Глава 13

Попрощавшись с Антоном Павловичем, я посчитала необходимым заехать в местную больницу, выяснить, как чувствует себя охотник, пострадавший накануне в лесу. К нему меня, конечно, не пустили, да я не особо и рвалась. Кто я ему? Хватило разговора с лечащим врачом. Тот был весьма мил, сказал, что Агату Олеговну здесь знали и уважали, а потому и мне сведения предоставили, хотя я не была родственником пострадавшего. Состояние того все еще оставалось тяжелым, у него было сломано больше десяти костей, но ночь он пережил, а потому появилась надежда на спасение. В сознание еще не приходил и что с ним случилось, рассказать не мог, но врачи подозревали, что он упал с высокого дерева.

Заверив доктора, что окажу любую спонсорскую помощь, если больному понадобятся какие-то лекарства, я выдвинулась домой.

Сегодня было не жарко, небо снова затянуло тучами, в воздухе пахло дождем. Загородная дорога была пуста, что позволяло мне занять мысли не только ею, но и тем, что рассказал директор музея.

Что ж, теперь я более или менее могла рассортировать в своей голове генеалогию Вышинских и даже придумать свои версии, кто, где и почему похоронен и считается чьей дочерью. А вот рассказ про Волколаков меня заинтересовал. Нет, я тоже считала, что человек не может превратиться в волка, но точно знала, что любые слухи никогда не появляются на пустом месте. А значит, мне нужно получше изучить, кто такие Волколаки и какими способностями они обладают.

До дома я не доехала, в Востровке опять что-то случилось. У крайнего дома, принадлежащего Настасье Андреевне – женщине неопределенного возрасте, любительнице заложить за воротник похлеще какого мужика – собралась целая толпа. Я не могла проехать мимо, не выяснив, что произошло. Почему-то казалось, что какое-то несчастье. В крохотных местечках, наподобие Востровки, сложно ожидать приятных известий. Ни сватов, ни рождения детей здесь уже не ждали, и толпа собирается только тогда, когда что-то случается.

Так и оказалось. Стоило мне выйти из машины, как я услышала причитания женщин. В них не было настоящего горя, когда убиваются по ком-то родном, умершем слишком рано, только традиция и немного – театральность.

– Что происходит? – спросила я, подходя ближе.

– Настасья померла, – вытирая краешком платка сухие глаза, поведала мне баба Анюта. Я даже не удивилась, увидев ее в толпе. Странным было разве что то, что она стояла тут, на выходе, а не в ряду первых возле тела.

– Загрызли ее, – добавила вторая женщина.

– Загрызли? – переспросила я, ничего не понимая. Пусть я пока и не знала, что это значит, но по позвоночнику уже пробежал холодок.

Женщина кивнула, не став ничего больше объяснять, и я поторопилась пройти во двор, чтобы самой разобраться, что к чему.

В маленьком дворе Настасьи Андреевны яблоку было негде упасть. Участковый уже приехал и даже поставил трех крепких мужиков в виде живого щита, чтобы любопытные соседи не подошли близко и не затоптали место преступления. Мне удалось разглядеть, что там, за спинами мужчин, стоит не только участковый, с которым мне уже довелось однажды познакомиться, но и фельдшер, и староста, а также дед Кастусь. Увидев меня, дед Кастусь помахал рукой. Староста и участковый тоже обернулись, Прохоров подошел ко мне.

– Пропустите Эмилию Аркадьевну, – хмуро велел он мужчинам, и те расступились, позволяя мне пройти.

– Что произошло? – спросила я.

Ничего не говоря, фельдшер отодвинулся в сторону и моему взору предстала ужасающая картина. Настасья Андреевна лежала на земле, раскинув руки в стороны. Мертва она была, похоже, уже не один час, потому что лицо ее было до того бледным, что даже отдавало синевой. Широко распахнутые глаза смотрели в небо невидящим взглядом, рот был открыт в немом крике. На лице застыла маска ужаса, дававшая понять, что смерть ее была ужасна. Женщина была в ночной сорочке, возможно, вышла ночью в туалет, и обратно уже не вернулась. И сорочка на груди была залита кровью, очевидно, струей, бившей из разорванного горла. А разорванное горло чернело страшной раной, и в нем я разглядела что-то белое, от чего сразу замутило. Я прижала ладонь ко рту, и Петрович мгновенно напрягся.

– Не стошнит, Эмилия Аркадьевна?

