Глава 2

Парень проплыл две ступени вниз и остановился. Теперь я разглядел его как следует: лет двадцать пять, худой. Одет он был в костюм, и через секунду я сообразил, в какой именно. В тот самый, что сейчас сидел на мне. Смотреть на собственный пиджак, надетый на привидение, оказалось занятием на любителя.

Края его силуэта плыли. Он был прозрачнее Эльзы и Генриха, по контуру шла рябь, как по изображению со сбитой антенной, и держался парень с видимым усилием, будто стоял на сильном ветру.

Обнаружена непривязанная сущность.

Класс: не определён.

Статус: нестабильный.

— Этого не может быть… — прошептала Эльза. Она прижала чашку к груди. — Мальчик, мы же… Мы думали, ты ушёл. Тебя не было ни ночью, ни утром.

— Разочарую, — парень обвёл взглядом холл, круг на полу, огарки, меня. — Знаете, я ведь при жизни никого из вас не видел. Приезжал сюда пару раз, ходил по этим коридорам и думал, что тут просто сквозняки. А сегодня открываю глаза, и такая картина: свечи, круг мелом, привидения в ассортименте, и моё собственное тело ходит по холлу и разговаривает. Мне продолжать складывать, или сами признаетесь?

— Мы не имеем отношения к вашему падению, — отчеканил Генрих Карлович и сделался плотнее.

— Ну конечно, — парень коротко рассмеялся, и смех у него вышел злой. — Лестница сама. Я по ней два раза в жизни прошёл, а на третий она решила меня убить. Зато к утру у вас уже и круг готов, и свечи, и жилец на замену. Быстро работаете для непричастных.

— Ритуал искал замену месяц, — сказал Генрих Карлович. — С того дня, как стало известно, что объект передают государству. Смерти вашей он не требовал и не предполагал. Изначально у нас были другие планы на носителя.

— Замену, — призрак повторил это слово медленно, пробуя на вкус. — То есть вы месяц искали, кем меня заменить, пока я жил и ни о чём не догадывался. Спасибо, полегчало.

— Не вас! — отчеканил полицмейстер. — Нам лишь нужен был мастер с душой, которую примет замок. А тел в этом доме немало, хоть вы их и не видите.

Эльза подплыла ближе к лестнице и заговорила тихо, без единой театральной ноты.

— Мы не убивали тебя, мальчик. Клянусь этим домом, никто из нас не тронул ни лестницу, ни тебя. Мы… — она запнулась, и чашка дрогнула на блюдце. — Мы воспользовались тем, что случилось. Это правда, которая достаточно скверная сама по себе, чтобы ещё и врать.

— Воспользовались, — он усмехнулся. — Да мне плевать, чем вы там пользовались. Сарай ваш мне и живому был не нужен, а мёртвому тем более. Мне нужно тело. Моё тело. Остальное здесь может гореть вместе с вами.

Потом он перевёл взгляд на меня.

— А ты, значит, мастер, — слово он выделил так, будто взял его двумя пальцами. — Я слышал, как ты тут раздавал команды. Удобно в моём теле? По размеру пришлось?

Оправдываться было нечем и незачем. Да и в моём положении это выглядело бы хуже молчания.

— Стоя в нём удобнее, чем лёжа. Пока это всё, что удалось узнать, — отозвался я. — Ты по делу или поругаться?

— По делу. У меня их два, — он поднял палец, который уже расплывался, истончался. — Первое: я верну своё тело. Не знаю как, но верну, можешь начинать привыкать к этой мысли. Второе… — он посмотрел на призраков, — касается тех, кто устроил мне лестницу. Я узнаю, кто это был, и раз убить дважды нельзя, то лишу всякого посмертия.

— По первому пункту помочь не могу, — ответил я ровно, хотя. — Откатывать это я не умею, и они, подозреваю, тоже. По второму помогу. Как ты упал, я выясню.

— Благодетель! — процедил он, и в одном слове яда было больше, чем во всей его речи до того.

— Попробуйте по той штуке в голове, она здесь всё видит! — посоветовал Генрих Карлович. Что, впрочем, было логично.

