4.17 Лизавета слушает порцию городских сплетен

Лизавета с Тилечкой снова ехали в город. Потому что накануне вечером кто-то подошёл к зеркалу волосы расчесать, и увидел отросшие корни, синяки под глазами, ссадину в месте удара о подземную лестницу, трещины на губах и в углу рта, и прочие следы тяжёлой болезни. Конечно, у них тут фото нет, а портрет нарисуют не как есть, а как смогут, и ещё как скажут, но она и так та ещё невеста — в её-то годы, нужно хотя бы, чтоб была не замученная.

Вечером ей стоило только заикнуться о том, что нужен ещё хотя бы один день, и Фалько посмеялся, но согласился. И рассказал, что с ним связался Астальдо — ему наконец-то стало лучше, и он желает видеть артефакт. Все три части и единое целое.

— Вообще-то, прежде, чем начинать что-то новое, хорошо бы завершить уже начатое, — заметила Лизавета.

— Это ты о чём, госпожа моя? — он отложил какую-то бумагу, которую читал, поймал её руку и усадил рядом с собой.

— О том, что я согласна с господином Лисом. Артефакт нужно собрать, и для чего там вообще он нужен?

— Для чего нужен — у меня есть соображение.

— Рассказывай.

— Так всё же просто — для торжества над Предвечной Тьмой. То есть, говоря простым человеческим языком — для полного превосходства над врагом в деле уничтожения тёмных тварей.

— То есть, к тебе он попал очень даже по адресу. И что, теперь ты должен объявить крестовый поход против сил Тьмы? Вылавливать тёмных тварей по всем окрестностям? Или эта удивительная штука их приманит, и они сами под твою шпагу и твои боевые заклинания прибегут?

— Делать мне больше нечего, — усмехнулся он. — У меня, знаешь ли, в управлении немалое количество земель, кораблей и людей, и теперь ещё прибавится славный город моего детства. Поверь, Лиза, у меня достаточно обязанностей. И… я не претендую на эту штуку, я справлюсь и без неё.

— Ты думаешь, она просто так появилась из многовекового забвения именно сейчас? Конечно, спасибо нашему другу господину Лису, но мне кажется, он выступил проводником и посредником. В волшебных сказках, которые я читала дома, подобные вещи наделены собственной волей, и она не всегда учитывает волю живущих сейчас людей. А правители для такого — и вовсе разменная монета.

— Лучше бы разменяли моего братца.

— Очевидно, он не подошёл. Но ему и так досталось, судя по твоему рассказу и комментариям господина Вителлио.

— Да, но его же никто не заставлял быть таким упёртым, вредным и злобным всю его жизнь? — рассмеялся Фалько. — Радость моя, может быть, ну их? Ты изо всех сил оттягиваешь свадебный обряд, но ты не отказываешься от вечера любви, — он поцеловал Лизавету и растрепал её тощую косицу.

— Оттягиваю, ага. Ты как будто с женой никогда не жил, честное слово! Это тебе можно помыться, и даже воду не греть, одеться, и пойти, а если я так поступлю, то на тебя же будут пальцами показывать и изумляться, что за чучело ты взял в жёны. А что до моих желаний… я думаю, что пока мы счастливы вместе — надо пользоваться. Мы не знаем, сколько времени нам дано. И сколько проживет наше счастье, и что останется. Прости меня, я не сомневаюсь в тебе, нет, я просто старый циник. Я люблю тебя и боюсь тебя потерять.

— Старый циник, выдумала тоже, — проворчал он, опрокидывая её на постель. — Скажи, сколько ещё времени тебе надо, да и всё.

— Завтра с утра мы с Тилечкой съездим к одной милой даме, она уже помогала мне, думаю, и тут поможет. И после того я в полном твоём распоряжении.

— Хорошо, госпожа моя Лиза. Тогда — послезавтра, на рассвете.

— На рассвете? Это когда встать-то надо?

— Ничего, ничего. Потом поспим. А представь, если бы сейчас было лето? Нам бы пришлось вставать ещё раньше, — смеялся он и целовал её — шею, ключицы, видневшуюся в вырезе платья грудь.

И поэтому утром Лизавета с Тилечкой погрузились в лодку, взяли с собой Руджеро, который должен был сопроводить их до места, и отправились к госпоже Кларе, создательнице непревзойдённых косметических средств. Госпожа Клара была предупреждена накануне вечером и поджидала их.

— Здравствуйте, госпожа, здравствуй, Аттилия, и вам, молодой человек, тоже желаю здравствовать.

Правда, молодой человек откланялся и сбежал, заверив, что вернётся, как только его позовут обратно, а дамы проследовали за госпожой Кларой в лавку.

