Глава 21

Приезд тетушек внес в нашу жизнь немного сумятицы и много переполоха. Им все было интересно, они совали нос в каждую щель, все расспрашивали и разглядывали. Тетя Аня даже постаралась вытеснить Веру из кухни. Мне пришлось отдельно говорить с нашей помощницей, заверять, что зарплату она все равно будет получать в полном объеме, а тетушки у нас долго не прогостят. Вера отнеслась спокойно, сказала, что не видит никакой проблемы, она пока займется домом, ведь он тоже давно требует внимания. Правда, тетя Аня пыталась командовать Верой и в этом, рассказывая, как правильно натирать паркет, ухаживать за цветами и гладить белье. Ее осадила уже тетя Настя. Не то чтобы тетя Аня перестала поучать Веру, но делала это теперь осторожно и тогда, когда никого из нас не было рядом. А я была благодарна Вере за то, что она сносит все с пониманием.

Завтракали мы теперь всегда на террасе, обедали тоже, а вот ужинать приходилось в столовой. Лето набирало обороты, и количество комаров тоже. Если днем от них еще можно было как-то отбиваться, то с наступлением вечера приходилось перемещаться в дом и тщательно следить за тем, чтобы открыты были лишь те окна, на которые уже успели установить москитные сетки. Сетки портили вид, зато помогали выжить в борьбе с кровососущими.

Прятаться в кабинете у меня теперь не получалось: любопытные тетушки добрались и до него, еле выпроводила их, не дав ничего трогать руками. Поэтому чаще я уезжала в Степаново или уходила в лес. Хоть волк в последние ночи не появлялся, облава на него была почти готова. Ждали лишь чуть более полной луны, поскольку сейчас в лесу по ночам было совсем темно.

Вскоре мне удалось подслушать интересную беседу между тетушками. Юлька отдыхала после обеда, как делала всегда, тетушки же расположились на террасе с бокалами вина. День выдался солнечным и теплым, поэтому тетя Аня загорала в купальнике, тетя Настя же пряталась в тени, но тоже дышала воздухом, который, по уверению обеих родственниц, делал легкие раза в три больше. Я собиралась выйти к ним, но остановилась, услышав имя своей матери:

– …говорила Полине, что ей не стоит рожать Юльку, – тихонько рассказывала тетя Аня, будто не хотела, чтобы кто-то услышал.

– Нюша, ну какой вздор! – отвечала тетя Настя. – Кто верит в подобное в двадцать первом веке! Естественно, и Поля не поверила!

– И что получилось? – настаивала тетя Аня. – Юлька ведь и вправду будто проклятой родилась.

– Ой, ну только ты не пересказывай эти древние поверья! Что за ерунда: второй ребенок будет проклят!

– Тем не менее, в Аркашиной семье всегда по одному ребенку было, а как Полина на второго решилась, так больное дитя и родилось.

– Родилось больное, а теперь здоровое, – хмыкнула тетя Настя. – Так лечили, значит. Только деньги драли, сколько угрохано за эти годы! Сходи лучше, принеси еще вина. Что-то закончилось быстро. На этом воздухе не пьянеешь даже.

Я торопливо шмыгнула за штору, чтобы тетя Аня не заметила меня, а когда она прошла через гостиную и скрылась на кухне, вышла из дома через главный вход. Я никогда не слышала подобных разговоров в нашей семье, никогда даже не задумывалась, почему по папиной линии в семьях всегда один ребенок. А ведь это на самом деле странно: начиная с прадеда Мити, племянника Леоны, в семье Вышинских всегда было по одному ребенку. Не знаю, как там пошло по линии Олега, и была ли вовсе та линия, но вот у нас всегда по одному. В те времена, когда в каждой семье было минимум трое, у Вышинских – один. И никаких рассказов об умерших в младенчестве детях, рождался и выживал один. Юлька впервые за долгое время родилась второй – и оказалась больна. Олег был вторым и тоже был болен. И Николай, брат Леоны, тоже был вторым…

Я дошла до старого колодца, присела на его край. Внизу бурлила темная вода, я чувствовала в ней что-то живое, точнее, неживое, но не обращала внимания. Значит, все вторые дети у Вышинских рождаются больными. Нет привязки к полу, есть лишь привязка к очереди. Разве бывают такие болезни?