И я подошёл к лестнице, присел у третьей ступени сверху и приложил ладонь к камню. Запрос сформулировал так, как пишут в актах: причина разрушения, внешние воздействия, следы.

Анализ участка: лестница холла.

Износ ступеней: критический.

Зафиксировано падение носителя: менее 48 часов назад.

Следы стороннего магического воздействия: не обнаружены.

Следы физического контакта с третьими лицами: не обнаружены.

Вероятная причина: утрата равновесия на изношенной поверхности.

Пальцы я разжал не сразу. Система не умела ни жалеть, ни выгораживать: парень просто шёл по убитой лестнице в темноте, и лестница дождалась.

Рябь по контуру парня пошла крупнее. Он глянул на свои руки, которые расползались по краям, как мокрая бумага, и стиснул зубы.

— Я вернусь, — успел сказать он. — Это моё. Всё здесь моё…

И растворился без вспышки и звука, просто перестал быть, как выключенная лампа. Жаль, что я не успел сказать ему о своих выводах.

Я разжал кулак, который сжал, оказывается, ещё на его первой фразе. Парню было двадцать пять, он глупо умер и нашёл в собственном теле чужого. Оправдываться перед ним я не имел права, зато десять секунд по счёту ему полагались, и я отдал их молча, из своих.

Затем выждал пять секунд и повернулся к призракам. Оба смотрели на верхнюю площадку, и по их лицам читалось, что увиденное для них такая же новость, как для меня.

— Вводные, — сказал я. — Вы двое привязаны к замку. Он нет. Почему?

— Привязка возникает не у каждого и не сразу, — ответил Генрих Карлович. — Это зависит от различных обстоятельств.

— Каких конкретно?

Полицмейстер поправил на мундире несуществующую складку. Пауза вышла куда длиннее, чем требовал вопрос.

— От многих, — произнёс он наконец. — Тема обширная, и сейчас, полагаю, не время для лекций. У вас, если не ошибаюсь, завтра назначено в Министерстве.

Ответом это не было даже близко. Я отметил про себя, что наш библиотекарь уходит от вопросов уже второй раз за утро, и первый раз тоже касался лестницы.

— Хорошо, зайдём с другой стороны, — я показал на пол. Мне тоже было важно узнать правду. — Круг выведен мелом, знаки аккуратные. Свечи расставлены по периметру и зажжены. Тело, надо полагать, кто-то переместил в центр. Вы двое сквозь предметы проходите. Кто здесь орудовал мелом?

Стало тихо. Эльза поднесла чашку к губам и пригубила из пустоты так старательно, будто там было что допивать.

— Ритуал требует определённых приготовлений, — сообщил Генрих Карлович. — Смею заверить, все они были выполнены надлежащим образом и в срок.

— Это ответ на вопрос «как». Я спрашивал «кто».

— Виктор, вам сейчас лучше думать о завтрашнем дне, — быстро сказала Эльза. — Министерство, подписи, этот ваш инспектор… А хозяйственные подробности мы обсудим позже, когда вы освоитесь.

Полицмейстер сделался прозрачнее, и эту перемену я уже начинал читать как колебание.

Настаивать я не стал: когда собеседники уходят от ответа так дружно, полезнее запомнить сам факт. В замке имелись руки, способные держать мел и таскать тело, и знакомить меня с ними никто не торопился.

— Ладно, — сказал я. — Тогда вопрос попроще. Недавно вы обмолвились, что прошлые попытки даже мычать не могли. Что за попытки?

— Ах, это! — Эльза оживилась с облегчением человека, который сменил тему. — Ритуал искал вас месяц, но само завершение, призыв души в тело, мы проводили этой ночью. С первого раза не получилось. Со второго тоже. Всего пробовали раз десять, до самого рассвета.

— И?

— Ну, чаще всего просто ничего. Тело вдыхало, мычало и затихало. А на четвёртой попытке… — она покосилась на Генриха Карловича и спрятала улыбку за пальцами. — На четвёртой пришла кошка.

— Кошка? — вскинул я брови.

