Глава 12

Следующим утром я собралась в город. Сослалась на то, что у нас заканчиваются припасы, и пора бы их пополнить. Это было правдой, поэтому, кроме посещения городского музея, магазин тоже входил в мои планы. Юлька же осталась дома ждать единственного прораба, который накануне высказал заинтересованность в нашем проекте. Он обещал приехать к десяти, и мне пришлось просить Кирилла побыть с Юлькой в это время. Не хотелось, чтобы сестра одна показывала незнакомому мужчине дом и сад.

До города я добралась быстро и, заполучив приличный интернет, легко выяснила, где находится музей. Располагался он в самом центре, в одноэтажном деревянном здании, на котором висела табличка о том, что оно представляет собой безусловную ценность и охраняется государством. На мой взгляд, в таком случае государство должно было бы выделить кое-какие средства хотя бы на крышу, которая грозилась провалиться в одном месте, но что я понимаю в культурных ценностях?

В самом здании было тихо, прохладно, пахло пылью и забвением. Знаете, специфический такой запах дерева, старых тряпок и бумаг. Деревянные половицы натужно поскрипывали под ногами каждый раз, когда я делала шаг, но никто не спешил мне навстречу. Я миновала небольшой коридор, в котором не было ничего, кроме пустого стола посередине, и попала в помещение попросторнее. Одна стена его была огорожена стеклянной перегородкой, за которой две мужские фигуры в тяжелых бушлатах сидели вокруг нарисованного костра. Очевидно, изображали партизан во время войны, поскольку стены вокруг них больше всего напоминали землянку или окопы. В другое время я бы непременно остановилась почитать табличку внизу, но сейчас мне не терпелось найти экскурсовода и узнать больше о семье Вышинских.

Экскурсовода не было ни здесь, ни в соседнем зале, где за стеклянными ограждениями были уже не люди, а газетные вырезки и карты. Обойдя еще два зала и по кругу снова придя к мужчинам в бушлатах, я решила нарушить тишину музея и позвать экскурсовода.

На мой оклик из неприметной двери в самой первой комнате со столом наконец показался мужчина средних лет. Высокий, совершенно лысый, даже без бровей и ресниц, зато в больших круглых очках, он казался мне одновременно чуточку смешным и гораздо больше – опасным. Честное слово, встреть я его в темном переулке, отдала бы все еще до того, как он открыл бы рот. Даже сейчас мне было жутковато, хотя к выходу я была ближе, чем он.

– Добрый день! – справившись с собой, произнесла я. – Где я могу найти экскурсовода?

Мужчина сначала осмотрел меня с ног до головы, будто вообще не ожидал увидеть в музее в рабочие часы хоть какого-то посетителя, а потом сказал внезапно глубоким и приятным голосом, никак не вязавшимся с пугающей внешностью:

– Я экскурсовод. Вы экскурсию хотите?

– Не то чтобы прям экскурсию, но кое-какую информацию получить хотела бы, – призналась я.

Экскурсовода, который, как выяснилось, был одновременно и директором музея, звали Антоном Павловичем.

«Увы, не Чехов», – добавил он с улыбкой, очевидно, устав от повторяющихся шуток.

Ему было уже под шестьдесят лет, тридцать пять из которых он проработал в этом музее. Сначала как обычный экскурсовод, затем занял должность директора. В штате значился еще один экскурсовод, молоденькая девочка, учащаяся на заочном и сейчас уехавшая на сессию, поэтому так и получилось, что в данный момент он был тут один. Но это играло мне на руку: едва ли двадцатилетняя девчушка расскажет так же много, как и тот, кто проработал тут всю жизнь.

Узнав, что мне нужны сведения о Вышинских, Антон Павлович покачал головой:

– Не уверен, что расскажу вам много. Да, Вышинские когда-то были одной из самых богатых семей в нашем краю, но принадлежали скорее к средней шляхте, не магнаты. – Антон Павлович вдруг сделал паузу и внимательно посмотрел на меня: – Вы ведь знаете, в чем разница?