Вспомнился сон. Агния говорила Леоне, чтобы та выходила замуж и уезжала, но рожала только одного ребенка. Так она сказала: «Тебе повезло родиться пятой». Но нигде в записях Агаты я не встречала ничего ни о каком проклятии второго ребенка. Могло ли оно быть в дневнике Яна? Мог ли он выяснить что-то такое?

Здравый смысл подсказывал, что если уж не нашли ничего современные врачи, то едва ли мог выяснить Ян сто лет назад, но здравому смыслу не было места в этой усадьбе. Может быть, как раз чтобы докопаться до истины, и не нужно им руководствоваться?

Я соскочила с колодца и, тщательно огибая террасу, направилась в парк, а из него – в лес. Строители уже возвели высокий забор, но у меня был ключ от калитки.

После нашего свидания я видела Ивана лишь один раз в Степаново, когда приехала на очередное обсуждение облавы. Он тоже был там, в клубе, где проводилось собрание. Стоял в углу, в обсуждении не участвовал, но все внимательно слушал. Мне приветственно кивнул, но ушел раньше, я не успела с ним поговорить. Он будто избегал меня, но мне не хотелось об этом думать и тем более не хотелось искать тому подтверждения. Поэтому я просто была занята все дни. Однако теперь чувствовала, что мы должны увидеться и, быть может, поговорить.

Ивана дома не оказалось. Я обошла вокруг, постучала в двери, в окна, но мне никто не открыл. Заглянула в сарай, даже позвала его. Очевидно, ушел Иван куда-то далеко. Я уже хотела возвращаться обратно, но передумала. Не я ли недавно собиралась совершить взлом с проникновением? Да, тогда мне хотелось найти комнату с люком, позже Иван мне ее показал, но ведь я так и не видела дневника Яна, а была уверена, что он здесь.

Пообещав себе, что к вещам Ивана не притронусь и если дневник его прадеда лежит в его сумке, то не стану его вытаскивать, посмотрю только те вещи, что принадлежали когда-то моей семье, я поднялась на порог. Как и думала, дверь была заперта. А вот другая, ведущая сразу на кухню, оказалась открыта. То ли не запиралась вовсе, то ли Иван про нее забыл.

Кухня была маленькая и темная. Никакой современной мебели или техники: ни плиты, ни духовки, ни даже микроволновки или чайника. Только старая печка, которой, как мне показалось, очень давно никто не пользовался, буфеты и шкафы с посудой, рукомойник и большой дубовый стол посередине. На столе на новом полотенце стояли вымытые и высохшие уже тарелки, из которых мы ели во время ужина. Ни современных кастрюль, ни сковородок – ничего. Казалось, что Иван и вовсе не пользуется кухней.

Другие комнаты производили точно такое же впечатление. Все очень старое, еще с тех времен, как дом принадлежал Вышинским. Кровати застелены ткаными покрывалами, обои кое-где отклеились и свисали вниз неровными кусками. Шторы на окнах выцвели, выглядели тяжелыми от пыли. Кое-где углы затянула паутина, на горизонтальных поверхностях лежала пыль.

Пожалуй, из общего вида выбивалась лишь столовая. В ней еще во время ужина я отметила новые вещи, но уже тогда мне показалось, что Иван купил их специально для свидания со мной. Теперь же я еще больше в этом убеждалась. Он будто пользовался только коридором да одним из диванов в дальней комнате: тот хоть и выглядел старым, но было видно, что на нем совсем недавно кто-то лежал. В той же комнате в шкафу висели одни джинсы и одна рубашка, стопкой было сложено немногочисленное белье. Трогать ничего я, конечно же, не стала. И нигде не было ни сумки, ни чемодана, ничего, в чем можно было бы хранить остальные вещи. Казалось, остальных вещей и вовсе нет.