— Чья-то кошачья душа, да. Час тут просидела. Тело ползало по холлу на четвереньках, мяукало и точило когти о ковёр. Генрих пытался объяснить ему правила поведения в приличном доме.

Бакенбарды полицмейстера встали дыбом.

— Это было крайне непедагогичное существо, — сообщил он с достоинством.

— Снимаю вопрос, — сказал я и мысленно перенёс кошку в самый конец ведомости.

Договорить нам не дали. Сверху ударила музыка.

Басы прошли по стенам так, что с нервюр посыпалась пыль, а по лестнице скатился камешек размером с грецкий орех. Композицию я узнал со второго такта: Рамштайн, «Sonne», на громкости, за которую в прошлой жизни я вызвал бы к соседям наряд.

— Ну вот, — Эльза закатила глаза. — Узнал.

— Кто узнал и что?

— Конрад. Наш страж. Он всю ночь стерёг круг, под утро ушёл к себе, а теперь, судя по репертуару, до него дошло, что ритуал удался. Это он так празднует. Идёмте, Виктор, знакомиться всё равно придётся, и лучше по своей воле, чем когда он сам за вами явится.

Лестница вывела на второй этаж, в коридор с просевшими половицами, и я по привычке пошёл вдоль стены, где доски держатся на балках. Ладонь вела по кладке, Система подсвечивала дефекты, я считал на ходу: одиннадцать жёлтых, два красных, влага в швах по всему северному участку. Коридор просил ремонта настойчиво.

Музыка гремела из комнаты в конце. Внутри не оказалось ничего, кроме лампового проигрывателя на полу.

Посреди комнаты, спиной к двери, стоял рыцарь в доспехах. Тоже полупрозрачный, и лицо его было скрыто за забралом.

Я машинально принял его как и любой объект на своей работе: кираса тевтонская, век тринадцатый, а наплечники — поздняя готика, лет на двести моложе. Комплект собирали с миру по нитке, и при жизни этот воин, похоже, брал что дают и не жаловался.

— Долго же ты шёл, мастер, — сказал он, не оборачиваясь. Голос у него был низкий, с раскатом, и музыку он перекрывал без усилия.

— Пробки, — ответил я.

Рыцарь обернулся и достал из ножен меч. Клинок был такой же полупрозрачный, как хозяин, и остриё легло мне на уровень груди.

— Я семь веков стерегу эти стены, — сообщил он. — Теперь хочу знать, кого именно притащили, потому что графиня выбирала по принципу «лишь бы умел считать». Отвечай, как спасти этот замок?

— Под балку в главном зале в первую же неделю надо временные опоры, на три точки, и разгрузить перекрытие сверху.

Рыцарь хмыкнул, а я продолжил:

— Дальше смотрим по факту, когда раскроем балку: либо усиливаем повреждённый участок накладками, либо меняем целиком. Северную стену стягивать поясами и заполнять швы раствором, с тяжёлой техникой к ней не подходить. Кровлю латать до осенних дождей, проводку вообще менять целиком. И это я только успел очнуться, подняться по лестнице и дойти до тебя. По деньгам пока промолчу, чтобы никого в этом доме не расстраивать. У мёртвых, подозреваю, с наличностью не лучше, чем у меня.

Рыцарь слушал, и остриё опускалось с каждым моим пунктом. К концу списка клинок смотрел в пол.

— Сюда приходили разные живые, — сказал он и убрал меч в ножны. — Одни хотели этот дом продать. Другие поделить. Третьи боялись до дрожи в коленях. Ты первый, кто с порога начал его чинить. Ладно, мастер. Пойдём, покажу хозяйство.

Обход занял два часа, и всё это время за нашими спинами грохотали Рамштайн. Проигрыватель играл сам, без хозяина, пластинка шла по кругу, и к концу первого часа я знал альбом наизусть, включая места, где игла подпрыгивала на царапине.

Делегация шла в боевом порядке: впереди Конрад, скользивший над половицами, не касаясь их, за ним я, следом Эльза с комментариями и Генрих Карлович с правилами.

Первый и второй этажи оказались жилыми, насколько это слово применимо к замку, который непонятно когда ремонтировали.