Я, честно говоря, не знала. Догадывалась, это было несложно, но всех тонкостей не различала. Антон Павлович понял все по моему лицу:

– Вижу по акценту, что вы не местная, – усмехнулся он и тут же погрузился в исторический ликбез: – Вообще слово «шляхта» пришло к нам из немецкого языка и означало либо «род», либо «сражение, битва». На территории Беларуси оно появилось лишь в XIV веке – после Кревской унии. Раньше представители высшего сословия у нас назывались князьями либо боярами. Но настоящие шляхетские привилегии, в том числе право иметь свой герб, наша шляхта получила еще через сто лет, после подписания Городельской унии в 1413 году. До этого всеми правами обладали лишь поляки. Шляхта не была однородной. Самыми богатыми являлись магнаты. Вам наверняка знакомы фамилии Радзивиллов, Сапегов, Острожских.

Я заверила, что фамилии мне знакомы. Антон Павлович удовлетворенно кивнул и продолжил:

– Это была самая богатая прослойка шляхты, они могли владеть целыми городами. Так, Несвижем и Миром владели Радзивиллы, Быховом – Сапеги. Чуть ниже магнатов находилась так называемая заможная, или зажиточная, шляхта. Городами они не владели, но деревни с крестьянами в собственности имели. Еще ниже располагалась фольварковая шляхта, владеющая собственными фольварками – усадьбами, при которых работали слуги и крестьяне. Затем шла застенковая шляхта. Называлась она так, потому что жила в «застенках», то есть вела собственное хозяйство, но не располагала крестьянами. Ниже всего стояла шляхта, которую называли голотой, – безземельная, не имеющая фактически ничего. Кроме привилегий. Вот тут что у голоты, что у магнатов они были одинаковыми.

– И кем были Вышинские? – поинтересовалась я, пока Антон Павлович не начала рассуждать о самих привилегиях.

– Вышинские были чем-то средним между заможной шляхтой и фольварковой. По некоторым источникам, когда-то они владели местными деревнями, но после третьего раздела Речи Посполитой, когда, собственно, и началась стройка той усадьбы, что сохранилась до сих пор, деревни им уже не принадлежали. Хотя до сих пор многие местные считают представителей этой семьи кем-то вроде заступников и меценатов.

Что ж, это сходилось с тем, что я видела своими глазами.

– Высоких постов Вышинские никогда не занимали, – продолжал Антон Павлович, – владели обширной территорией болот, на которой и не росло-то толком ничего. Признаюсь вам честно, когда я только приехал сюда работать, интересовался всем вокруг, душу вкладывал в этот музей и историю края, ездил к Агате Вышинской, последней представительнице семьи. Думал, может, чего выпрошу в музей, сделаем отдельную выставку для ее фамилии. Агата Олеговна приняла меня вежливо, но холодно. Знаете, когда вас поят чаем и с удовольствием слушают, но затем дают понять, что приехали вы зря.

– Не захотела ничего отдать?

– Отдала какие-то неважные вещи, – махнул рукой Антон Павлович. – Пару платьев, подсвечник, еще что-то. Просто для коллекции музея. Но я-то не за этим приезжал.

– А о семье она вам ничего не рассказала, – догадалась я.

– Увы, почти ничего, – Антон Павлович развел руками. – Я же говорю, Вышинские были закрытым семейством, и Агата была достойной представительницей семьи.

– Так значит, вы совсем ничего не можете о них рассказать?

– Ну почему же? – Антон Павлович хитро улыбнулся, а я поймала себя на том, что он уже совсем не кажется мне пугающим. Порой первое впечатление о людях бывает обманчивым. – Кое-что расскажу. Информацию о людях ведь необязательно узнавать у них самих, есть много разных источников. А я не сразу охладел к Вышинским, кое-что собрать успел.

Он поманил меня в свой кабинет, и я, не задумываясь, пошла.

Кабинет оказался просторнее, чем я представляла. Возможно, потому что сочетал в себе функции не только кабинета директора, но еще и хранилища. Не слишком-то правильно держать в одном помещении чайник с холодильником и старые книги и одежду, но, возможно, более ценные экземпляры лежат где-то в другом месте.

Антон Павлович усадил меня в офисное кресло, которое, очевидно, обычно занимал сам, и принялся копаться на большом стеллаже с папками.

