ГЛАВА 17. Последний рассвет

Береги себя… Легко сказать! А как себя беречь, когда тело на кровати, всю ночь пролежавшее неподвижно, вдруг вздрогнуло, выгнулось и со страшным хрипом втянуло в себя воздух. А ведь до этого оно не дышало!

К Владу я бросилась раньше, чем сообразила, что не знаю, как ему помочь. Просто подлетела к кровати и застыла, не зная, за что хвататься — то ли за городового, то ли за сердце.

Городовой решил все за меня. Прекратил дергаться, закашлялся и спустя пару мгновений расслабился, продолжая хрипло дышать.

А я, как дура, продолжала стоять над ним, боясь отойти или просто пошевелиться.

За окном еще царили предрассветные сумерки, обещая смениться ярким, солнечным рассветом. Пока же мне было позволено угадывать нечеткие черты осунувшегося лица, скрытого в густых тенях, и слушать прерывистое дыхание. И гадать, пронесет ли, или взбесившийся нечистый сейчас ринется пить людей направо и налево.

И как мне тогда его остановить?

— Влад, ты мне скажи, пожалуйста, ты, случайно, не голодный?

— Леся? — неуверенно просипел он, пытаясь сесть на кровати, но неизменно заваливаясь назад.

— Леся-Леся, — подтвердила я нервно, сжав кулаки до боли, до побелевших костяшек и легкого, напряженного подрагивания. Влад выглядел слишком слабым и беспомощным, вызывая желание ему помочь, но память о том, каким жутким чудищем он на самом деле является, крепко держала меня на месте. Я его вроде как не боялась, но совершенно точно не имела смелости к нему сейчас прикоснуться. Почему-то, когда он был черный и страшный, мне было спокойнее, — ты как себя чувствуешь? Есть желание сожрать всех, кто живет в этом доме?

Влад молчал, тяжело опираясь на левую руку, правой, заметно подрагивающей, он вытер влажный от пота лоб и пригладил взъерошенные, не до конца просохшие после дождя волосы. Больной, обессиленный и на первый взгляд совершенно неопасный, но все равно не внушающий доверия.

— А в соседнем доме? — не отставала я

И снова упрямая тишина, рвущаяся на части от тихого, хриплого дыхания.

— Помоги сесть, — наконец выдавил из себя Влад, протягивая ко мне раскрытую ладонь. Дрожащую и какую-то совершенно белую, до нездоровой синевы, почти светящуюся в рассеивающихся сумерках, — пожалуйста.

— А, может, тебе полежать еще?

— Пожалуйста, — с нажимом повторил он, не замечая моего нежелания к нему прикасаться. Вот он, Влад, во всей красе, местный городовой, который плевать хотел на мои чувства. Да уж…

— Ну раз ты так трогательно просишь, — едко отозвалась я, неловко сжав протянутую ладонь. Не знаю, чего я ожидала, но когда мои пальцы коснулись совершенно обычной человеческой руки (да, немного прохладной, но абсолютно нормальной), я невольно вздрогнула.

— Я же обещал, что не обижу, — напомнил Влад, ухватившись за меня раньше, чем я сообразила, чего именно мне хочется больше: бежать и прятаться или быть смелой и не подавать вида, что я в полном смятении. Еще вчера утром он был Владом, потом стал страшнорылой нечистью, и вот он снова вроде как Влад. Но я-то помню, чем он является на самом деле…

Вот бы забыть. Весь вчерашний день забыть. Весь прошедший месяц. А лучше два месяца, чтобы наверняка.

Городовой сел, одной рукой брезгливо оттянув на груди влажную рубашку, другой же продолжая удерживать меня на месте. И лицо Влада, бледное, осунувшееся, даже болезненное, пугало меня застывшим выражением какой-то брезгливой, отчасти недовольной и в то же время равнодушной усталости. Понятия не имею, как у него получалось совмещать все эти эмоции на лице, но выглядело это жутковато и в то же время завораживающе — отвести взгляд от его лица почему-то не получалось.

— Может, отпустишь?

— Чтобы ты сбежала?

Претензия оказалась неожиданной и даже возмутительной, потому что:

— То есть, ты считаешь, что я за ночь не сбежала, на твой труп любуясь, а тут вдруг сбегу? С чего бы?

— Потому что это ты, — просто ответил Влад, предпринял неудачную попытку встать и чуть не завалился на кровать, утягивая меня за собой.

— Ты это, полегче, — всполошилась я, неловко стараясь придержать его за плечи, — сиди!

— Тело… плохо слушается. Пока.