Я замотала головой, давая понять, что в порядке. В порядке, конечно, не была, но точно знала, что не стошнит. Место преступления я не испорчу. Пожалуй, стоит как-то тренировать себя, а то произвожу впечатление слишком нежной барышни. Впрочем, привыкать к таким видам не особенно хотелось. Кто бы ни убил Настасью Андреевну, это был точно не Ламец.

– Кто ее так? – проглотив комок в горле, спросила я.

– Скорее всего, дикое животное, – ответил участковый.

– Воўк гэта, – уверенно заявил дед Кастусь.

– Вы не охотник, Константин Иванович, – строго напомнил староста. – Не можете знать наверняка.

– Каб ня ведаў, то не казаў бы, – покачал головой дед Кастусь. – Я, можа, і не паляўнічы, а бацька мой быў. І мяне ў лес браў, і расказаваў усякае. Воўк гэта. Той самы, што й раней тут лютаваў.

Холодок, продолжавший бегать вдоль позвоночника, превратился в настоящий арктический мороз. Я перевела вопросительный взгляд с деда Кастуся на Прохорова, но староста лишь закатил глаза.

– Не верьте всему, что слышите, Эмилия Аркадьевна, – посоветовал он. – В деревне любят рассказывать сказки.

– Якое дрэва, такі і клін, які бацька, такі сын! – Дед Кастусь с чувством сплюнул себе под ноги. – Твой дзед таксама ні ў Бога, ні ў чорта, і як скончыў?

– И вовсе не сказки это, – поддержал деда Кастуся один из мужиков, стоявших в оцеплении. – Мне батька мой тоже рассказывал. Он тогда сам еще ребенком был, но помнил, как тщательно бабы закрывали дома на ночь, а волки все равно умудрялись то скотину таскать, то заблукавшего путника. Мужики облавы устраивали на них, да все пусто, не могли поймать. Твой дед, Гришка, тогда сам чуть не помер, знаешь ведь.

– Даже если и не сказки, то совершенно точно это не те волки, – уже не так уверенно, но все еще упрямо заявил староста. – Волки не живут сто лет.

Интересно, а Волколаки живут?

Господи, Эмилия, о чем ты думаешь!

Тем не менее, история произвела на меня впечатление. Но расспрашивать подробнее местных я пока не стала. Займусь этим позже, когда Прохорова не будет рядом. Уже понятно, что он не даст никому уйти в дебри воспоминаний, так что лучше мне поговорить с деревенскими без него. Может быть, они расскажут что-то новенькое, что не знал Антон Павлович.

Несмотря на то, что я владела усадьбой всего-ничего, местные уже считали меня преемницей Агаты и ждали определенных действий. Наверное, потому и к телу Настасьи Андреевны пустили. Мне пришлось дожидаться милиции и коронеров из города, присутствовать при всех оперативных действиях, заверять, что деньги на похороны одинокой женщины будут. Но я не была против. Ведь таким образом я собирала информацию из первых уст, узнавая все сразу. Так и выяснила, что Настастья Андреевна умерла, очевидно, около двух-трех часов ночи. Ее дом был последним, дальше только кладбище, кукурзное поле и лес с нашей усадьбой. Предпоследняя хата пустовала, поэтому даже если она и кричала и звала на помощь, то никто не услышал. Волк, очевидно, не поджидал ее специально, просто оказался рядом и напал. Охотник, вызванный из Степаново, сделал такие выводы по следам. А нашла несчастную женщину соседка баба Марта, когда принесла ей молока. Настасья Андреевна не держала корову, поэтому покупала молоко по соседям. Утром она не пришла, но никто из соседей не заволновался. Каждый думал, что она ходила к другому. Когда же пожилая женщина не пришла и к автолавке, приезжающей в Востровку трижды в неделю, соседки заволновались, баба Марта пошла проверить. Ее вопль услышали другие женщины, прибежали на помощь.

Во дворе Настасьи Андреевны провозились до самого вечера. Солце уже коснулось нижним краем верхушек деревьев, когда тело погибшей наконец увезли, а милиция закончила опрашивать местных и тоже уехала в город. Деревенские не расходились. Продолжали стоять на дороге напротив осиротевшего дома, обсуждая произошедшее. Я тоже не торопилась в усадьбу, хоть и подозревала, что Юлька там с ума сходит от волнения. Сейчас мне хотелось послушать, о чем говорят соседи. Вспомнили они снова и волков, лютовавших тут больше ста лет назад, но никаких новых сведений я не узнала. Все жители деревни были слишком молоды, чтобы помнить те события, опирались лишь на рассказы родителей, которые тогда еще тоже были детьми. А человеческая память, как и говорил Антон Павлович, несовершенна. Волколаков никто из них не вспоминал, все сходились лишь на том, что это был обычный волк. Может быть, старый или больной, отбившийся от стаи и зашедший в деревню подкрепиться.