Кроме того, нигде я не увидела и компьютера или ноутбука. Много вы видели айтишников, способных работать над важным проектом без него? И даже если бы Иван взял ноутбук с собой, наверняка дома остался бы шнур зарядки.

Сердце мое гулко билось в груди, пока я пыталась придумать хоть какое-то объяснение увиденному. Иван не только не айтишник, он вовсе не живет здесь. Но если не здесь, то где? Да и немного одежды я все-таки нашла.

Наверное, подозрения уже закрались в мою голову, но я их боялась даже сформулировать. Вместо этого аккуратно открыла еще один шкаф, заглянула в ящики большого письменного стола. Чем дольше я осматривала комнату, тем больше убеждалась в том, что она когда-то была гостевой и гость, который в ней жил, был врачом. В столе я нашла старый стетоскоп, в шкафу за стеклянной дверцей – пожелтевшие давно бинты, стеклянные колбы и пробирки, какие-то железные инструменты, о назначении которых не могла даже догадываться, но явно медицинские. В другом отделении шкафа висел даже белый халат, с вышитыми на кармане переплетенными буквами J и K. Значит, я была права, в этой комнате когда-то жил Ян Коханский, и именно ее выбрал его праправнук. В другом ящике стола отыскалась коробка, в которой были тоже старые инструменты, но которыми, очевидно, иногда пользовались. В основном иглы и шприцы. А также украденные у фельдшера бинты и антисептики.

И вот в третьем ящике я наконец нашла то, что искала. Большой черный блокнот с исписанными аккуратным почерком страницами. Дневник Яна Коханского. Забирать его с собой не рискнула, кто знает, как часто Иван проверяет его наличие? Читать подробно времени тоже не было, поэтому я аккуратно присела на край дивана и принялась пролистывать страницы, пытаясь выцепить глазами самое важное.

Очевидно, вести дневник Ян стал с того момента, как приехал в усадьбу. То ли очень удачно закончилась предыдущая тетрадь, то ли для интересного и запутанного случая с Олегом Вышинским он специально завел новую. Поначалу записи его были сплошь медицинские, в которых я почти ничего не понимала бы и на русском языке, а он вел их наполовину на латинском. Лишь иногда встречались пометки о том, что Ян был приглашен на ужин, на прогулку или еще куда, да редкие записи его мыслей, касающихся не болезни Олега, а в целом семьи Вышинских и местных обычаев.

Люди здесь вызывают удивление, писал он. Верят в то, что в цивилизованном мире давно считается бабкиными сказками или просто фольклором. Каждый крестьянин утро начинает с того, что кланяется домовому, которого тут искренне считают Хозяином дома, зовут Домовиком. В амбарах живет своя нечисть, в лесу – своя. Причем не одна. Болото, река, старый колодец – все, по уверениям местных, имеет своих хозяев, которых легко можно разозлить неудачным делом или даже словом.

Таких записей было несколько, и если сначала Ян искренне считал верования местных архаизмом, то чем больше я читала, тем яснее видела, что постепенно его мнение начало меняться. Он уже не удивлялся традициям, а воспринимал их как должное. Порой даже сомневался, а точно ли прав он, не может ли быть так, что здесь, в этом крохотном, затерянном уголке мира существует нечто, что не поддается разумному объяснению. Даже об Агнии он писал по-разному. Сначала был искренне возмущен тем, что Андрей Вышинский запер старшую дочь во флигеле, не дает общаться с другими домочадцами, после же был вынужден признать, что наука ее выходит за рамки его понимания.

22-е

Рана конюха поначалу не казалась мне опасной, легко поддавалась терапии, однако время шло, а она никак не заживала. Я промывал, менял повязки трижды в день, но каждый раз, снимая предыдущую, видел ту же картину. Будто терапия дошла до некой определенной стадии и дальше не работала. Хотя должна была! А когда пришла Агния, когда просто посыпала какими-то травами рану, прошептала над нею что-то, к утру на коже конюха остался лишь уродливый шрам.