И это вот «пока» было таким спокойным и уверенным, что я сразу поверила — скоро он восстановится. И это возвращало нас к главному:

— Но ты же не планируешь для этого скушать парочку своих соседей?

— Лесь, я не собираюсь никем питаться в ближайшие несколько часов.

— Правда? А почему?

— Потому что не смогу остановиться вовремя. Думаю, если я кого-нибудь убью на твоих глазах, тебя это сильно расстроит.

— А тебя нет? — осторожно уточнила я.

Пальцы на моем запястье сжались крепче, почти причиняя боль.

— Еще несколько дней я не буду понимать ценности человеческой жизни. Со временем я все вспомню, научусь снова быть человеком, но пока я опасен. Сейчас рядом со мной все время должен находиться кто-то важный. Анна или моя сестра, — быстрый взгляд и как признание моей исключительной значимости, — ты тоже подойдешь.

— Польщена.

Влад поморщился, уловив иронию в моем голосе. Отвернулся от меня, очень удачно, к окну и удивленно хмыкнул:

— Рассвет.

Преувеличивал, конечно: небо за окном едва заметно золотилось, согретое поднимающимся из-за горизонта солнцем, вся природа будто замерла в ожидании чуда. В предчувствии нового дня и каких-то невероятных, но необратимых перемен.

Я тоже чувствовала эти перемены. Помнила вчерашний обряд, помнила, что должно случиться, помнила все. И сама невольно сжала ладонь Влада, с обреченной ясностью осознавая, что человеком мне осталось быть меньше часа.

В этот день я ступлю уже нечистью. Без родных и друзей, зато со странным чудиком, который, кажется, и правда решил, что я буду достойной заменой его родственников. Новый якорь, который всегда под рукой.

«Ты тоже подойдешь» … Какая прелесть.

— Очень кстати, — со старческим кряхтением Влад поднялся на ноги. Пошатнулся, оперся на мои плечи, чуть не уронив нас на пол, и выдохнул.

Я молчала, затолкав все рвущиеся из груди ругательства как можно глубже. Обматерить городового от всего сердце я смогу и потом… как-нибудь. Сейчас же мне нужно было прилагать все силы к тому, чтобы держаться на ногах самой и придерживать его. Мокрого, холодного, слабого.

— Надо было тебя все-таки переодеть. Заболеешь ведь.

— Я нечисть, я не болею, — отмахнулся он, — пойдем.

— Куда пойдем?! Ты едва на ногах стоишь!

— На крышу, — меня упорно не хотели слышать.

Владу надо было срочно куда-то идти, а, значит, мы непременно должны были пойти.

Мы и пошли. Злая я и мокрый он. На крышу.

Зачем? Мне не объяснили.

Просто затащили на последний этаж, шутя вскрыв замок на двери, поставили у самого края крыши и велели:

— Смотри.

— Куда смотреть? — зажмурившись, я с ужасом ждала, что Влад вновь пошатнется, не сможет устоять на ногах, я не выдержу его веса, и полетим мы с ним вот прямо туда. На мокрый асфальт, который с высоты двадцати пяти этажей выглядел ну очень опасным.

— На город, — велел Влад, чуть встряхнув меня за плечи. Садист доморощенный! У меня же чуть сердце не остановилось, я же уж было решила, что все, сейчас и правда свалимся.

— Не могу! Почему здесь не установлены перила?! — утренняя прохлада, смешавшаяся с промозглостью затяжного ночного дождя, высотой и общей неуютностью рассветного часа, вытягивала из меня тепло не хуже городового, успешно тянувшего мои нервы.

— Они мешают, я убрал их сразу же, как переехал — повел плечом Влад, — открой глаза и посмотри.

Мне было холодно и страшно, но я все равно открыла глаза, чтобы быстро оценить раскинувшийся под нами пейзаж: беспросветную черноту луж, зловещесть асфальта и всю унылость перспектив на будущее, и бодро отчитаться подрагивающим голосом:

— Посмотрела, теперь пошли отсюда.

— Леся… — лаконично намекнул он на свое недовольство.

— Ну хорошо-хорошо, — еще раз глянув вниз — сердце от ужаса застыло, больно сжимаясь в груди — я несколько мгновений своего нервного внимания уделила зеленой, довольной погодой траве, сочной и полной жизни. Припаркованным у подъезда машинам. Одна из которых принадлежала Владу и с недавних пор имела внушительную вмятину на крыше, оставленную тяжеленной тушей лярва. С такой высоты ее, разумеется было сложно разглядеть, но я о ней знала, а скоро узнает и Влад… или, лучше сказать, вспомнит? — все, посмотрела. Давай теперь пойдем отсюда, пожалуйста.

