Глава 16

– Пан Коханский! Ян Антонович!

Я толкнула калитку и вошла во двор, прислушиваясь к тишине. Несмотря на то что дом принадлежал моей семье и в некотором роде я была его хозяйкой, входить без приглашения казалось мне невежливым. Ведь сейчас не я там живу, и очень некрасиво позвать гостей, а самим при этом продолжать вести себя по-хозяйски. К счастью, до того, как я успела бы позвать доктора еще раз, он сам появился на пороге. И, кажется, обрадовался. На губах его появилась та легкая загадочная улыбка, которая вот уже почти целый месяц заставляла мое сердце биться чаще.

– Леона, – сказал он, спускаясь по ступенькам. – Ваши уехали.

– Я знаю, – улыбнулась в ответ я.

Собственными глазами видела. Стояла за старым дубом у дороги и наблюдала за тем, как Михаил, Оленька и Митя садились в повозку и уезжали. Сегодня в Березовке проводили большую ярмарку, говорили даже, что приедет цирк из самой Франции, и Оленьке очень хотелось показать Мите настоящих цирковых зверей. Миша подобных развлечений не одобрял. Он, как и все мы, вырос среди природы и не мог спокойно смотреть на то, как дрессированные животные выполняли трюки, ведь мы прекрасно понимали, что за каждым таким трюком стоят жестокие дрессировки, побои и голод. Тем не менее отказать жене не мог. Олег остался дома с няней, но я уже выучила их расписание и знала, что сейчас малыш спит, поэтому и ждала отъезда старшего брата, чтобы навестить Яна. С недавних пор в мыслях я перестала называть его по фамилии, он стал для меня просто Яном, хотя внешние приличия я, конечно, соблюдала.

– Егоровна сегодня на завтрак испекла те ватрушки, которые вам очень понравились, и я решила принести их вам. – Я продемонстрировала ему корзинку, накрытую белой салфеткой.

– Очень мило с вашей стороны. Проходите, – он взял корзинку, будто она весила целую тонну и могла надорвать меня, и указал на дверь. – Я, признаться, еще не завтракал, поэтому, если вы составите мне компанию, буду очень рад.

Я была рада еще больше. За завтраком мы обсуждали ничего не значащие вещи вроде погоды, ярмарки в Березовке, моих занятий музыкой и рисованием. Мне было приятно его внимание, и ему первому я призналась в том, что хотела бы добиться чего-то большего, чем просто выйти замуж, нарожать детей и все свое время посвящать вышивке. Мне хотелось бы уехать в большой город, получить хорошее образование, как у него. Нет, я не мечтала быть доктором, хоть вида крови и не боялась, мне бы подошло и что-то другое, а что именно, я не знала. Сложно представлять, как огромен мир, когда все семнадцать лет жизни прошли среди болота.

– Мир еще больше, чем вы можете представить, – улыбнулся на мои откровения Ян. – Я и сам был не так уж много где, но мечтаю однажды переплыть океан и посмотреть, что там, по другую его сторону. А ваше желание учиться весьма похвально. На пороге двадцатого века девушкам не обязательно становиться исключительно хранительницами семейного очага.

Я лишь грустно усмехнулась. Может быть, где-то там, за океаном, в других мирах, и не обязательно, но не здесь, в нашей глуши.

– Расскажите, как вы оказались в Петербурге, – попросила я. – Папа говорил, вы родом из наших мест. Да и фамилия у вас наша.

– Я действительно отсюда, – ответил Ян. – Мой отец был врачом в городе, и дед тоже, поэтому я, можно сказать, никогда и не представлял себе другой жизни. Только отец настоял, чтобы я получил образование в хорошем университете, вот я и уехал в Петербург, там живут родственники моей матери. Сначала остановился у них, а потом уже нашел квартиру.