– А можно спросить, почему вы интересуетесь Вышинскими? – задал он справедливый вопрос. – Давно они никому не были интересны, честно признаться.

– Я тоже Вышинская, – сказала я. – Агата оставила усадьбу мне.

Директор обернулся, посмотрел на меня так, будто оценивал, могу ли я быть Вышинской. Судя по его улыбке, экзамен я сдала. Хотя уже одни рыжие волосы выдавали во мне родственные связи с этой семьей.

– Какое у вас родство с Агатой Олеговной? – снова спросил он. – Я был уверен в том, что никого из Вышинских не осталось, и после смерти Агаты все отойдет государству.

По его тону я не могла понять, огорчен он появлением наследницы или же не мечтал запустить руку в поместье и получить все-таки для музея что-то интересное. Вряд ли сам хотел стать смотрителем усадьбы, если бы вдруг государство, к примеру, решило сделать музей из нее самой, все-таки возраст у него уже почти пенсионный.

– Мой прапрадед и отец Агаты были родными братьями.

Я не стала делиться с ним подозрениями о том, что Олег Вышинский не был отцом Агаты на самом деле, решила придерживаться официальной версии. В конце концов, это всего лишь мои догадки.

– Так вы наследница по линии Дмитрия? – обрадовался Антон Павлович. – Ничего себе! А я как раз не смог собрать о нем практически никаких сведений. Может быть, вы расскажете?

– Честно говоря, про Дмитрия я и сама практически ничего не знаю. Я даже его сына Александра почти не помню, он умер, когда мне было три года. Других детей у Дмитрия не было. У Александра был только один ребенок, мой дедушка Матвей. Они с бабушкой Тамарой жили недалеко от Минска. И у них был всего один сын, мой отец Аркадий. Он историк, египтолог. Учился в Москве, там познакомился с моей мамой, она тоже египтолог. Там же родились и мы с сестрой.

– Так вы из Москвы, – протянул Антон Павлович. – Не опознал акцент, старею. А вы тоже историк?

– Увы, я работаю писателем.

Антон Павлович снова обернулся и с удивлением посмотрел на меня. Кажется, в то, что я Вышинская, он поверил быстрее, чем в то, что пишу книги. Помню, первое время после того, как я начала писать и издавать книги, мне было неловко называть свою профессию. Почему-то у людей она всегда вызывала повышенный интерес и даже словно недоверие. Со временем я привыкла, да и люди, как мне кажется, стали относиться спокойнее. Ну писатель и писатель, подумаешь, велика наука. Сейчас этих писателей больше, чем читателей. Особенно после открытия кучи сайтов самиздата, где можно выкладывать свои творения, даже не окончив школу и не будучи сильно грамотным. Однако сейчас, под заинтересованным взглядом Антона Павловича, я снова вспомнила ту неловкость.

– И что вы пишете?

– В основном семейные саги.

– И что, хорошо оплачивается?

– Сериалы по ним оплачиваются лучше, – призналась я.

– Ого, так вы даже экранизированы, – с еще большим интересом протянул Антон Павлович, выуживая наконец из недр стеллажа увесистую папку. – Моя жена любит смотреть сериалы по телевизору, может, и ваши видела. Как называются?

– Ну, например, «Наперегонки со временем».

Не знаю, почему назвала именно этот сериал. Хотя нет, знаю. Как бы я теперь к нему ни относилась, как бы больно мне ни было видеть рекламу на билбордах, упоминания в журналах и фотографии на сайтах, «Наперегонки со временем» был моим самым популярным сериалом и самой продаваемой книгой. Именно после него на моем счету образовалась кругленькая сумма, благодаря которой я теперь думаю над реконструкцией усадьбы. Юлька говорит, что уже хотя бы за это я должна его любить. Должна, и не только за это, знаю. Но больше не могу.

– Ого! – повторил Антон Павлович. – Жена обожает этот сериал. Признаюсь, когда лежал без сил после «химии», и сам поглядывал. На редкость адекватные персонажи, хорошие актеры и качественная съемка. А вашу Арину жена нашей дочери сколько раз в пример ставила!