Затем кто-то вдруг вспомнил, что кого-то в лесу подкармливала Вера. Никто не знал, кого именно, но предположения о волке прозвучали. В толпе появились воинственные настроения. Собрались несколько крепких мужиков и женщин, решили идти в Вере на разговор. Я, конечно же, отправилась следом. Во-первых, с моего согласия Вера кормила волка, а во-вторых, я не хотела допустить кровопролития, а оно, судя по всему, могло случиться. И как ни странно, виноваты в этом были бы женщины. Именно от них исходило больше всего агрессии, они могли подначить мужчин к чему-нибудь плохому. Я надеялась, что, раз уж все тут считают меня преемницей Агаты, мое слово будет иметь вес. А даже если нет, разберусь.

Вера была во дворе одна. Наверное, вернулась домой к вечернему уходу за скотиной, а Кирилл остался в усадьбе с Юлькой. Я просила его не оставлять ее одну, когда я отлучаюсь, а он и не против был побыть с ней наедине, без меня. Что ж, так даже лучше. Кирилл казался мне парнем скромным, но я была уверена, что за мать он заступится при необходимости. И кто знает, каких дел может натворить молодая горячая кровь. Нет уж, лучше я сама.

– Это ты, Верка, виновата! – издалека закричала самая голосистая женщина. – Ты волка привадила!

– Тихо, Галя! – шикнул на нее один из мужчин. – Дай разобраться.

Но Галю было не так-то просто заткнуть.

– Машка видела, как она объедки в лес носит. Кому, спрашивается? Уж не Лесуну, он такое не ест, сами знаете!

– Мне Ленка Седова говорила, что сама видела, как волк те объедки ел, – поддержала ее товарка.

Вера не стала ничего отрицать.

– Да, я его кормлю, – спокойно сказала она, но я видела страх в ее глазах. Должно быть, она лучше знала своих соседей, может, даже видела однажды, к чему приводят такие разборки. Я поймала ее взгляд и тихонько кивнула, давая понять, что одну ее не оставлю. Жаль, не додумалась перегнать сюда машину, чтобы при необходимости мы могли быстро укрыться в ней. – Но я уверена, что Настасью не он загрыз. Он бы не стал.

– Конечно, не стал он! А кто тогда? – не сдавалась воинственная Галя.

– По словам участкового и Пашки-охотника из Степаново, волк это, – намного спокойнее заметил один из мужчин.

– Но не мой! – настаивала Вера. – Мой потому и ест объедки, как пес дворовый, потому что не может по какой-то причине охотится. Он даже зверя убить не может, куда ему человека загрызть?

Я вспомнила оторванную заячью голову на болоте. Судя по всему, вполне себе может волк охотиться на зверей. Просто по какой-то причине предпочитает столоваться у Веры, но когда надо, за себя постоит и с голоду не умрет.

– В наших лесах лет сто как волков не бывало, сама знаешь! – крикнула вторая женщина. – Не ходят они на болото, не дурные. Один от стаи отбился, вот и пришел сюда, второй бы не сунулся. Значит, твой!

Ага, сами же вспоминали, что сто лет назад их тут несколько было, а теперь один.

Галя снова громогласно поддержала подругу, да и мужики заволновались. Я поняла, что пора вмешиваться.

– Так, соседи, давайте-ка все успокоимся! – сказала громко, выходя вперед и становясь между сельчанами и Верой. – Следствие еще не закончено, дайте милиции разобраться. Я со своей стороны обещаю, что не оставлю это дело просто так. Анастасию Андреевну похороним, как полагается, я все оплачу. Охотников подрядим, если волк будет заходить в деревню, проблему решим.

– Решит она, – чуть тише фыркнула Галя. – Когда еще кого-то сожрут? Смотри, как бы не сестра это твоя была.

Я почувствовала, как краска стремительно заливает лицо. Когда кто-то даже мысленно, даже в предположениях своих обижал Юльку, во мне поднималась такая сильная волна гнева, что с трудом удавалось сдерживаться.

– Я повторяю, – как можно холоднее произнесла я. – Проблему мы решим. Расходитесь по домам, скоро стемнеет. Будет правильно, если пока все мы будем соблюдать осторожность.

– Эмилия Аркадьевна права, – сказал низкий бородатый мужичок по имени Павел. – Расходитесь, бабы, пока беды не случилось.