Та очень серьёзно отнеслась к вопросу о том, что Лизавету нужно, как выразилась Тилечка, сделать совершенной красавицей, и велела той распустить волосы и раздеться до сорочки. Пристально осмотрела, затем набросала фронт работ: покрасить волосы, ванна для смягчения кожи, маски на лицо, массаж, перчатки с восстанавливающей мазью на руки, отполировать ногти, убрать все лишние волосы… и будет хорошо.

Дамы согласились с предложенным планом. Служанка принесла им кофе и сладостей, а приправой к процедурам и кофе была болтовня госпожи Клары. Её очень воодушевили последние события в городе, и оказывается, у неё был на них свой собственный взгляд, кто бы мог подумать.

— Знаете, дамы, я как услышала, что Морской Сокол в Фаро, и взялся вычистить из щелей тёмных тварей, то сразу поняла, что всё будет хорошо. Ведь и правда, ходить ночью и то было опасно, то шаги позади, то тени тёмные какие-то! Однажды прямо под фонарём роились, я в окно видела. Пришлось кипяток из верхнего окна на них выплеснуть, иначе никак не уходили! А теперь спокойно.

Руки у неё при этом не останавливались — наносили краску на волосы, распределяли лечебную грязь по лицу, разминали спину.

— А вы и раньше о нём слышали? — спросила Тилечка. — Расскажите!

— А я, детка, помню его милость Марканджело, когда он ещё не назывался ни по имени своего деда, господина Велассио, ни, тем более, Морским Соколом. Он был прекрасен, как герой из баллады, сейчас, конечно, он тоже хорош, но тогда по нему сохли все девушки в городе. И когда он женился на барышне из Вассо, это тоже была баллада — встретились, полюбили друг друга, и никакие силы их не разлучили. И если бы не та змеища, мать его милости Гульэльмо, то его милость Никколо непременно простил бы сына, и принял обратно, как можно не простить такого сына, я не понимаю.

— Постойте, — зашевелилась под масками и прочим Лизавета, — мать его милости Гульэльмо? Кто это? Она не была матерью господина Фалько?

— Что вы, госпожа, у них разные матери. Моя покойная старшая сестра была горничной во дворце, и она много рассказывала и о её милости Адрианне, первой супруге герцога Никколо, и о её милости Бенетте, второй супруге. Её милость Адрианна умерла от болотной лихорадки, в тот год вообще многие умерли, в нашей семье — бабушка и двое моих младших братьев, и почти в каждом доме так же — не старики, так дети, или слабые здоровьем, и не только они, сильные и молодые — тоже. Её милость Адрианна, говорили, была в тягости, и заразилась, и ещё один её маленький сын, Беато, тоже заразился, и все они умерли. Супруг её, как только она слегла, заперся в кабинете и не велел входить к нему никому из слуг, чтобы не заразиться. Ел только варёные яйца и пил кипячёную воду. Тем и спасся. А его милость Марканджело в ту весну гостил на материке, у деда, господина Велассио, и только потому остался жив.

Да только его милость Никколо недолго горевал, а уже осенью поехал на материк и привёз себе эту Бенетту. Ох, и вздорная была женщина, упокой Тьма её душу! Сестра рассказывала, как она осматривала по приезду весь дворец — под каждый стол залезла, каждый шкаф велела отодвинуть — не прячут ли от неё что-нибудь. За малейшую оплошность велела пороть и слуг, и даже однажды, говорили, пасынка, а он уже тогда обладал нравом лёгким и смешливым, придумал про неё забавный неприличный стишок, выскочил в окно да и сбежал в город, и лови его там! Говорят, госпоже Бенетте очень уж не по нраву было, что наследник — его милость Марканджело, а её дети, что господин Гульэльмо, что госпожа Аннунциата — получат только земли на материке и деньги. Кому доброму-то и так неплохо, но только не этой змее. Вот она и лила в уши его милости Никколо всякие гадости про старшего сына, а тот и рад ей на язык попадаться! Но ничего особенного он не делал, бесился, конечно, как все мальчишки бесятся. То повздорит с кем-нибудь, то просто подерётся, то в школе напроказничает, а он в Ордене Луча учился, то на дуэль кого вызовет да ранит, то стихи опять же про сановников из Совета Десяти где-нибудь на стене напишет, да такие, что все от хохота животы надорвут, то девушке какой-нибудь сердце разобьёт, то с приятелями стащат рыбу у рыбаков и устроят пир для нищих мальчишек, что болтались на ступенях храма Великого Солнца. Это вам не забавы его милости Пьетро, зла в них не было.