– Не хотите вернуться?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Там у меня большая практика, хотя и здесь, конечно, не пришлось бы набирать клиентов заново, моего отца знают далеко за пределами города, наверняка его пациенты перешли бы ко мне по наследству. Но мне нравится Петербург. Рассмотрите его для переезда.

Если бы я была чуть более романтичной натурой, подумала бы, что он предлагает переехать туда, чтобы видеть меня чаще. Беда была в том, что никогда и ни за что родители не отпустят меня так далеко.

Проснулся Олег, и Ян предложил прогуляться по парку. Хоть мы уже и знали почти все о болезни племянника, и родители, и брат с женой, и даже доктор старались держать нас с Эленой на расстоянии.

– Не стоит молодым девушкам смотреть на больного ребенка, – сказала как-то мама. – Вам еще своих рожать.

Будто оттого, что мы посмотрим на Олега, могут заболеть наши будущие дети.

Тем не менее, прогуляться с Яном по парку мне очень хотелось, поэтому я не стала сопротивляться. Парк Желтого дома был меньше, чем наш, и казался чуть более дремучим, зато густые деревья надежно скрывали нас с Яном от зоркого глаза няни Олега. Признаться, я ее недолюбливала, она казалась мне женщиной не столько строгой, сколько деспотичной. Даже Оленька порой не рисковала с ней спорить, что уж говорить обо мне.

Скрывшись за густой кроной деревьев, мы замедлили шаг. Эта часть парка была особенно старой, папа говорил, деревья здесь сажали в тот момент, когда начали строить усадьбу, а с тех пор прошло уже сто лет. Здесь не было скамеек, на которых можно было бы посидеть, поэтому мы медленно брели по едва различимой дорожке. Нам с Эленой с самого детства запрещалось без спросу ходить в Желтый дом, поэтому здесь не было тропинок, вытоптанных нашими ногами.

– Ян, как думаете, Олег поправится?

Я впервые рискнула назвать его вот так, без отчества, и он не стал меня поправлять, видимо, тоже решив, что наедине, без зоркого ока моих родителей, можно стать чуть ближе. Ведь он сам давно зовет меня просто Леоной.

– Скажу вам честно, Леона, надежды на это у меня нет, – признался Ян. – Официально я здесь для того, чтобы попробовать вылечить его, но ваш отец… – Он вдруг остановился и повернулся ко мне. – Я же могу вам доверять?

– Безусловно! – горячо заверила я. – Я никому ничего не расскажу.

– Ваш отец дал мне понять, что в вашей семье уже были похожие случаи, и главное, что он хочет узнать, как уберечь своих потомков от рождения таких детей, как Олег. – Ян снова двинулся по тропинке, глядя под ноги. – Я рассказал вам это потому, что ваш отец лишь намекает и наотрез отказывается что-то рассказывать мне, а без этого сложно поставить правильный диагноз и спрогнозировать вероятность наступления подобных случаев, разработать профилактику. Понимаете?

Я кивнула, хотя поняла не все.

– Не знаю, чем могу вам помочь, – огорченно призналась я. – Я не знала, что такие дети в нашей семье уже были. Хотя постойте, – я вдруг остановилась и посмотрела на него, вспомнив то, о чем иногда думала, но никогда – до конца.

– Что? – Ян пытливо заглянул мне в глаза.

Я помолчала несколько секунд, додумывая мысль до конца, но во мне не возникло никаких сомнений, что я должна ему все рассказать.

– У меня есть старшая сестра, Агния. Вы, должно быть, уже знакомы с ней?

Ян кивнул не слишком уверенно.

– Я видел ее однажды, когда она приходила к Олегу, но видел случайно. Нас не представляли друг другу и, как я понял, вообще не хотели, чтобы я знал о ее визите. Я просто случайно вернулся с прогулки раньше. Так и не понял, кто она.

– Она – Хранительница, – сказала я, понимая, что придется объяснить ему, кто такие Хранители в нашей семье. – Только не подумайте, что мы тут на болоте все сумасшедшие…

– Обещаю не думать так как минимум о вас, – улыбнулся Ян.