– Чем ты обработала рану? – спросил я старшую дочь Вышинских, а она лишь зыркнула на меня из-под рыжих бровей и сказала:

– Зачем вам это знать, доктор? Вы лечите своими методами, а я своими. Иногда помогают ваши, иногда мои. Только и всего.

Мне до ужаса хотелось прочитать внимательно каждую строчку, проследить за тем, как менялось мировоззрение Яна, но я вынуждена была листать страницы быстро, бегать по строчкам, почти ни на чем не задерживаясь. Тем не менее не могла не отметить, что все чаще в мыслях Яна появлялась Леона Вышинская. Если вначале он описал ее просто как одну из дочерей Вышинского, пожалуй, самую красивую, то чем дальше, тем больше времени он ей уделял. Писал о том, как увидел ее за завтраком или на прогулке вместе с сестрой, в деревне или на ярмарке. Одну запись я не смогла прочитать быстро, зацепилась глазами, смаковала каждое слово.

13-е

Пожалуй, стоит уже признаться самому себе, что я влюблен в Леону. Такого не случалось со мной с тех пор, как я закончил университет и перестал видеться с А. Думал, что никогда никого не смогу полюбить так, как ее, но вот появилась Леона, очаровала меня своей огненной красотой, приворожила не хуже лесной Зозовки. По ночам мне снятся длинные ее ресницы, тонкие брови, зеленые, как сама болотная тина, глаза. Я теперь стараюсь чаще бывать у Вышинских, принимаю каждое приглашение, а их все больше, и все чаще они подписаны рукой Леоны. Я чувствую исходящий от милых записочек аромат ее духов, будто она специально брызгает их на бумагу, и он сводит меня с ума. Если бы я не знал, что роль ведьмы в семье Вышинских отведена старшей дочери, думал бы на младшую.

Эта запись теплой лапой гладила мое сердце, каждая буква согревала изнутри, словно бы не я сейчас читала это, а сама Леона. Читала, находила подтверждение любви Яна, тому, что ее чувства взаимны.

И только взглянув на дату, когда была сделана эта запись, я вздохнула: до смерти Леоны оставалось чуть больше месяца.

21-е

По возвращении из города меня ждали дурные вести. Элена была больна, на нее напали. Зачем ей ночью понадобилось гулять по парку, никто не знал, сама она объяснить не могла, поскольку редко приходила в себя, металась в бреду. Рана на ее плече выглядела плохо: по всему похоже, начинался сепсис. И высокая лихорадка это лишь доказывала.

Агния, сидевшая у постели больной, когда я вошел, встала и склонила голову.

– Увы, тут я бессильна, – сказала она. – Рана ее нанесена не тем, с кем я могу справиться. Так что вся надежда на вас, Ян.

Волнение мое было велико, ведь я не мог не признать, что с местными болезнями Агния справлялась лучше меня. Тем не менее, я тщательно обработал рану, назначил Элене – тут шли названия препаратов на латыни, и я не смогла их прочитать. Посмотрим, что будет утром.

Я быстро пролистала дальше. Записи об Элене Ян делал каждый день, и если первые недели две у него никак не получалось вылечить ее, все, что он мог, это «не отпускать ее», то спустя две недели его стараний она буквально за одну ночь резко пошла на поправку.

3-е

Ночью меня разбудила няня. По просьбе Вышинского я теперь ночую в Большом доме на тот случай, если понадоблюсь Элене, поэтому няня прибежала ко мне быстро.

– Скорее, доктор! – кричала она, стучась в мою дверь.

Я выбежал из комнаты прямо в пижаме, даже халата сверху не накинул.

Элена была в агонии. Дыхание ее стало поверхностным, пульс почти не прощупывался. Пот лился с нее будто вода, простынь промокла, волосы слиплись. Няня протирала ее холодной губкой, я колол – снова непонятное название,– но сбить жар не удавалось.

