпку. – Точно хлющ! – сказал, бросая в таз, стоявший под кроватью. – Четыре за день сменил, а всё не унимается! Эдак она кровью изойдёт и помрёт насовсем к завтрему утру!
- Так-то да, запросто может! – нахмурил брови Барсук. – Ну-ка, переверни её!
- Да подстели ты под неё! – заполошилась хозяйка. – Ровно весь тюфяк ведь обгадит кровищей и кровать самоё!
- Не зуди, обгадит, заплачу, - обнадёжил Ливий, однако взял с сундука старую, рваную, но чистую рубаху, сложил вчетверо и ловко подсунул под бёдра девушки.
- На спину переверни её, - потребовал лекарь, - погляжу нутро у ей. Хивря, полей, - велел хозяйке, - руки помыть надобно.
- Чё, в поле работал, что тебе их мыть-то? - хихикнул вор. - Белоручка!
- Помалкивай! – отрезал Барсук.
Засучил рукава, достал из сундучка кусок мыльного корня, растрепал его, потёр пальцы и склонился над тазом, подставляя ладони под струю воды.
Ливий снова захихикал. Забавляло его глядеть на руки лекаря - чистые, белые, точно у девицы, с ровно остриженными розовыми ногтями.
- Ноги ей согни в коленках, - велел Барсук, - и к животу подтяни, будто еть собираешься! А ты, Хивря, встань здесь, - приказал хозяйке, - и свети фонарём вот сюда!
Ливий посерьёзнел, осторожно согнул в коленях ноги девушки, стараясь не глядеть на залитый кровью низ её живота.
- Да крепче держи, чтоб пяткой в харю тебе не заехала! - добавил Барсук.
- Да она ж без памяти! - пробормотал вор.
- Она всё чувствует, - возразил лекарь, - она сейчас в купели ослепительной, совершенной боли, которая хорошо прочищает сознание. И, если я смогу вернуть к жизни эту девку, ей всё будет нипочём! Никаких краёв и границ впредь не убоится. Она сможет всё. Если, конечно, выживет.
Он наклонился, осторожно раскрыл её лоно, оглядел и медленно ввёл в неё свои длинные, старательно намытые пальцы. Другую руку положил болезной на живот, нажал сильно и с мокрым чвяком выплеснул из её чрева лужицу светлой, жидкой крови.
Ливий почувствовал острый железный запах и уткнул нос в рукав рубахи, гася поднявшуюся в груди тошноту. Меж ног страдалицы он и так старался не глядеть, а теперь и вовсе глаза закрыл. Девушка лежала неподвижно, не стонала, не открывала глаз.
Лекарь ещё пошарил в нутре бедняжки, похмыкал, покивал головой и изрёк непонятное:
- Цела матка-то, тока стенка колидора порвана, зашью, и будет жить твоя девка.
- Чё-о? - протянул Ливий и переглянулся с хозяйкой.
- Зашью, сказал, - пояснила она, - твоей девке дырку. Чтоб, значится, больше никто с ней такого худа не сотворил никогда.
- Дурила, - снисходительно фыркнул дохтур, - открой сундучок мой, а то у меня руки чистые.
- Ополоумел совсем Барсук, ага, - согласно кивнула хозяйка, глядя на измазанные кровью руки лекаря.
- Чистые! - зашёлся смехом Ливий. - Ажно сияют!
- Я долго ждать буду? - рявкнул Барсук. - Сундук открой!
Хозяйка вздрогнула, ойкнула напуганно, открыла крышечку сундука, выложенного внутри плотной выбеленной тканью.
- Он ту тряпицу подай мне! - указал лекарь.
Она молча протянула ему маленький полотняный свёрток. Барсук ловко развернул его левой рукой, достал длинную иглу с тонкой воловьей жилой вместо нити.
- Ой, погоди, изувер! - не выдержал Ливий. - Дай винишка глотну, а то пол под ногами плывёт!
- Держи её крепче, неженка! - усмехнулся лекарь. - Кровь остановить дай боги, и жить твоя девка будет, сам потом не нарадуешься!
- Да меня на верёвке на неё не затащишь! - горячо уверил его вор.