В жилом крыле нашлись спальни, большие, с высокими потолками, и при каждой своя душевая: трубы ржавые, напор слабый, вода ледяная, из скважины. Для объекта тринадцатого века это была роскошь на грани фантастики.

— Здесь можно жить, — подытожил я в третьей по счёту спальне. — Кровать, тумба, окно даже целое. Беру эту.

— Прекрасный выбор! — Эльза просияла, перекрикивая очередной припев. — Тут чудесный вид на… — она выглянула в окно и осеклась, — на двор. Просто на двор. Холод тронул комнату раньше, чем я успел спросить про двор. У дальней стены проступила знакомая рябь, а сквозь неё — парень в костюме. Держался он теперь хуже утреннего, контур расползался на глазах.

— Эту комнату я бы тоже себе выбрал, — сказал он. — Единственная, где кровать не сгнила. Обживайся, мастер, чего уж. Только не привыкай.

Огрызнуться в ответ было бы проще всего. Вместо этого я сел на край кровати, чтобы не стоять над ним, и заговорил ровно, как говорю с людьми после аварии на объекте.

— Послушай. Я сегодня проверил лестницу. Прибор у меня в голове, тот самый, что паспорта призраков читает, я запросил у него причину. Он врать не умеет, ему без разницы, кого выгораживать. Так вот: третья ступень сверху, износ критический, освещения никакого. Ты спускался в темноте, нога ушла по стёртому камню, и рядом не было никого. Никто тебя не убивал.

Секунды три он смотрел на меня молча. А потом рассмеялся. Легко, с удовольствием, как смеются над удачной шуткой.

— Ты серьёзно сейчас? Сидит в моём теле, моими лёгкими дышит и рассказывает мне о моей же смерти. Мастер, ты либо дурак, либо артист. Мне плевать, что там насчитал артефакт. Ступенька, магия, воля небес, да хоть метеорит. Разница была бы, если бы нашёлся виноватый: с этого можно спросить. А раз виноватого нет, спрошу с тех, кто есть. С мертвецов, и с тебя, квартирант.

— Я хочу предложить помощь.

— Помощь, — он попробовал слово на вкус и скривился. — Ты уже помог, дальше некуда: занял жильё раньше, чем тело остыть успело. Знаешь, что я понял за эти сутки, мастер? Мёртвым быть удобно. Не надо никого жалеть. Не надо никому быть должным. Можно просто брать своё.

Он посмотрел на свои руки, расползавшиеся по краям, как мокрая бумага, и улыбка его стала шире.

Его не стало раньше, чем я успел ответить. Что ж, услышал он меня или нет, а факты я ему сдал, как сдают акт заказчику: подписывать не обязательно, документ от этого не исчезнет.

Эльза прижала чашку к груди, Конрад положил ладонь на рукоять и медленно убрал.

— Он нас слышит, — сказал я. — И ходит, где хочет. Нестабильная сущность без привязки, со свободным перемещением по объекту и доступом к любому разговору. Кто-нибудь скажет, на что он способен ещё?

— Никто, — честно ответила Эльза. — Такого у нас не было ни разу.

В ведомость лёг ещё один красный пункт. Прежний хозяин из угрозы завтрашней превращался в угрозу постоянную: каждый мой разговор в этих стенах шёл при свидетеле, у которого на меня имелись планы.

Я вернулся к окну и посмотрел туда, где Эльза не договорила. Из окна был виден угол двора и две башни, одна из них — с проваленной кровлей. Но меня больше целая интересовала — даже отсюда было заметно, что птицы её облетают.

— А там что? — прямо спросил я, указывая на ту, что пониже.

Стало тихо, насколько бывает тихо под Рамштайн. Конрад перестал скользить и опустился на пол, чего за весь обход не делал ни разу. Эльза сделалась заметно прозрачнее. Генрих Карлович потянулся поправить мундир и на середине жеста передумал.

— Западная башня, — сказал Конрад. — Туда не ходи.

— Почему это?

— Лучше вам не знать, — очень ровно произнёс Генрих Карлович. — Поверьте отставному полицмейстеру: бывают сведения, от которых лучше держаться подальше.