– Уже случилась, – проворчала все та же неугомонная Галя. – А Эмилия пусть лучше науку свою познает, раз Агата научить не успела. А то то Ламец на Гену Молчалина нападет, то волк Настасью загрызет. Полгода всего прошло, аони уже разошлись. Что дальше будет?

Галя бросила на меня презрительный взгляд, развернулась и отправилась вглубь деревни, где находился ее дом. За ней потянулись и остальные сельчане. Я не стала никого останавливать, ни о чем расспрашивать. Просто не готова была сейчас, да и со мной оставалась Вера, наверняка все узнать я смогу у нее.

– О чем говорила Галина? – спросила я, когда соседи скрылись за поворотом, а мы с Верой так и остались стоять во дворе ее дома.

Вера вздохнула. Я подумала на мгновение, что не захочет ничего рассказывать, но она вдруг начала:

– Я ведь рассказывала вам, что Агата была Хранительницей, а после ее смерти равновесие оказалось нарушено. Нечисть чувствует теперь нашу слабость.

Я повернулась к Вере, всмотрелась в ее лицо. В сгущающихся сумерках моя помощница казалась старше, чем была на самом деле, морщинки разбежались к вискам от прищуренных глаз, губы сжались в тонкую, решительную полоску. Да, она казалась старше, но при этом будто сильнее, увереннее.

– Я помню. Но почему Галина сказала, что мне нужно познавать науку, раз Агата не научила. При чем тут я?

Вера несколько долгих секунд разглядывала мое лицо в сгущающихся сумерках, а затем кивком указала на дверь.

– Пойдем в дом, – сказала она. – Там поговорим.

В доме у Веры я была впервые, но совсем не удивилась тому, насколько все было чисто и аккуратно. Маленькие темные сени вели в просторную кухню, в которую открывались двери еще двух комнат. Большую часть кухни занимала покрашенная идеально-белой краской печь, вдоль которой под самым потолком на веревке висели пучки засушенных трав и цветов. Возле печи стояла длинная лавка, у окна примостился стол, накрытый вышитой скатертью. В буфете рядом аккуратными стопками стояла посуда, в углу напротив печи примостился даже маленький кухонный уголок. Газовой плиты я нигде не увидела, хотя точно знала, что у большинства жителей деревни она есть: Востровка не была газифицирована, но каждый, кто хотел, покупал себе газ в баллонах. Очевидно, Вера предпочитала готовить в печи.

На выкрашенном темно-коричневой краской деревянном полу не было ни песчинки, поэтому я не допускала и мысли пройти к столу, куда меня позвала Вера, в обуви. Пол оказался очень теплым, будто с подогревом, хотя солнце давно спряталось за лес и уже не могло нагреть его. Ступать на половицы босыми ногами оказалось внезапно очень приятно.

Вера заварила мне большую кружку чая, кидая туда сушеные листья из нескольких банок. Вспомнились слова фельдшера Петровича, предупреждавшего меня о том, что Вера может намеренно подмешивать в еду и напитки что-то галлюциногенное, но я отмахнулась от этих мыслей. Сейчас они мне казались намного бредовее Волколаков и Багников.

– Я и сама знаю не так много, как хотелось бы, – призналась Вера, садясь напротив меня. – Может, больше других в деревне, но не все. Агата была женщиной скрытной. Полагаю, это черта всех Вышинских. Порой встречала ее на болоте еще до того, как стала работать у нее. Мне кажется, она и позвала меня к себе потому, что знала: я тоже странная, как говорят о нас в соседних деревнях. Моя бабка была известной повитухой, ее звали на самые тяжелые роды во все окрестные деревни. Травы тоже знала, молитвами испуг заговаривала. Мамка моя дара не получила, не зря говорят, что он через поколение передается. А меня бабушка обучила. Вот мы как-то с Агатой на болоте столкнулись, она и спросила, достался ли мне бабкин дар? Мне к тому времени уже за двадцать было, Кирилл у меня маленький. Муж мой погиб, когда я еще беременной была, мамка слегла к тому времени, я одна на себе все тянула. Агата и позвала меня к себе. Обещала платить хорошо, не обманула. Мне хватало денег на то, чтобы и за дрова платить, и за сено. За деньги, Эмилия, наши люди всегда помогут. У Агаты одна просьба была: молчать обо всем, что увижу. И я молчала, работала честно.

– Что же вы такое видели? – тихо спросила я.