Проснулись все Вышинские, выстроились в дверях, ожидая от меня чуда, но что я мог сделать? Повернулся к ним и покачал головой, давая понять, что бессилен и им нужно готовиться к худшему. Катерина повернулась к мужу, Михаил также обнял жену, и только Агния и Леона стояли одинокие. Я отвернулся, не в силах встречаться с Леоной взглядом, знаю ведь, как много сестра значила для нее.

И тем не менее Элена все никак не умирала. А когда в комнату заглянули первые солнечные лучи, наконец затихла. Я потянулся к ней, желая удостовериться в ее кончине, но вдруг нащупал пульс. Ровный, сильный. Дыхание тоже стало глубоким, будто Элена спала. Лихорадка начала уходить на глазах. Вместе с няней и Катериной мы переодели Элену в сухое, сменили постель. Я отправил всех спать, а сам остался с больной. Она спала глубоко и спокойно, будто кризис наконец миновал. Я верил, что теперь она пойдет на поправку.

5-е

Элена поправляется на диво быстро. Прошло всего два дня с тех пор, как я думал, что она умирает, а она уже встает с кровати, гуляет по саду. Все еще худа, шутка ли – столько пролежать в постели! – но на щеках уже появился румянец.

Андрей Вышинский благодарил за дочь, а я не знал, что сказать. Мне кажется, Элена выздоровела сама, я ничем не мог ей помочь.

Пытался расспрашивать Леону, как так получилось, что Элена была ночью в парке одна, но не получил ответа. Мне кажется, она знает больше, но по какой-то причине не хочет мне говорить. А я, честно говоря, не выпытывал. При моих вопросах она расстраивается, а мне хочется видеть на ее лице улыбку! Пригласил ее завтра на ярмарку в Степаново, говорят, там будет весело. Ей нужно развеяться после тяжелой болезни сестры.

Я на секунду отвлеклась от чтения дневника, посмотрела в грязное окно. Почему Леона не сказала Яну правду о том, кто именно напал на Элену? Не помнила сама? Нет, я же помню, значит, и она помнила. Не хотела, чтобы кто-то знал о том, в какое чудовище превратился ее брат? Но ведь Ян знал о Николае. Так почему же?

Увы, не знал этого и Ян. В его дневнике не было больше упоминаний об этом. Он писал лишь, что Элена быстро поправляется, а еще – что начала оказывать ему знаки внимания. Из воспоминаний Леоны я знала, что ее сестра уже давно положила глаз на Яна, но, видимо, до своей болезни она не показывала ему этого, а после стесняться перестала. Ян писал, что видит все эти намеки и не знает, как на них реагировать, чтобы не оскорбить Элену, но и не дать ей ненужных надежд.

А потом его срочно вызвали в город. Слава о докторе Коханском, сыне уже известного в этих местах хирурга, распространилась далеко за пределы поместья Вышинских, и когда один из высших чинов города сломал ногу, Яна попросили осмотреть его. И он уехал, а когда приехал…

26-е

Рано утром посыльный принес записку. Меня срочно просили вернуться в поместье, поскольку там случилось несчастье. Я еще не знал, что именно, но сердце защемило так сильно, что я собрался за пять минут. Просто побросал вещи в чемодан и уже бежал искать того, кто сможет отвезти меня в поместье прямо сейчас. Попросил только мальчика-посыльного передать записку господину Беляеву с обещаниями, что вернусь, как только смогу. Его состоянию уже ничего не угрожало, он держал меня при себе исключительно из страха. А я поддался, не вернулся вовремя, и без меня там что-то случилось.

Пока трясся в повозке, перебирал разные варианты. Думал, может быть, удар разбил старого Вышинского, он не жаловался мне на здоровье, но я замечал симптомы недомогания. Замечал, но не лез. Спросил один раз, он сказал, что меня позвали лечить его внука, вот этим мне и стоит заняться. Я не их семейный врач, поэтому решил больше не спрашивать. Или что-то случилось с Олегом? Его болезнь не казалась мне угрожающей жизни, но он ребенок, к тому же больной ребенок. Нянька могла не уследить.