– Старшие девочки в нашем роду в тридцать лет становятся Хранительницами. С этого возраста они могут видеть и слышать различную нечисть, а нечисть может общаться с ними. Пока Хранительница жива, нечисть не причиняет вреда людям, более того, может делиться знаниями с Хранительницей. Наша бабушка Яся, Ядвига, тоже была Хранительницей. Она готовила Агнию к своей роли с самого детства, обучала ее, знакомила с нечистью, хоть Агния пока и не могла видеть ее. Агния всегда знала, какая роль ей уготована, знала, что никогда не покинет усадьбу, не выйдет замуж и не родит детей, поэтому мы с Эленой заменяли ей их. Агния намного старше нас. Когда мы были маленькими, а Агнию еще не заточили для получения силы и знаний, она любила перед сном рассказывать нам разные истории. В основном это были сказки на основе того, что она узнавала как будущая Хранительница: о прекрасных Зозовках, ленивом Багнике, страшной Лихоманке. А иногда она делилась с нами какими-то своими секретами. Думаю, ей невыносимо было одиночество, а мы все-таки сестры. Она говорила, что помнит, как в детстве, еще до нашего рождения и до рождения Миши, у нее был брат. Помнит, как мама порой катала его в парке в коляске. Куда он потом делся, она не знает. Похорон не помнит. И мы с Эленой ни о каком брате, кроме Миши, никогда не слышали. Я не придавала значения этому, а теперь вот думаю, что, если еще один брат на самом деле был? Просто болел так же, как Олежка. А когда умер, о нем предпочли не вспоминать, но теперь, когда отец знает, что такие случаи в нашей семье повторяются, он и позвал вас.

Ян задумчиво взъерошил волосы, и я невольно залюбовалась этим движением. В нашем доме он всегда появлялся аккуратно причесанным, в выглаженной одежде, а сейчас вот таким, простым, чуточку лохматым, он еще больше мне нравился.

– А вы уверены, что он умер? – задал он неожиданный вопрос.

– Я даже не уверена, что он был! А почему вы думаете, что не умер?

Ян недолго помолчал, а потом признался:

– В первую ночь в вашем доме я вставал выпить воды, забыл взять с собой. И немного заблудился. Попал не в свою спальню, а в какой-то коридор. Буду с вами откровенен, Леона, мне стало интересно. Коридор выглядел так, будто им почти не пользуются, тем не менее в нем было чисто, значит, сюда заходили. Я прошел его весь и наткнулся на дверь. Она не была заперта, хотя на ней висел огромный замок. Вошел внутрь.

– Что вы там увидели? – ахнула я.

– Цепи. Большие железные кольца, прибитые к полу, а на них – цепи. И люк в полу, но его я открыть не смог. Комната была абсолютно пустой, только эти цепи, лежанка в углу и железная миска на полу. Пахло там… Простите, в приличном обществе, тем более при женщинах, о таком не говорят, но я врач. Пахло там испражнениями. Сначала я подумал, что там держали какого-то зверя, но на лежанке не было шерсти, а она непременно должна была остаться, если бы там был зверь. Значит, там жил человек.

Я не стала спрашивать, почему он решил, что моего неизвестного брата могли держать на цепи, как дворового пса. Я слишком хорошо знала наше общество, наши верования. Пусть через три года начнется двадцатый век, но здесь, в глуши, где до сих пор верили в нечисть больше, чем в Бога, люди с уродствами считались скорее животными, чем людьми. Я слышала, как Миша разговаривал с папой и упоминал, что пока оценить интеллект Олежки не представляется возможным. Если же предположить, что его болезнь сказывается и на умственных способностях, можно представить, что его дядьку с таким же заболеванием могли держать на цепи, подальше от людских глаз, чтобы никто не узнал о таком позоре Вышинских. Не зря же нам с Эленой строго-настрого было запрещено ходить в Желтый дом!