Я снова повернулся к окну и попробовал прочитать башню так, как читал весь замок с утра.

Сканирование объекта: западная башня…

Ошибка.

Причина: не установлена.

За целый день Система споткнулась впервые. Стены с полувековой гнилью она разбирала по слоям, а тут выдала три строчки и замолчала.

Дальше мне показали третий и четвёртый этажи главного корпуса: окна забиты фанерой, штукатурка сходит пластами, в одном месте трещина от пола до потолка шириной в палец. Чердак Конрад охарактеризовал коротко: «Не ходи и туда, провалишься», и по скрипу лестницы я был склонен ему верить. Подвал встретил запахом сырости и видом затопления.

Кухня на первом этаже единственная во всём доме выглядела так, будто ею пользовались в этом столетии: длинный стол, полки, каменная мойка, кран с той же ледяной водой. Прибрать, вытравить мышей, и жить можно.

Обход основного корпуса закончился, а музыка нет. Пластинка пошла на очередной круг, и где-то на восьмом припеве за этот день я понял, что вопрос придётся решать сейчас, пока у меня не выработался нервный тик.

— Конрад, — сказал я. — Давай поговорим о музыке.

— А что о ней говорить? — рыцарь пожал плечами, и наплечники разных эпох двинулись вразнобой. — Музыка как музыка. Лучшее, что живые придумали за последние лет пятьсот.

— Согласен. Поэтому предлагаю режим: две песни в день.

— Что⁈ — клинок вылетел из ножен наполовину. — Да я семь веков в этих стенах! Аппарат стоит в моей комнате! Прежние хозяева не смели…

— Прежние хозяева не собирались запускать сюда бригаду, — я дождался, пока он дослушает. — Скоро тут будет стройка. Рабочие, которые услышат концерт из пустой комнаты, разбегутся в первый же день.

— И пусть бегут, — Конрад вложил клинок обратно, и силуэт его потемнел. — Чужие в моих стенах мне без надобности. Хочешь, я их сам выпровожу? Постою за спиной у одного, подышу в затылок другому. Через неделю здесь будет тихо и без твоего режима.

— Через неделю здесь будет тихо, через год пыльно, а через два вы все узнаете, что бывает с привязанными сущностями, когда объект складывается, — я кивнул на стену, подозревая, что не просто так меня призвали — это была отчаянная мера. — Без бригады северная стена очень скоро ляжет. Дальше всё пойдёт по цепочке: перекрытия, свод, твоя комната вместе с аппаратом. Будешь стоять рядом и смотреть, как его давит кровлей.

Силуэт рыцаря налился темнотой почти до непрозрачности. Секунд пять я готовился к продолжению разговора остриём, и по спине шёл честный холод: призрачный меч в моих журналах по технике безопасности не значился.

— А ты жёсткий, мастер, — проговорил Конрад наконец.

— Я говорю со стражем с семью веками стажа. Врать тебе про сроки было бы неуважением. И вторая вводная: аппарат твой питается от жилы общей сети, а сеть с сегодняшнего утра числится за владельцем.

— Отключай, если хочешь, — рыцарь сказал это спокойно, и спокойствие его было хуже крика. — Я семь веков без музыки обходился, обойдусь и теперь. А вот ты без стража в этих стенах не проживёшь и месяца. Здесь по ночам бывает такое, о чём графиня тебе рассказывать постеснялась. Хочешь встретить это в одиночку?

Мы стояли друг напротив друга, оба блефовали и оба это понимали. Отключать сеть, в которой пока не разобрался, я бы не рискнул. Он свои семь веков тишины как-то пережил, но по сегодняшнему концерту было видно, что возвращаться к ней страж не готов. Торг есть торг: побеждает тот, у кого нервы крепче.

— Компромисс, — сказал я. — Две песни в день, громкость вполовину, при посторонних тишина. Взамен: твоя комната в проект не входит. Бригаде туда хода нет, аппарат никто не тронет, отвечаю лично. И раз в неделю, вечером, когда объект пустой, гоняешь весь альбом целиком.

— Обе стороны?