Или Элена? Что, если ее излечение не прошло до конца, я пропустил что-то важное, и теперь беда случилась с ней?

Но того, что произошло на самом деле, я не ожидал никак.

Уже в Востровке я заметил женщин в черных платках, идущих со стороны поместья. Можно было предположить, что они просто шли с кладбища, ведь в последнее время в деревне было много покойников, но я откуда-то знал, что они шли из поместья.

– Что там случилось? – спросил я, велев вознице немного притормозить.

– Беда, доктор, – сказала одна, узнав меня.

– С кем? С кем беда? – торопил ее я.

– С молодой паненкой.

И все-таки я думал на Элену. Я не мог даже предположить, что беда случилось с другой паненкой.

Я ворвался в дом, как ураган, едва не сшиб служанку с подносом и мигом очутился в безмолвном царстве скорби и страданий. Гроб стоял посреди гостиной на высоком столе, окруженный сотнями срезанных в саду цветов. Роз, ее любимых роз, которых, несмотря на осень, еще оставалось много. И сама она лежала в их окружении такая же прекрасная, лучшая из всех этих мертвых цветов. Мертвая, как и они.

Леона. Моя Леона.

Мир мой рухнул в этот момент, рассыпался на тысячи осколков. Свет погас, и мне казалось, единственное, что осталось в нем белого, чистого – это ее пышное платье. Кружева и ленты переплели ее тело, спрятали под собой страшную рану на шее и плече.

Много позже, улучив момент, я поднял эти кружева, увидел огромную рану на белой коже, следы волчьих зубов вокруг. Никто не мог мне ответить, как это произошло. Никто не знал, зачем Леона вышла ночью из дома, зачем пошла в парк, зная, что это опасно.

Ее нашли утром. Садовник пришел первым, чтобы успеть почистить от листьев дорожки до того, как проснется Катерина, любившая гулять по утрам. Он нашел Леону на самом краю парка, в траве. Волосы ее были тронуты инеем, рыжие локоны пылали пожаром на фоне бледной, обескровленной кожи. И рана, огромная, широкая рана на шее.

Так мне описывала произошедшее кухарка, давясь слезами. А ей рассказывал сам садовник.

Леону похоронили в семейном склепе.

И я, если честно, не понимаю, зачем дальше нахожусь в усадьбе Вышинских. Брожу как потерянный, все жду ее. Даже за записи эти смог сесть спустя неделю.

Наверное, надо уехать. Здесь мне больше нечего делать.

Назад, в Петербург!

Я не забуду ее, но, может быть, там мне станет немного легче.

На этом записи заканчивались. Пустые страницы в дневнике еще были, но Ян больше ничего не писал. Уехал ли на самом деле? Вряд ли, Иван ведь местный. Или же уехал, а потом вернулся? Или не он, а его сын или внук?

Вопросы, вопросы, а Иван едва ли ответит мне на них.

И вдруг до меня донеслись шорохи снаружи. Торопливо вскочив с дивана, я приблизилась к окну и осторожно выглянула на улицу. Со стороны леса к дому шел Иван. Он был мокрым с ног до головы, со светлых волос стекала вода, к одежде прилипла болотная тина. Провалился, что ли?

Я быстро вернула дневник на место, огляделась, пытаясь понять, не нарушила ли порядок вещей в комнате, не заметит ли Иван моего присутствия? Встречаться с ним сейчас было бы неразумно, как я объясню, что делаю в его доме?

Из дома выходила аккуратно, но, наверное, даже если бы хлопнула дверью, Иван бы не заметил: он мылся прямо во дворе, поливая себя водой из большой бочки. Я осторожно выглянула из-за угла и тут же спряталась обратно. Очевидно, Иван думал, что его никто не увидит, а потому разделся догола. Представляю, что он скажет, если узнает, что я и дневник его прадеда прочитала, и его самого обнаженным увидела. Впрочем, что-то мне подсказывало, что если первое его разозлит, то второе скорее позабавит. Не собираясь доставлять ему такого удовольствия, я по стеночке обошла дом и нырнула в лес.