Еще полгода назад это было бы безумно приятно. Ведь в Арину я вложила не только много сил, но и себя. Ни в одной героине моих книг не было столько мыслей от меня, как в Арине. Арину я обожала, каждую свободную минуту писала и переделывала эпизоды с ней. Прыгала до потолка, когда сценарий по этой книге Вадиму удалось пристроить в известную киностудию. Впервые настояла на том, чтобы участвовать в кастинге актеров, лично утверждала актрису на ее роль. Да, в Арину я вложила весь талант и всю душу.

И Арина отплатила мне. Известностью, деньгами, любовью читателей и зрителей. А еще тем, что увела у меня мужа.

Я должна была несколько дней прожить в родительском доме, мама и папа уехали, а Юльке не здоровилось. Но в конце ноября внезапно потеплело, а я не взяла с собой куртку полегче, только пуховик. Заехала домой в середине дня и застала мужа в постели с актрисой, играющей Арину. Своего любимого мужа, гениального сценариста, принесшего мне популярность, с моей Ариной.

Да, я знаю и понимаю, что актриса не равно персонаж. Кому, как не мне, это понимать лучше всех? Но я ничего не могла и не могу до сих пор с собой поделать. Актриса была талантлива, будто родилась для роли Арины. А самое главное, совершенно неизвестна до сериала, а потому плотно ассоциирующаяся именно с ролью Арины и для зрителей, и для меня самой.

Я ушла. Вадим не сильно-то меня и удерживал. Напротив, высказал все, что думает. Оказывается, его любовь ко мне давно уже прошла, но он терпел по привычке. Оказывается, своим книгам я уделяю времени больше, чем ему. Живу в других мирах, они мне важнее мужа. А еще в то же время оказывается, что я полная бездарность. И если бы не он, никогда не добилась бы популярности. Да, он не умеет придумывать такие сюжеты, как я, но что такое сюжет для экрана без хорошего сценария, которые пишет именно он?

Я ушла, а актриса нет. И теперь на всех тусовках я видела бывшего мужа под руку со своей Ариной. А самое главное, сериал стал настолько популярным, что я устала отбиваться от желающих продлить его на второй сезон. Сначала меня просили написать для этого книгу. Потом просто не мешать Вадиму написать сценарий без книги. И если бы не Юлька, я бы сдалась. Сдалась и разрешила бы, только бы от меня отстали. Юлька же твердила, что я имею полное право не хотеть и запретить остальным. Юридически и морально. За морально я переживала больше всего, наверное, потому и сбежала в глушь.

Конечно, ничего этого я Антону Павловичу не сказала. Поставила автограф на телепрограмме в газете, поскольку книг под рукой не имелось, и указала на папку в его руках:

– Что-то важное?

– Не очень много, – признался директор, – но, возможно, вам будет интересно. Что вам известно о ваших родственниках выше вашего прапрадеда по ветви?

– В общем и целом – ничего, – призналась я, почти не солгав. Мои знания были настолько разрозненны, что считать их чем-то полезным я не могла.

– Хорошо, – кивнул Антон Павлович, присаживаясь за стол рядом со мной. Ему досталось старое продавленное кресло, которое, очевидно, предполагалось до посетителей, но в котором давно никто не сидел, если судить по поднявшемуся облачку пыли. – Значит, ваш прапрадед Дмитрий и отец Агаты Олег были родными братьями. Дмитрий – старше, родился в 1892 году, а Олег через три года, девяносто пятом.

Я кивнула, мысленно сопоставляя это с тем, что уже знала. И пока все сходилось. Более того, скорее всего я была права и в предположении, что видения мои принадлежат к 1897 году или около того.

– Их родителями были Михаил Вышинский и его жена Ольга, – продолжал тем временем Антон Павлович. – В семнадцать лет Михаила отправили учиться в Петербург, там он и познакомился с Ольгой. Она принадлежала к роду обедневших дворян, была хорошо образована, но без приданого. Родителям Михаила не очень нравилась такая невестка, все-таки Михаил был продолжателем рода, наследником. Они рассчитывали на лучшую партию для него, но повлиять не могли. Михаил всегда отличался крутым норовом.

– Понятно, – кивнула я. – Значит, Михаил был единственным сыном Вышинских?

