Глава 1
В свидетельстве о моей смерти всё указано верно, кроме одного: я её пережил.
За десять минут до судьбоносного момента я стоял на настиле лесов под сводом храма в Гвардейске и водил фонарём по опорному узлу центральной балки.
Экспертное заключение обещало этой конструкции ещё много долгих и счастливых лет. Я же в свои пятьдесят научился читать такие заключения по диагонали и верить только собственным глазам.
А они видели свежую трещину поперёк опорной пяты. Тонкую такую, сантиметра на четыре.
Снизу, со второго яруса, доносился голос Пашки. Стажёр наш рассказывал бригаде, как в универе им показывали лазерное сканирование и что скоро вся дефектоскопия будет делаться дроном за час.
За дронами будущее, спорить глупо. Правда, дрон пока не научился слышать.
А я услышал. Сухой щелчок прошёл под сводом, короткий, как сломанная спичка. Обычный человек списал бы его на скрип лесов, но за тридцать лет в реставрации я выучил, как звучит умирающее дерево.
Трещина на пяте дрогнула и поползла.
— Все с перекрытия! — заорал я. — Вниз, бегом!
Бригада посыпалась с ярусов без единого вопроса. Эту привычку я вбивал в людей годами: сначала выполняешь, потом уточняешь.
Успели все, кроме Пашки. Стажёр застыл на настиле прямо под балкой и смотрел вверх, на источник звука, с чистым исследовательским интересом. В двадцать два года всем кажется, что смерть работает по записи и на тебя у неё талона нет.
— Пашка! Вниз! — рявкнул я ещё раз.
Стажёр даже не вздрогнул. Такой ступор я видел в жизни всего пару раз, когда тело деревенеет, уши выключаются, и достучаться до человека в этом состоянии можно только руками.
Вот и полез к нему. Правое колено отозвалось на третьей перекладине знакомой болью, и я привычно её проигнорировал.
Наверху я сгрёб Пашку за капюшон и швырнул к лестнице. Парень весил под восемьдесят, но улетел как пустой мешок и загрохотал вниз по перекладинам.
Балка тем временем закончила считать мои секунды.
Пятивековая сосна лопнула по трещине с грохотом артиллерийского выстрела. Свод просел, посыпалась черепица, и вся мокрая масса кровли пошла вниз, на настил, на котором стоял я.
Последняя мысль вышла профессиональной, что заключение по этому объекту явно подписывал идиот.
Боль ударила изнутри, разом по всем костям, будто через мой скелет пропустили ток.
Я выгнулся и открыл рот, но воздух не шёл ни внутрь, ни наружу. Прошло три секунды, потом четыре, и лёгкие наконец сорвались с места. Первый вдох получился рваным, со свистом, второй пошёл легче, третий почти нормально.
Перед глазами горели жёлтые буквы. Я моргнул. А они оставались в центре зрения, куда бы я ни посмотрел.
ЭКСТРЕННАЯ ПЕРЕИНИЦИАЛИЗАЦИЯ.
СИСТЕМА «ХРАНИТЕЛЬ-3».
ЗАПУСК ЗАВЕРШЁН.
Носитель опознан: Вернер Виктор Александрович.
Кровь рода: подтверждено.
Витальные функции носителя: восстановлены.
Сканирование объекта: запущено.
Вернер Виктор Александрович. Имя моё, пятьдесят лет на него отзываюсь. Слово «восстановлены» применительно к моим витальным функциям нравилось мне куда меньше.
Я лежал на спине, на каменном полу. Высоко надо мной уходил в полумрак нервюрный свод, выщербленный по рёбрам, а слева поднималась каменная лестница со ступенями, стёртыми посередине до ложбин.
Мозг сработал раньше, чем я успел его одёрнуть: кладка тевтонская, тринадцатый век, свод в критическом состоянии, две нервюры надломлены.
Реанимация выглядит иначе. Про морг уточнять не хотелось.
Я повернул голову. По полу вокруг меня шла линия, выведенная мелом по камню, широкая дуга с угловатыми знаками через равные промежутки. Я лежал ровно в центре этого круга, а по его периметру стояли свечные огарки, штук двенадцать, оплывшие до самого камня. Воск был ещё тёплый.
За тридцать лет я повидал на объектах всякое, от скелета в замурованной нише до клада в дымоходе. В нарисованный мелом круг меня укладывали впервые.
Я упёрся ладонями в пол, чтобы сесть, и остановился на половине движения.