— Да, обе стороны. Я даже послушаю с тобой, если к тому времени не оглохну.

Конрад смерил меня долгим взглядом и издал звук, средний между рычанием и смехом. Пластинка остановилась сама, на полуслове.

— По рукам, мастер. Две песни и альбом по пятницам. Но одно запомни: я согласился ради стен. Тебя я пока только осматриваю.

— Взаимно. И меч на объекте держи в ножнах: холодное оружие на площадке только после инструктажа по технике безопасности, под роспись в журнале.

— Где ты видел, чтобы призрак расписывался в журнале?

— Нигде. Ты будешь первым, войдёшь в историю.

— С тобой не заскучаешь. Журнал свой покажи Генриху, он такое любит.

— Разумеется, люблю, — с достоинством отозвался полицмейстер. — Порядок начинается с документации. К слову, Виктор Александрович: в библиотеку на третьем этаже прошу без меня не входить. Сначала ознакомитесь с правилами пользования, тоже под роспись.

Эти двое спелись бы в любой конторе. А ниже, отдельной строкой, лёг итог торга: комната Конрада выпала из проекта целиком, и что-то мне подсказывало, что столбец «помещения, куда бригаде хода нет» ещё будет расти.

К этому времени день перевалил за половину, и тело напомнило о себе самым прозаичным образом. В кладовой за кухней, на полках среди банок и мешков, нашлись дедовы запасы: тушёнка с честным сроком до следующего года, крупа, соль.

Дед прошлого носителя закупался основательно, с расчётом на жизнь в часе от ближайшего магазина. Я поел за длинным столом, запил ледяной водой из-под крана.

Потом, во время обхода остальных владений я задержался у высокого зеркала в потемневшей раме. Когда призраки ушли далеко вперед и ненадолго оставили меня одного.

Амальгама по краям облезла рыжими пятнами, стекло держалось в раме на честном слове, и я протянул руку проверить крепление. Человек в стекле сделал то же самое.

И я замер.

На меня смотрел парень лет двадцати пяти, темноволосый, широкий в плечах. Лицо было незнакомое, зато выражение на нём стояло моё: тот же прищур, с которым я всю жизнь встречал несходящиеся цифры, та же складка между бровей.

Я медленно провёл ладонью по щеке. Отражение повторило жест с точностью хорошего нивелира.

Дальше я осмотрел его так, как принимают объект после чужого подрядчика. Кожа гладкая, без седины и морщин. Шрама у подбородка нет. Нос целый, без горбинки посередине, а свой я ломал дважды, и оба раза он срастался криво. Дефектов не обнаружено, и именно это было главным дефектом.

Пальцы сами сжались в кулак. Я отсчитал десять секунд и разжал их. Отражение послушно сделало то же самое, и почему-то ровно это добило сильнее всего: даже мой фирменный счёт теперь исполнялся чужими руками.

— Значит, вот ты какой, — сказал я парню в стекле.

Отражение шевельнуло губами вместе со мной. Голос, впрочем, тоже был его.

Вечер начался с подвала. За третьей дверью от лестницы нашёлся электрощиток, прикрученный к стене ржавыми болтами, с проводкой, которую монтировали, судя по изоляции, очень давно.

Главный рубильник поддался со скрипом, и на первых двух этажах зажглись редкие лампочки, жёлтые и тусклые. Замок был электрифицирован, просто последний хозяин сюда не доходил.

На комнату Конрада рубильник, как я и подозревал, не влиял: аппарат сидел на золотистой жиле и в моих проводах не нуждался. Выходит, днём я торговался тем, чего у меня не было. Нормальная практика: половина моих переговоров с подрядчиками стояла на том же фундаменте.

Телефон после утреннего разговора с Альбиной я держал выключенным, экономя последнее деление. Зарядка нашлась в портфеле, который так и стоял у стены холла.

Я сел с ним на кухне под лампочкой, воткнул зарядку в розетку, которая, к моему удивлению, работала, и включил телефон. Тот ожил и выдал очередь сообщений, все от Альбины.

«Виктор Александрович, я заказала выписку по объекту, завтра возьму с собой!»