- Говори-говори! Как оклемается, так сам не слезешь!
- Да она ж страшна как война! - хмыкнул Ливий, старательно глядя в стену.
- Нос сломанный срастётся, синяки с лица уйдут, и такая красота получится, глаз не оторвать! - посулил лекарь. - Неспроста ж её всю цветами-то расписали!
- Я шибко-то не разглядывал рисунки на ей, не до того было, - ответил Ливий.
У него уж шея затекла, но повернуть голову не решался. Не дай боги углядеть, куда там ей тыкал этой длинной иглою Барсук! Раз такое увидишь, ни на какую бабу ни в жисть больше не встанет. Да кошмары замучают так, что забудешь, как и спать-то ночами.
А вот Хивря сопела сосредоточенно, наблюдая, чего охальник-дохтур вытворяет. И вдруг всхлипнула, затряслась в тихом плаче, закачался фонарь в её руке.
- Эдак и донечку мою единственную, старшенькую, спасти можно было, кабы знавала я тогда тебя, Барсучок! - запричитала Хивря. - Померла моя Жданечка опосля родов, кровью изошла, сердешная, а так зашил бы ты ей порватую жилочку, жила бы моя девочка! Внучика оставила мне, солнышко, отрадушку...
- Фонарь держи! - прикрикнул на неё лекарь. - Теперь-то чего рыдать?! Всё! - сказал, распрямил спину, потянулся. - Айда, полей мне!
- Так у тебя ж руки чистые! - поддел его Ливий.
- Что, суслик рыжий, не мутит тебя боле? - осклабился Барсук. - Тебе ещё ходить и ходить за ней, покуда встанет! Оставлю тебе порошки, будешь разводить в молоке и поить её! Харю станет воротить - горькие оне, - лей насильно! Шибко девку-то не ворочай, ребро у ей сломано, пусть лежит, само срастётся. Спину мажь, покуда не заживёт. Хивря, да полей ты мне, корова неповоротливая!
- Иду, батюшка! - Хозяйка, потрясённая лекарским умением, не обиделась на нелестное сравнение, взяла кувшин с водой, подошла, помогла Барсуку смыть кровь.
- Таперича принеси сюда водички студёной, а лучше лёду. Тряпку смочи в воде, али лёд в тряпку заверни и на низ живота ей положи. Кровь тогда уймётся.
- А как она теперь нужду малую править будет? - озадачился Ливий.
- Как правила, так и будет править! - успокоил его лекарь. - Я ей ничего лишнего не зашил. А нитки из неё сами уйдут, как срастётся, что разорвано было. Ты, главное, ей давай порошки, малину заваривай и корми хорошо. Сперва похлёбку давай телячью, а как встанет, мясо ей вари и свиную печёнку. Бураки в печи парь и виноград раздобудь сладкий. Крови потеряла много, надо свежую набирать.
- От заботушки привалило! - почесал рыжую бороду вор.
- А неповадно будет в другий раз всяку падаль с позорных столбов снимать! - нравоучительно заявил Барсук. - Поутру зайду, проведаю её! - посулил напоследок и пошёл к себе, досыпать остаток ночи.
- Зуб-то мой, зуб погляди! - донёсся снизу отчаянный вопль хозяина.
- И когда ж вы все попередохнете, чтоб хоть одну ноченьку мне почивать спокойно?! - Взлетел под крышу стон измученной дохтуровой души.
Ливий довольно захихикал, потёр руки, подошёл к кровати, коснулся лба девушки, покрытого бисеринками пота, улыбнулся - спадал жар-то! Кровь больше не текла, и не пошёл он за студёной водой. Чего зря кишки студить?
Осторожно перевернул раненую на живот, прикрыл чистой материей иссечённую спину. Взял с сундука старую, местами долыса вытертую овчинку и положил ей в ноги.
Разулся, сел с другой стороны кровати, нашарил в углу недопитую бутыль вина, вытащил пробку, щедро отхлебнул. Крякнул довольно, утёр бороду, улёгся на свободный край постели, закрыл глаза и тут же уснул, улыбаясь так светло, точно на собственной свадьбе гулял.