Руки были молодые.
Форму ногтей я узнал сразу, наша, Вернеровская, с широким основанием, у отца была такая же. А вот шрама от болгарки на левом запястье, моей памяти о девяносто восьмом годе, на этой коже не нашлось. Мизинец на правой руке стоял ровно, хотя свой я сломал на объекте в тридцать три, и сросся он криво, почти четверть века цеплялся за перчатки.
Этот был прямой, как у пианиста. Руки были мои по породе и чужие по биографии.
Я сел одним движением, без опоры. Спина промолчала, правое колено, мой персональный барометр, тоже. Под пальцами на виске нашлась сухая корка, и я потёр её: кровь, засохшая. Раны под ней не было, кожа шла ровно и гладко.
Кровь без раны, круг без объяснений, чужие руки родной породы. Так, эта дефектная ведомость росла быстрее, чем я успевал её вести.
— Получилось… — выдохнул женский голос над моей головой. — Генрих! Генрих, получилось! Он дышит!
Я поднял глаза.
В двух метрах от меня, чуть выше пола, висела женщина. Сквозь её длинное платье с высоким воротником просвечивала лестница, причём вместе с трещиной в кладке, которую жёлтым подсвечивали всё те же строчки перед глазами. В руке женщина держала фарфоровую чашку на блюдце, пустую и такую же прозрачную, как она сама.
За пятьдесят лет я ни разу не поверил ни в призраков, ни в барабашек, ни в заряженную воду.
Правда, за последние десять минут моя картина мира пережила больше правок, чем за предыдущие полвека, так что привидение вставало в очередь моих проблем далеко не первым.
Обнаружена привязанная сущность.
Класс: обитатель.
Особенность: эмпатическое считывание (поверхностные мысли в радиусе 5 м).
Сквозь стену рядом с лестницей вышел второй силуэт, плотный мужчина в двубортном мундире середины девятнадцатого века, со стоячим воротником и густыми бакенбардами, почти как у Пушкина. Он оглядел меня с головы до ног и поджал губы.
— Попрошу зафиксировать, — произнёс он голосом, гудящим, как медная труба. — Я с самого начала был против этой авантюры.
— Зафиксировали, Генрих, зафиксировали, — отмахнулась женщина. — Уже сто сорок раз.
Она спустилась ниже, к самому полу, и уставилась на меня с таким выражением, с каким приёмная комиссия смотрит на сданный объект.
— Вы меня слышите? — спросила она медленно и громко, как говорят с иностранцами. — Понимаете?
— Слышу, — ответил я. — Понимаю. Начнём с простого: где я и кто вы?
Голос тоже оказался моим, только звонче, без хрипотцы, которую я лет пятнадцать считал своей.
— Он говорит! — женщина всплеснула руками. Чашка выскользнула из её пальцев, провалилась сквозь каменный пол и через секунду снова появилась в руке, будто никуда и не падала. — Генрих, он связно говорит! Прошлые попытки даже мычать не могли!
Про прошлые попытки я решил уточнить позже. Список вопросов у меня и так рос лавинообразно, и я расставлял их по приоритету.
— Вы находитесь в замке Хорбрунг, — женщина выпрямилась и задрала подбородок. — Я графиня Эльза фон Хорбрунг. Это Генрих Карлович. При жизни полицмейстер, ныне — наш библиотекарь и по совместительству зануда. А вы…
Она наклонила голову и посмотрела на меня внимательно, как смотрят сквозь стекло.
— Строитель, — проговорила она с расстановкой. — Реставратор. Тридцать лет по чужим развалинам… Кирхи, усадьбы, форты… Ох, какая прелесть, вы даже сметы сами считаете!
Я молчал и следил за её лицом. Ничего из этого вслух не произносил.
— Особенность: эмпатическое считывание, — процитировал я строчку, которая висела перед глазами. — Поверхностные мысли в радиусе пяти метров.
Настала очередь графини замолчать. Чашка снова выскользнула, прошла сквозь пол и вернулась.
— Он видит паспорта сущностей, — тихо сказала она Генриху Карловичу. — Как и прежний хранитель.
— Вижу, что вы читаете мои мысли, — сказал я. — На будущее: без спроса этого делать не стоит. А теперь по порядку. Совсем недавно я, похоже, погиб от треснувшей балки. Сейчас же сижу в теле лет на двадцать пять моложе собственного, в меловом круге, среди свечных огарков, и разговариваю с двумя привидениями. Жду вводных.