«Виктор Александрович, я тут подумала, что поеду с вами в Магбез. Мало ли что».

«Вы же понимаете, что аванс придётся возвращать? Триста тысяч плюс неустойка! Я посчитала: всего триста тридцать. Скажите, что вы их не трогали!!!»

«Вы опять недоступны. Всё, я выезжаю утром, в восемь буду у замка».

Я потёр переносицу и набрал ответ: «Не приезжай. В Магбез иду один».

Ответ прилетел через одиннадцать секунд:

«Вы — это точно вы?»

Вот и первая трещина.

В мысленную ведомость лёг пункт «изучить переписку прежнего», а в телефон ушло: «Причины объясню завтра».

Судя по молчанию в ответ, на первый раз сошло.

Дальше разобрал портфель. Паспорт я уже видел, под ним лежала папка с наследственными документами, а под ней — конверт с логотипом Магбеза. Внутри конверта нашлось то, из-за чего я отставил кружку и перечитал текст трижды.

Предварительное соглашение о добровольной передаче объекта, уже подписанное.

«В счёт компенсации Стороне передающей перечисляется аванс в размере 300 000 (трёхсот тысяч) рублей. В случае отказа Стороны передающей от заключения основного договора аванс подлежит возврату в десятидневный срок с момента отказа, с неустойкой в размере десяти процентов».

Триста тридцать тысяч. Альбина посчитала верно, у неё это выходило быстрее калькулятора. Оставался вопрос, целы ли сами триста.

Банковское приложение нашлось быстро, но оказалось под паролем. Год рождения тела не подошёл, дата из паспорта тоже, и на третьей попытке я остановился, пока приложение не заблокировалось насовсем вместе с деньгами, которых ещё даже не видел.

Выручили эсэмэски от банка, лежавшие в сообщениях открыто. Поступление трёхсот тысяч висело там недельной давностью, а под ним шли списания, короткие и бодрые, как пулемётная очередь: кредит, ещё кредит, микрозайм, перевод какому-то Денису. Последняя эсэмэска подводила итог: остаток четыре тысячи сто двенадцать рублей.

Парень получил аванс и закрыл долги. Стало понятно, почему он торопился избавиться от замка: его топило, и он выплывал с помощью того, что подвернулось под руку. Вопрос Альбины получил ответ, только отправлять его я ей не стал.

Легче от этого понимания не стало и мне. Я разложил расклад по столбцам, как раскладываю любую смету.

Завтра в десять иду в Магбез отказываться от сделки. Потому что иначе не могу: я реставратор, и мне в руки попал замок, о каком тридцать лет читал в чужих монографиях.

И вообще, меня призвали для того, чтобы его починить. Казалось бы, идеальная сделка со смертью, если бы не одно но.

С момента отказа у меня будет десять дней, чтобы вернуть триста тысяч плюс тридцать неустойки. На счету четыре сто двенадцать, в активе аварийный объект, чужой паспорт и бригада, оставшаяся в другом слое мира.

Как это сделать? Над бумагами я просидел до темноты и к ночи имел три варианта, один другого хуже. И четвёртый, который требовал наглости вместо денег. Наглость обходилась дешевле всего, с неё и решил начинать.

Потом ещё крутил план в голове, когда прибирал комнату. В шкафах, по счастью, нашлось чистое постельное бельё. Повесил костюм на стул, лёг и сразу вырубился.

Проснулся я среди ночи, и разбудила меня собственная рука.

Правая ладонь сжималась и разжималась сама, без команды. Я лежал и чувствовал, как пальцы тянет чужое усилие, будто кто-то с той стороны кожи примерял перчатку на размер.

Зафиксирована попытка перехвата контроля над носителем.

Источник: непривязанная сущность.

Попытка заблокирована.

Рука замерла и снова стала моей. Я сел на кровати, растёр ладонь и дочитал то, что Система вывела следом.

Справка: стабильность привязки носителя пропорциональна целостности объекта.

Текущая целостность магического объекта: 41%.

Восстановление объекта укрепляет привязку носителя.

При критическом снижении целостности объекта удержание носителя не гарантируется.