— Лесь, смотри не вниз, а вперед, — устало велел он, для надежности даже рукой указав направление.

А там… ну, там был город.

Дом городового находился на некотором возвышении, делая нас чуточку выше других многоэтажек, по большей части расположившихся с другой стороны и не закрывавших нам обзор, позволяя увидеть темную ленту шоссе, зеленеющий впереди парк, большая часть которого притаилась за скромными девятиэтажками, небольшие магазинчики или напротив, внушительные, трех-, а то и пятиэтажные торговые центры, с головокружительной высоты моего пребывания казавшиеся не такими уж и большими. Безлюдные улицы, безлюдная аллея, ведущая к метро и несколько машин на дороге, целеустремленно спешивших по своим делам.

Все это казалось серым и сонным, в столь ранний, сумрачный час, но солнце готовилось выглянуть из-за горизонта, небо медленно разгоралось золотыми всполохами, и серость в скором времени обещала смениться теплой яркостью летнего утра.

Впрочем, это никак не объясняло странного требования Влада, чтобы я «смотрела».

— И туда посмотрела, — послушно и совсем безнадежно сказала я, — а теперь может, уйдем отсюда?

— Позже, — пообещал Влад.

Мы так и продолжали стоять на месте, у самого края крыши. Очень ровненькой, аккуратненькой, с одной скромной заплаткой из битумной мастики, очень напоминающей гудрон и приятно тревожащей память о детстве. И лужа тут тоже была только одна. И мы тоже были одни. Два психа на крыше. Вместо того, чтобы спать, рассветом любуемся.

Любуемся, да… если бы так было на самом деле.

— Влад, скажи честно, ну зачем ты меня сюда затащил?

Он молчал, продолжая удерживать меня на месте. И это было совсем нехорошо, страшно это было.

— Нет, понятно, конечно, что для окончательного превращения в нечисть, но неужели я не могла встретить солнце в квартире?

— Ты должна это увидеть.

— Что «это»?

Если Влад считал, что удерживать меня на краю крыши двадцатипятиэтажного дома и с серьезным видом вещать совершенно непонятные вещи — нормально, то он был совсем неправ. Вот полностью.

— Я не смогу это описать, скоро ты все увидишь сама.

— Мы можем хотя бы от края отойти? — смирившись с его желанием во чтобы то ни стало встретить здесь рассвет, смириться с тем, что могу упасть в любой момент, я так и не смогла.

— Я тебя держу.

— И это должно меня успокаивать? — удивилась я. Хотела даже обернуться, чтобы с осуждением посмотреть в его наглые глаза, но шевелиться было слишком страшно, потому высказывала я свое негодование городскому пейзажу. — Ты меня обманывал и использовал, из-за тебя я совсем скоро человеком быть перестану. Втянул меня в свои дела, интриган доморощенный.

— Мне понятна твоя обида, — задумчиво перебил меня Влад, — но почему она распространяется лишь на меня? Илья использовал тебя так же, как и я. Но его ты простила. Так почему никак не можешь простить меня?

— А я на него и не злилась почти, — самоубийственное признание, если учесть, что, обидевшись, городовой вполне мог просто столкнуть меня вниз, чтобы потом спокойно налаживать контакт с другой, более сговорчивой хранительницей. Или хранителем, там уж как повезет, — есть знаешь ли, такие индивиды, на которых очень сложно злиться. К тому же, Илья мне помог, когда я не смогла дозвониться ни до тебя, ни до Глеба или Крис. Вы были так поглощены погоней, что не смогли найти и секунды для меня, пока мы с Оксаной спасались от проклятых.

Воспоминание о ней задело что-то внутри, царапнуло горло, заставляя осипнуть. Кашлянув, я отогнала чувство вины, продолжив свой самоубийственный монолог:

— А Илья нашел, несмотря на то, что сам был в непростой ситуации. Сложно злиться на того, кто тебя спас.

— Я тоже тебя спас.

— Ну так на лярва я и не злюсь.

Влад ненадолго замолчал, сраженный убийственной силой женской логики. Но в себя пришел быстро и даже не постеснялся уточнить:

— Алеся, ты же понимаешь, что у меня нет раздвоения личности? Вчера ты мне клялась хранить мою тайну как свою. Это же был я.

— Это был черный, огроменный жутик, а ты меня обманывал и использовал. Ты и твои подельники.