– Разное. С нечистью нашей она общалась, будто с людьми. Порой им помогала, порой они ей. Вот вы думали, как она усадьбу свою сохранила, когда все отбирали? Они помогли. Подробностей она не рассказывала, упомянула только однажды, что помогли ей быстро спрятать все богатство, деньги, украшения, картины, когда за ними пришли. Во время войны немцев отсюда отваживали. Лесун ведь легко запутать человека может, Багник в болото затянуть. Слышала я еще от своей бабки, что много фашистов тут полегло. Хотели усадьбу в своей штаб превратить, потом просто разграбить, да ни один сюда не дошел. Ни до усадьбы, ни до Востровки. Поверишь: в Степаново хаты жгли, людей убивали, соседнюю Березовку до тла выжгли, а в нашу Востровку ни один так и не зашел. Агату за то и уважали, что всех нас она защищала и от нечисти, и от злых людей, выходит.

– Почему ты мне раньше не рассказала?

– А ты бы поверила? – Вера усмехнулась, глядя на меня поверх своей кружки.

Не поверила бы. Сразу, в первый же день, точно не поверила бы. Пока сама не увидела бы Воструху, пока Багник не помог бы мне вылезти из болота, пока Ламец не покалечил бы несчастного в моем парке. Много чего пока. Не поверила бы. Да даже после того, как нашла в парке покалеченного охотника, все равно до конца не верила. А теперь вот вдруг верю. И даже, кажется, догадываюсь, что имела в виду Галя.

– Ты… хочешь сказать, что я – новая Хранительница?

И только сейчас поняла, что мы незаметно перешли на ты.

– Да. По крайней мере, так мне говорила Агата. Хранительницами в вашем роду становятся первые рожденные девочки. До тридцати лет они живут обычной жизнью, а после начинают слышать и видеть нечисть, могут занять место Хранительницы. Агату ее бабка обучала, а тебя вот она не дождалась, не смогла. Придется тебе самой постигать науку. И нечисть, похоже, чувствует твою слабость, видишь, как распоясалась быстро. Раньше они себе такого не позволяли. Агата говорила, ее бабка умерла задолго до ее тридцатилетия, и лишь в конце совсем худо стало, а до того несколько лет нечисть боялась, ничего, что новая Хранительница была еще слаба, что не могла их видеть.

Я вспомнила договор, который дал мне подписать пан Брынза. Он ведь сказал, что это дополнительный договор о том, что я должна нести ответственность за всю округу, что-то в этом роде. И вдруг мне стали понятны и красные чернила, и мельком увиденный хвост адвоката. Вера как-то упоминала, что нечисть можно увидеть мельком, если не смотреть прямо. И ведь именно после того, как я подписала договор, все и началось.

– Вера… – осторожно начала я, еще додумывая свою мысль. – Адвокат Агаты… Он ведь?.. – Я посмотрела на нее, и она кивнула. – Кто он? Дьявол?

Вера рассмеялась.

– Нет же. Это был Пан. Что-то вроде черта, некоторая его разновидность. Он может принимать человеческое обличье, но всегда носит плащ и шляпу, скрывающие рога и хвост. Я бы сама ни за что не догадалась, Агата как-то сказала.

Пан… Что ж, теперь даже понятно, почему пан Брынза. Парень-то даже не скрывался, это я не знала, куда смотреть.

– Через него Хранительницы заключают договор с нечистью, – пояснила Вера.

– Значит, я его уже заключила?

– Боюсь, у тебя не было выбора.

– И что теперь? Как мне… восстановить равновесие?

– Нужно учиться. Ты же видела кабинет Агаты в подвале. Там много книг, много ее записей. Я никогда в них не копалась, даже после ее смерти, даже из любопытства. Но знаю, что там ты найдешь все, что тебе понадобится. Лучше бы, конечно, прежняя Хранительница тебя подготовила, но что уж теперь?

Я вспомнила тяжелые книги, написанные непонятными мне буквами.

– А ты умеешь читать беларусскую латинку? – со страхом уточнила у Веры.

Она мягко улыбнулась, давая понять, что не оставит меня одну наедине с новой ролью.

– Я помогу, – заверила она. – Буду читать и переводить при необходимости. Может, что-то подскажу. Ты научишься, Эмилия, не переживай.

Я не переживала. Должно быть, пока просто не осознала всего, что на меня свалилось. Позже, когда будет время подумать, я непременно испугаюсь. И даже рассмеюсь, решив, что не верю в подобный бред. А потом поверю и расстроюсь, что моя жизнь не будет прежней. Затем обрадуюсь, что в ней появился новый смысл. Книги ведь можно писать и здесь, в темной полесской глуши, не так ли?

Все это наверняка будет потом. Пока же мне не терпелось добраться до кабинета Агаты и взглянуть на него глазами новой Хранительницы.