Призраки переглянулись.
— Я же говорила, что мастера надо брать в возрасте, — заметила Эльза. — Молодые бы уже визжали.
— Вводные, — напомнил я.
Генрих Карлович расправил мундир привычным движением и заговорил тоном человека, зачитывающего протокол.
— Этот замок построен в тринадцатом веке и находится в аварийном состоянии. В нём проживает много привязанных сущностей, включая присутствующих. Если замок обрушится или будет снесён, все мы прекратим существование. Полностью и окончательно.
— Поэтому мы вас позвали! — вмешалась Эльза. — Ритуал призыва мастера в кровь рода. Очень старый, очень сложный, между прочим. Он ищет по всем… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — по всем слоям мира того, кто разделяет кровь Вернеров и способен спасти замок. Искал он месяц. А сегодня утром нашёл вас!
Сегодня утром я стоял под лопнувшей балкой. Совпадение мне не понравилось, и Эльза, судя по тому, как она спрятала взгляд в чашку, мысль эту прочитала.
— Мы не имеем отношения к вашей гибели, — отчеканил Генрих Карлович. — Ритуал не убивает. Он подбирает того, кто уже уходит, и предлагает его душе новое вместилище. Ваше согласие, к слову, было получено.
— Не помню, чтобы меня спрашивали.
— Спрашивали в момент перехода. Вы ответили, цитирую: «Работать так работать». Душа мастера, что с неё взять.
На это возразить было нечего. С меня действительно сталось бы…
И тут до меня дошло по-настоящему, что никакая это не галлюцинация.
Утром я умер. Бригада сейчас разбирает завал и ищет под черепицей то, что от меня осталось, кирха стоит недоделанная, а хоронить меня, если разобраться, кроме бригады и некому.
Пальцы на правой руке мелко задрожали. Я сжал их в кулак и дал себе десять секунд, чтобы пережить это.
На одиннадцатой разжал ладонь. Дрожь ушла. Ритуал, выходит, не соврал насчёт согласия: я и умирая думал о работе. Мёртвый или живой, а объект передо мной стоял аварийный, и заниматься им, кроме меня, было тоже некому.
Я поднялся на ноги. Тело слушалось до неприличия хорошо: лёгкое, быстрое, чужое в своей исправности. Отряхнул с брюк меловую пыль и задал вопрос, который висел в моей ведомости первым номером, в графе «несущие».
— Чьё это тело?
Стало тихо. Эльза изобразила глубокий вдох, хотя лёгких у неё не имелось, и посмотрела на Генриха Карловича. Который принялся разглядывать нервюру под потолком с интересом, которого она явно не заслуживала.
— Виктора Александровича Вернера, — ответила наконец Эльза. — Двадцать пять лет, архитектор-реставратор из Калининграда. Последний из рода. Здесь, по крайней мере.
Полный тёзка, вплоть до отчества. Похоже, у рода Вернеров с фантазией на имена было туго во всех слоях мира сразу.
— И где он сам?
— Он упал с этой лестницы вчера вечером, — Эльза указала на ступени за своей спиной. — Ужасная трагедия.
— Упал, — повторил я.
— Оступился, — уточнил Генрих Карлович, тщательно выговаривая каждый слог. — Ступени стёрты, освещение скверное. Мы неоднократно предупреждали его об осторожности.
Я посмотрел на лестницу. Ступени были стёрты, тут он не соврал, и Система подсвечивала жёлтым каждую третью. Потом перевёл взгляд на призраков и произнёс ровно, как на планёрке:
— Молодой здоровый мужчина падает с лестницы насмерть. Наутро в его теле, в меловом круге, просыпаюсь я. То есть мастер, которого вы месяц искали ритуалом. Складно у вас тут оступаются.
— На что вы намекаете? — бакенбарды Генриха Карловича встопорщились.
— Пока ни на что.
Эльза подплыла ближе, и от неё потянуло холодом, как от открытого морозильника.
— Виктор, — она впервые назвала меня по имени, и вышло это у неё удивительно буднично. — Прежний хозяин не любил замок. Он приезжал сюда всего пару раз, обошёл два этажа, назвал всё это «неликвидом» и начал звонить в Министерство. Есть такая программа, добровольная передача магических объектов государству. Компенсация, освобождение от обязательств, подпись — и через неделю про замок можно забыть.
— А что государство? — спросил я.