И сестра моя говорила, что когда его милость Марканджело женился на девушке из семьи кровных врагов и сбежал, его милость Никколо очень злился. Бил посуду, орал, слуг поколотил — да толку-то! Потом он предлагал сыну бросить жену, сделать вид, что ничего не было, и вернуться домой, а обесчещенная девица, мол, пусть убирается в свою Палюду, да только его милость Марканджело не из таких, кто на подобное соглашается, видно, очень сильно он ту девушку полюбил. И увёз, говорили, куда-то на юг, на острова, где построил для неё прекрасный дворец, а она родила ему двух сыновей и дочь. И знаете, хорошим людям благоволит Великое Солнце — дети у его милости, я слышала, красивые и здоровые, а сейчас уже и внуки подрастают.

Зато её милость Бенетта продолжала лить отраву супругу в уши — о том, что старший сын его ни во что не ставит, не уважает, не ценит, и наследство своё не ценит, и будущее правление — тоже. А младший сын, Гульэльмо, будет кроток и почтителен с отцом, зато строг и требователен — с подданными. И через некоторое время зачитали на площади Великого Солнца указ — о том, что его милость Марканджело лишён всех наследных прав, и имени, и чести, и если он появится в Фаро, то каждый житель имеет право убить его, как бешеную собаку. Тогда-то он и назвался Танкредо Велассио, и стократ прославил это имя. И войнами с неверными, и новыми землями, и порядком везде, где он правил. В нашем-то море последние сто лет от пиратов было не продохнуть, а сейчас — пусть только попробуют сунуться, и это заслуга вовсе не его милости Гульэльмо. Удивительно ли, что сама старая королева Ниаллы приехала к нему сватать за своего единственного сына его единственную прекрасную дочь?

— Значит, дочь господина Фалько… — начала было Лизавета.

— Королева Ниаллы, да. И два сыночка у них подрастают, я слышала. У соседки зять ходит на корабле его милости, на том самом «Морском Соколе», он и рассказал. А как бесился его милость Гульэльмо, когда оказалось, что самый большой и красивый корабль на здешней верфи строили для его изгнанного брата! Он-то в свою матушку пошёл, такой ж злой да желчный, да ещё вспыльчивый, как отец. И ведь не было равных тому кораблю ни в бою, ни в долгом плаванье! Уж конечно, его милость Гульэльмо хотел его себе, то есть, не совсем себе, конечно, он-то сухопутный насквозь, и только на свою обитую бархатом лодку и ступал, и то — по каналам кататься, а чтоб прямо в море — никогда. Это его милость Марканджело весь в деда, и не в его милость Томмазо, а в старого господина Велассио, он и имя-то себе неспроста такое взял. Эх, мне бы скинуть лет десять, я бы тогда поулыбалась его милости!

Лизавета уж и не знала, за что ей благодарить госпожу Клару больше — за косметические процедуры или за такой дивный экскурс в новейшую историю Фаро и фамилии жениха. Вот ведь, влюбилась в телохранителя, а он оказался натуральным принцем! Кому рассказать — со смеху умрёт. Да только некому ей такое рассказывать…

Тилечка говорила, что госпожа Клара владеет магией ухода за собой намного лучше, чем госпожа Элеонора из обители Сияния, да только она сама себе хозяйка, и на Орден работать никогда не станет. Но, подумала Лизавета, если Тилечке это интересно, и если госпожу Клару как-нибудь замотивировать, то, может быть, она согласится учить девочку? Потому что результат был лучше самого распрекрасного спа-салона Лизаветиной родины — волосы шелковистые, блестящие и никакой седины, кожа мягкая и гладкая, ресницы бархатные, ногти отполированные. Красавица, да и только.

— Госпожа, какой аромат нравится вам больше — жасмин или роза? — спросила уже под конец госпожа Клара.

— Ну вы спросили, — рассмеялась Лизавета. — Это будет очень сложный выбор, мне нравится и тот, и другой.

— Тогда берите оба. Когда, вы говорите, церемония? Утром?

— Я ничего не говорила, — покачала головой Лизавета.

— Хорошо, — по-доброму рассмеялась госпожа Клара. — Не говорили. В общем, утром на церемонию — жасмин, а вечером в спальне — розу.

— Мы берём, спасибо, госпожа Клара, — со смехом заключила Тилечка. — Госпожа Элизабетта не перепутает!

— А волосы вам кто приберёт?

— Сама справлюсь, — пожала плечами Лизавета.

— Вот ещё, сама! Не дело такой даме — и самой. Пришлю. Есть у меня одна дальняя родственница, которая умеет подчинить и уложить любые волосы, даже самые тонкие и непослушные.

После чего им ещё была вручена баночка с вареньем из клубники — сладкое и ароматное, самое то для влюблённых — и можно было отправляться восвояси.