– Покажите мне эту комнату! – попросила я.

Ян не стал отказываться. Должно быть, ему и самому было интересно разобраться во всей этой истории. Как врачу или же просто как любопытному человеку.

Мы вернулись во двор, подождали, пока няня, катающая Олежку в коляске, повернется к нам спиной, и, как два заговорщика, быстро нырнули в дом.

Ян провел меня в самый дальний коридор, куда я даже в те редкие моменты, когда бывала в этом доме, не заходила. На самом деле в Желтом доме я бывала нечасто. Знаю, что его построила в свое время бабушка Яся, специально для того, чтобы встречаться с нечистью, когда того требовали ее дела Хранительницы. Звать нечисть в дом, где живут маленькие дети – плохая идея, а порой бабушке нужно было проводить с ней много времени. Когда же ее сын, мой отец, унаследовал усадьбу, бабушка и вовсе переселилась в Желтый дом, заявив, что у Большого теперь есть другая хозяйка. Агния, как будущая Хранительница, тоже часто бывала в Желтом доме, но ни мне, ни Элене ходить к ней не разрешалось.

А дом был немаленький, пусть и одноэтажный. В нем насчитывалось не меньше десяти комнат, и те располагались таким запутанным лабиринтом, что, если бы мне пришлось нарисовать план дома, я бы не смогла. Пару лет назад я всерьез увлекалась картографией, читала книги про путешественников, открывающих новые страны и непременно составляющих их карты, даже пробовала сама нарисовать план нашей усадьбы, соблюдая все масштабы. Ходила с линейкой, упросила отца купить мне компас. Но затем мама решила, что такое занятие недостойно благородной девушки, выбросила и линейку, и компас, всучила мне в руки ненавистные пяльцы, на том мое увлечение и закончилось. Так вот нарисовать план усадьбы казалось мне делом гораздо более простым, чем сделать схему Желтого дома.

Ян нашел комнату с первого раза. В какой-то момент мне даже показалось, что он приходил сюда повторно, слишком уж уверенно шел к комнате, неужели можно запомнить путаную дорогу с первого раза, да еще среди ночи?

Коридор, как и говорил Ян, был узким и темным, прятался за неприметной деревянной дверью и заканчивался единственной комнатой с железной на этот раз дверью и большим замком, висевшим просто на ручке. Ян зашел в комнату первым, убедился, что она пуста, и только после этого позволил войти мне.

Входила я со страхом. Знала, что внутри никого нет, но пугающее чувство все равно неприятно шевелилось в груди. Комната больше походила на камеру, в которой держали дикого зверя. Очевидно, после той ночи, когда Ян нашел ее, сюда больше никто не входил. Потому что все здесь было так, как он описывал: лежанка в углу, рядом железная миска, кольца, вбитые в бетонный пол, цепи, к ним прикрепленные. Длины цепей хватало, чтобы передвигаться по комнате, но вот дойти до двери или окна тот, кого ими привязывали, уже не мог. Об окне стоит сказать отдельно: оно было маленькое, узкое и до того грязное, что солнечные лучи едва-едва могли сквозь него пробиться. Казалось, будто его заляпали грязью специально или же ни разу за все годы существования дома не мыли. Тот, кто жил в этой комнате, наверное, был почти слеп и очень бледен. Кем бы он ни был, что бы ни совершил, мне стало его жаль. А если Ян прав и это мой старший брат, страдающий той же болезнью, что и маленький Олежка, то каким надо обладать черствым сердцем, чтобы держать его здесь? Я не могла поверить, что мои родители способны на такое.

Я подошла к лежанке, встала на колени рядом, не думая о том, что пачкаю платье. Издалека я заметила кое-что и теперь протянула руку, вытащила из-под старого потрепанного одеяла деревянный предмет. Ян опустился рядом, взял его у меня.

– Игрушка, – произнес он, разглядывая нашу находку.