– Не совсем. Самую старшую дочь звали Агнией, но о ней мне известно мало. Родилась в 1866 году, и вся ее жизнь прошла незаметно. Честно говоря, мне не удалось даже установить точно, когда именно и где она умерла. Об этом нет точных сведений. Поговаривают, что еще в девичестве от тифа, по другим сведениям, все время она жила скромно в самой усадьбе, почему-то не выйдя замуж.

Не важно, умерла бы она от тифа или еще почему, ее могила была бы в родовой усыпальнице, а ее там нет. Или есть, но по какой-то причине ее имя не внесли в некролог. Что это могла быть за причина, я даже не представляла. Безымянного младенца, скорее всего, родившегося мертвым, внесли, а старшую дочь Вышинских – нет? О ней лишь написала Агата, назвавшись ее именем, но думать, что Агата и была ею, я, простите, никак не могла.

– А не могла она умереть вне усадьбы? – спросила я. – Где-то далеко отсюда? Может быть, во время Первой мировой Вышинские эвакуировали ее?

Антон Павлович внимательно посмотрел на меня, будто догадывался, что мне что-то известно.

– Вышинские не выезжали, – покачал он головой. – Никогда. Ни во время войн, ни во время владения этой землей поляками, ни когда пришла советская власть. Удивительно, но они пережили на своей земле все катаклизмы.

– Ладно, – согласилась я. – Значит, Агния была старшей. А дальше?

– А дальше родился Михаил в 1870 году. Я находил упоминания о том, что был между Агнией и Михаилом еще один ребенок, но никаких сведений о нем нет. Может статься так, что у Екатерины, их матери, просто случился выкидыш на большом сроке или же ребенок родился мертвым.

Я снова отметила про себя, что никаких данных о мертвых младенцах в этот период в некрологе не было. Был один, но после, в 1872 году. Впрочем, возможно, Антон Павлович перепутал очередность.

– После Михаила были еще две девочки Элена и Элеонора. Они родились с разницей в год, 1879 и 1880 году. Были очень похожи между собой, их портреты висели в гостиной Агаты, когда я посещал ее дом. Если еще висят, то вы наверняка их видели. Обе в пышных белых платьях, с высокими прическами и цветами в волосах.

Видела. И действительно отмечала, что девушки похожи между собой, но почему-то не узнала Элену, хотя видела ее в своих воспоминаниях! Может быть, это все-таки не воспоминания? Или они не так точны, как я считала? Или же я вижу Элену в ее обычном обличии, а художник несколько приукрасил? В любом случае, я помнила эти портреты и теперь знала, что это та самая Элена и та самая Элеонора.

– А скажите, Антон Павлович, как называли Элеонору дома? Эля?

– Леона, – поправил меня директор, снова странно посмотрев. Пожалуй, мне стоит выражаться аккуратнее, если я не хочу вопросов с его стороны. – Дома ее называли Леоной. Это было как раз то немногое, что упомянула Агата во время моего визита. Я рассматривал портреты, она и сказала, что девушек на них звали Элена и Леона, Элеонора.

– Еще дети у Екатерины и Андрея были? – поспешила я перевести тему.

– Нет, только эти четверо. Ну или пятеро, если верить слухам, но на самом деле упоминание о пятом ребенке я нашел только в одной газетной заметке того времени, так что я бы не доверял ей полностью.

– А что известно об Андрее Вышинском? – снова спросила я. – Когда он родился и кто были его родители?

– Андрей Вышинский – единственный из детей Ядвиги и Алексея, – сказал Антон Павлович после минутного изучения папки. Очевидно, до моего приезда он уже очень давно не открывал ее. Отказ Агаты делиться сведениями о семье охладил его пыл, и он не возвращался мыслями к Вышинским. А может, и не отказ, а собственные проблемы со здоровьем уже не позволяли отдаваться работе, как прежде. – Всего у них было четверо или пятеро детей, но почти все умерли в детстве. Про Ядвигу я не нашел никаких сведений, даже не знаю, откуда она родом, какая у нее была девичья фамилия. А Алексей был младшим сыном Льва Вышинского. Двое его старших братьев погибли в войне с Наполеоном, были ли дочери – неизвестно. Алексей же родился много позже, его матери тогда было уже за сорок, по тем меркам, его рождение было настоящим чудом. Лев Вышинский баловал сына, как мог. Говорят, норов у Алексея был взрывной, много бед он натворил, пока не остепенился.