— А государство нас снесёт, — просто ответила она. — Вместе со всеми, кто в этих стенах. Для них мы обременение на балансе, как говорили их представители во время визитов сюда.
Она держала чашку обеими руками и смотрела на меня снизу вверх.
В кармане пиджака вдруг завибрировал телефон. Пиджак, к слову, сидел на мне как влитой, хотя видел я его первый раз в жизни.
На экране горело: «Альбина», выше висели три пропущенных от неё же, а заряд держался на последнем делении. Ниже — непрочитанное сообщение с казённого номера, и его я успел выхватить глазами целиком:
«Напоминаем: подписание документов по программе добровольной передачи объекта „Замок Хорбрунг“ состоится завтра в 10:00. Управление Магбез, каб. 214. При себе иметь паспорт. Инспектор Дрозд И. В.»
Завтра в десять. Прежний хозяин успел не только позвонить.
Я принял вызов от Альбины, потому что человек, которому не отвечают трижды, в четвёртый раз приезжает лично.
— Виктор Александрович! — голос влетел в ухо на скорости, с какой говорят люди, не тратящие время на вдохи. — Ну наконец-то! Вы со вчерашнего дня недоступны, я уже в полицию звонить собиралась! Вы в замке застряли, да? Я документы подготовила, компенсацию пересчитала. Восемь миллионов — это, конечно, грабёж за такой объект, но вы же сами сказали, что избавляемся…
Она говорила, а я смотрел на Эльзу. Графиня слышала каждое слово, и чашка в её руках стояла неподвижно, впервые за всё время.
— Планы поменялись, — сказал я в трубку. — Замок не отдаём.
На том конце что-то грохнуло. Судя по звуку, стул.
— То есть как не отдаём? — переспросила Альбина шёпотом. — Виктор Александрович, вы неделю называли его чемоданом без ручки. Вы туда и ехать не хотели. Что случилось?
Случилось то, что чемодан без ручки сменил владельца, о чём владелец пока не собирался докладывать даже самому себе вслух.
— Осмотрел объект внимательнее, — ответил я. — Здесь тевтонская кладка тринадцатого века и сохранность, которой нет ни у одного замка в области. Такое не сдают за восемь миллионов. Завтра в десять поеду отказываться. Подробности потом, здесь связь пропадает.
Я положил трубку раньше, чем она набрала воздуха для следующей очереди вопросов.
Эльза смотрела на меня во все глаза. Генрих Карлович перестал изучать нервюру.
— Вы отказываетесь от передачи, — осторожно проговорил он, словно не мог поверить.
— Я реставратор, — ответил я. — Сносить умеют и без меня.
Строчки перед глазами сменились, будто Система только этого и ждала.
Сканирование объекта… выполнено.
Состояние: аварийное.
Уровень: первый.
Северная стена, деформация 38%. Прогноз обрушения: 8–14 месяцев.
Главный зал, центральная балка. Прогноз: 3–5 месяцев.
Восточная башня, аварийное состояние. Прогноз частичного обрушения: 4–7 месяцев.
Без вмешательства: полная утрата объекта в течение 12 месяцев.
Двенадцать месяцев на всё про всё, ноль информации о бюджете и завтра в десять разговор с государством, которое уже посчитало этот замок своим. Я прикинул фронт работ и поймал себя на том, что улыбаюсь. Первый раз за оба сегодняшних утра.
— Кажется, мы призвали сумасшедшего, вон как улыбается, — сообщила Эльза Генриху Карловичу трагическим шёпотом.
— Вы призвали профессионала, — поправил я. — Это похоже, но дороже.
Эльза просияла и пригубила из пустой чашки. Потом лицо её сделалось задумчивым, и она спросила, понизив голос:
— Виктор. Раз уж вы теперь хранитель… Вы ведь не повторите его ошибку?
Чашка уже который раз выскользнула из её пальцев и ушла сквозь пол. Вернулась в руки графини через мгновение, а женщина того и не заметила.
Ответить я не успел. Наверху лестницы, там, где ступени уходили в темноту, проступил силуэт. Полупрозрачный парень в костюме стоял на верхней площадке и смотрел на меня сверху вниз без всякой приязни.
— Эльза, — позвал я, не сводя с него глаз. — А это кто?
Графиня обернулась. И впервые за утро мне показалось, что привидение способно побледнеть.
Парень наверху усмехнулся и произнёс негромко, но каждое слово долетело до пола:
— Удобно устроился в моём теле, мастер?