Это действительно была игрушка. Вырезанная из куска дерева кукла примерно локоть в длину, очень старая, потрепанная и будто бы даже погрызенная.

– Ее грызли? – шепотом спросила я.

Ян поднес деревянную куклу ближе к глазам, покрутил в разные стороны.

– Похоже, человеческими зубами. Так что я теперь наверняка уверен, что здесь держали человека.

– А там люк? – Я указала на деревянную дверь в полу. На ней не было ни замка, ни ручки.

Ян проследил за моим взглядом, кивнул.

– Возможно, погреб.

– Не могли его… спрятать там?

– Если и прятали раньше, то не сейчас. – Голос Яна звучал твердо, и я сразу поверила ему. – Внизу никого нет, я прислушивался. Там тихо.

– Как мои родители могли так поступить со своим ребенком? – Я едва сдерживала слезы, и Ян почувствовал это. Повернулся ко мне и едва заметно коснулся предплечья, будто успокаивая. – Он прожил здесь много лет, и мне страшно даже представить, где и как его похоронили, ведь в фамильном склепе его нет, я носила туда недавно цветы, новых гробов не прибавилось.

– Не думаю, что он умер, – покачал головой Ян. – Миска чистая и блестящая, будто совсем недавно в ней была вода или еда. Или ее… – Он осекся, наверное, не желая делать мне еще больнее, но все же закончил: – Или ее вылизывали.

Сознание мое помутилось, и я едва не упала в обморок, как нежная барышня, какой себя никогда не считала. Но представить, что живой человек провел жизнь в темнице, на цепи, спал на грязном одеяле, грыз зубами деревянную игрушку, вылизывал языком миску, мне было слишком больно.

Пришла в себя я от того, что Ян держал в ладонях мое лицо и звал по имени. Я не упала, но, должно быть, покачнулась, и он понял, что мне нехорошо.

– Все в порядке, – шепотом заверила я. – Просто… просто мне так его жаль! Но если он жив, то где же?

– Думаю, его куда-то перепрятали, – Ян убрал от меня руки, но все еще смотрел внимательно, будто ждал, что мне опять станет плохо. – Перед приездом Михаила с семьей. Оставлять тут было опасно, его могли увидеть.

– Мы должны найти его! – горячо сказала я. – Как можно скорее!

– Мы должны вести себя осторожно, – твердо заявил Ян. – Если ваши родители узнают, что нам все известно, мне откажут в доме, придется уехать. Вас тоже куда-нибудь сошлют. В пансион для благородных девиц, например, или вовсе выдадут замуж.

В его словах была правда, и говорил он уверенно. И был прав. Все так и будет!

– И что же нам делать? Мы не можем оставить его страдать. – Я вдруг поняла, что даже имени брата не знаю. – А потом в эту комнату сошлют Олежку? Когда вы скажете, что его невозможно вылечить.

– Не горячитесь, Леона, – попросил Ян. – Мы обязательно его найдем. Но не будем рубить сплеча. Он провел взаперти не один десяток лет, наша спешка сделает только хуже.

Я кивнула, снова признавая его правоту.

– Идите домой, – велел он. – И ведите себя как обычно. А лучше сошлитесь на головную боль и пару дней проведите в постели. Во-первых, так никто не заметит, что с вами что-то не так, а во-вторых, вскоре непременно позовут меня, и я смогу поделиться с вами тем, что узнал.

От последних его слов топленое молоко разлилось по моим венам, делая телу горячо-горячо и путая и без того путаные мысли. Пожалуй, такая перспектива примирит меня с необходимостью не торопиться.

– И если получится, поговорите со своей сестрой. Агнией, я имею в виду. Может быть, ей что-то известно.

Я заверила, что поговорю непременно, чего бы мне это ни стоило. И была твердо намерена это сделать, хоть последний год мы и общались исключительно в виде записок, поскольку все свое время она проводила в голубом крыле, изучая науку Хранителей.