– Много бед? – заинтересовалась я. – Каких бед можно натворить в этой глуши?

– Разных, когда тебе принадлежат несколько окрестных деревень, – усмехнулся Антон Павлович. – Ходили слухи, что внебрачных детей у Алексея был не один десяток. Он не пропускал ни одну симпатичную крестьянку, даже замужнюю. Однако ни он, ни его отец ни одного бастарда так и не признали. Люди считали, что смерти его детей от Ядвиги – наказание за прошлые грехи. Про Льва же Вышинского много вам не расскажу. И так чудо, что я собрал эти сведения, за достоверность которых, кстати, не ручаюсь. Это ведь начало девятнадцатого века, полесская глушь. О многих семьях можно собрать хоть какие-то данные лишь по тому, с кем и когда они судились. – Антон Павлович не сдержал очередную усмешку. – Не исключено, что отец Льва был из небогатой семьи, к шляхте по праву рождения не принадлежал, привилегии и землю здесь, у нас, получил за выдающуюся военную службу. Хотя, признаться, не представляю, каков должен был быть его подвиг, чтобы он сразу примкнул к заможной шляхте. Возможно, просто сведения о его богатых предшественниках затерялись в истории. Знаю только одно: Вышинские в наших местах появились где-то между первым и вторым разделом Речи Посполитой, но саму усадьбу, что досталась вам, начали строить уже после того, как эта земля вошла в состав Российской империи. А до этого здесь была только багна, как у нас говорят.

Я кивнула, давая понять, что знаю, что такое багна.

– Антон Павлович, а что вам известно о том, что произошло в 1897 году в усадьбе?

Я еще не успела договорить, как поняла по лицу директора, что о массовой смертности ему известно.

– Вижу, вы тоже кое-что раскопали, – хмыкнул он.

– Раскопала, – не стала скрывать я. – И выяснила, что осенью того года в поместье умерло много народу, в том числе среди детей Вышинских.

– Точных данных, увы, нет. Во время Великой Отечественной наш местный архив сгорел. Церковные записи же были уничтожены большевиками, когда церковь в Степаново переделали в кинотеатр. Так что истинные причины смерти мне неизвестны. Официально теперь: осень выдалась холодная, разгулялась пневмония. Антибиотиков, как вы понимаете, не было, поэтому погибли многие.

– Но вам кажется, что это не так? – догадалась я.

Антон Павлович кивнул.

– Я не из этой местности, приехал сюда много лет назад. Но старожилов еще застал. И рассказывали они дивные истории о том, что в конце девятнадцатого века пришла на болото стая волков. Редкость, на самом деле, обычно волки в топь не лезут. Что им там делать? А то явились, значит, и много лет держали в страхе всю округу. В голодные годы по деревням ходили, таскали домашний скот, порой и на людей нападали. А в ту осень, значит, совсем озверели. Уж и облавы на них устраивали, и с других сел охотники приезжали. В конце концов перестреляли всех, но беды они натворили.

– Значит, и Вышинских тоже они? – удивилась я.

Ладно, деревенские люди не могли себя защитить. Как бы то ни было, а в страхе дома не запрешься, во двор выходить по любому придется. Когда слышишь в хате, как мычит раздираемая острыми зубами корова, должно быть, точно с вилами выйдешь, но Вышинские… Я не могла представить, что могло заставить рисковать Элену или Леону, каким образом они оказались на пути разъяренной стаи.

Не смог ответить на этот вопрос и Антон Павлович.

– Увы, Агата отказалась об этом говорить, – развел он руками. – Сама она, понятно, родилась позже, но ведь рассказы должна была знать.

– Кстати, об Агате. Что вы можете рассказать о ее родителях? Отцом был Олег Михайлович, как я понимаю, а мать?

– Тут тоже темный лес, – признался Антон Павлович. – Казалось бы, сто лет всего прошло, а концов не сыщешь. В той войне с волками погибли и дочери Вышинских, и жена Михаила, Ольга. Михаил забрал сыновей и уехал. В доме остались только старые Вышинские, Андрей и Катерина. Андрей умер где-то перед самой Первой мировой, Катерина, похоже, раньше. Когда именно вернулся Олег, привез с собой молодую жену или нашел ее здесь, кем вообще она была, мне неизвестно. Все по-разному говорили. Знаю одно: ни Дмитрий, ни Михаил сюда не возвращались.

Ага, только в некрологе указано, что в 1942 году похоронен в часовне Михаил, а Олег отсюда и не уезжал, погибнув со всеми остальными в 1897 году.

– Старожилы вспоминали, что после смерти старого Андрея за усадьбой присматривала какая-то женщина. Куда потом она делась, не знаю. Вы должны понимать, что после окончания Первой мировой эта территория вернулась в состав Польши, затем, в 1939 году отошла СССР. Да еще две войны. С документами тут творилась полная вакханалия, а людская память несовершенна.

Людская память несовершенна, тут Антон Павлович прав. Могла ли женщиной, оставшейся в поместье, быть Агния Вышинская? Может быть, она все-таки выжила, ведь записей в некрологе о ней нет. Затем она умерла, не сделав, по примеру Агаты, записи о себе. Может быть, именно после этого в осиротевшую усадьбу и вернулся ее младший брат Михаил. Почему ничего не написал о ней? Забыл? Или, может, Агния не умерла, а просто исчезла. В том же болоте утонула, мало ли что могло случиться с одинокой пожилой женщиной.

Правда, это все равно не отвечает на вопрос о том, чьей дочерью являлась Агата. А что если она была не внучкой Михаила, а его дочерью? Да, на момент ее рождения ему было уже пятьдесят пять, но давайте смотреть правде в глаза, не такой уж это и возраст для мужчины даже в то время. Просто по какой-то причине он сказал ей, что она его внучка, а не дочь.

Что ж, версия весьма стройная, многое объясняет. Хоть и построена исключительно на моей, ничем не подкрепленной фантазии. А то, может, и вовсе Агата знала, чья на самом деле дочь, но когда пришлось восстанавливать документы, почему-то назвала имя брата, а не настоящего отца. Кто знает, какие на то могли быть причины?

– И еще один вопрос, Антон Павлович, – осторожно начала я, тем не менее стараясь придать тону немного легкости, будто с юмором отношусь к тому, что собираюсь спросить. – Мне показались странными некоторые верования жителей Востровки. Они словно бы по-настоящему верят не в общепринятого Бога, а в Леших, Домовых и Водяных.

– Ну почему же, одно другому не мешает, – заметил директор. – Они и в Бога верят, и в Домовых. В церковь ходят, может, не так часто, как жители соседних деревень, но как минимум Рождество да Пасху празднуют. Но вы правы, языческие верования в Востровке тоже сильны. Образование слабое да болото близкое, должно быть, влияет. Все-таки Востровка ближе всего к лесу осталась, остальные деревни померли давно. Хотя вера в лесных и болотных духов там все равно слишком сильна для двадцать первого века, я с вами согласен. Кстати, тогда, в конце девятнадцатого, многие в Востровке и еще живых окрестных деревнях верили, что то была стая не простых волков.

– Не простых волков? – переспросила я.

– Говорили, что это были Волколаки, – с непонятной усмешкой пояснил Антон Павлович.

– Это типа оборотней?

– Похоже, да не совсем то. Оборотни на полную луну превращаются, а Волколаки от фазы ночного светила не зависят. Но в целом да, Волколак – это человек, способный превращаться в волка. Когда по своей воле, когда по проклятию. По своей воле – это колдуны сильные. А то колдун может проклясть кого, тогда такой человек против воли волком становится.

– Но если от фазы луны не зависит и становиться волком человек не желает, почему же становится? – не поняла я.

– Колдовство сильнее воли, – развел руками Антон Павлович. – В любом случае, Эмилия, не берите в голову. Это всего лишь сказки. Человек не может превратиться в волка по чужой воле, это противоречит анатомии.

Вот тут я была с ним согласна. Я слышала о том, что бывает болезнь, при которой тело человека покрыто волосами, будто животное шерстью, таких людей когда-то и принимали за волков-оборотней. Но по-настоящему человек в животное превратиться не может ни при каких обстоятельствах.