Влад вздохнул:

— Если для тебя это важно, они не обрадовались, узнав план, даже были против. Особенно Кристина. А после знакомства с тобой она и вовсе хотела все рассказать и, не пообещай я сделать тебя официальной хранительницей, когда все закончится, рассказала бы.

— То есть, самый страшный злодей в этой истории все равно ты?

— Выходит, что так.

— И тебе совсем не стыдно?

Солнце неторопливо выползало из-за горизонта, возвращая серому миру краски, но я этого не видела, я вообще ничего уже не видела, сосредоточенная на разговоре.

— Нет. — просто сказал он. Я почему-то даже не удивилась, — На этапе планирования, как и на первых этапах проведения… ммм… операции ты была просто случайной жертвой. Человеком, который должен был помочь нам в нашей мести.

— Спорим, вы не ожидали такого невероятного исхода? — спросила я, не скрывая злой радости. Которая была нагло проигнорирована.

— Не ожидали, — подтвердил Влад, кажется, позволив себе даже слабую улыбку, — иногда я жалею, что никакая сила не способна открыть мне все варианты будущего. Знать все…

— Вредно это для здоровья, — перебила его я, необдуманно рубанув, — ты и так для людей опасен, а уж если вдруг всезнающим станешь… Бррр.

— Леся, даже человеческое сочувствие не распространяется на всех. Беда незнакомого человека безразлична среднестатистическому человеку. Конечно, встречаются и исключения — высокочувствительные особи, эмпаты. Вы выказываете стандартные реакции сопереживания в случаях трагедий, не коснувшихся вас лично, лишь потому что это считается правильным. Выказать свое сочувствие человеку, потерявшему близкого… зачем? Вам же на самом деле не жаль. — сжав мои плечи, будто пытаясь выделить свои последние слова. — Мы же просто честны. Честны в первую очередь с собой. В нашем обществе не приняты условные проявления лживых эмоций, это считается слабостью. Закон природы гласит: выживает сильнейший, и мы чтим этот закон.

— Это напутственная речь перед моим превращением? — подозрительно спросила я. Слова его меня не задели, но и не приободрили. Вся эта прочувствованная речь совсем не примирила меня с тем, что я вот-вот должна была стать нечистью. — Мне казалось, что в таких случаях нужно говорить что-нибудь вдохновительное, а не запугивать.

— Я хочу, чтобы ты поняла. И простила меня.

Он твердо стоял на ногах, такой наглый и уверенный в своих силах. В силах, которых совсем недавно у него не было…

— Ты из меня сейчас силы тянешь, да? — запоздало догадалась я. — Потому мы на краю стоим? Чтобы я не рыпалась и не мешала подзаряжаться?

— Питался тобой, не спорю, но разве я причинил тебе вред? Чувствуешь слабость? Апатию? Тебя клонит в сон? — непринужденно поинтересовался он, совершенно уверенный в отрицательном ответе.

— Нет, но…

— Я не могу сейчас питаться простыми людьми. Не мог питаться вчера, когда копил силу для вселения, не могу сейчас, пока закрепляюсь в теле. Потому что не остановлюсь, выпью их полностью и убью. Но тебя не убью, не смогу даже вред тебе причинить.

Сомнительное утверждение, конечно, но оспаривать его я не стала. Мало ли, вдруг лярва и правда не может навредить тому, к кому решил привязаться? В книгах, что мне приносил для ознакомления с нечистым миром Глеб, информации об одичавшей нечисти я не встречала и знать не знала, насколько у них все сложно.

— Но предупредить, что собираешься мной немного перекусить, ты мог бы? Мне, конечно, не жалко, но я бы хотела знать, что за руки меня держат не потому, что собираются столкнуть вниз, а всего лишь из-за особенности выбранной подпитки. И зачем именно за руки держаться? Энергетический вампиризм, вон, и на расстоянии возможен. — высказалась я, уже без прежнего страха оглядывая горизонт. Рассвет разгорался, окрашивая небо яркими отсветами. Человеком мне оставалось быть считанные минуты.

— Тактильный контакт — самый безопасный метод передачи энергии. Так я чувствую, сколько силы в тебе еще осталось. Это необходимо, чтобы прервать кормежку вовремя, не навредив твоему здоровью.

С одной стороны, очень интересная информация, и ее, наверное, стоило бы обдумать, но с другой… с другой солнечные лучи уже коснулись моих ступней.

— Начинается, — прошептала я, невольно отшатнувшись назад. К сожалению, сзади стоял Влад, и отсрочить немного встречу с солнцем мне не позволили, — черт-черт-черт.

— Не бойся, это совсем не страшно.

— Угу, как же… Вот стану сейчас нечистью, и что? Я теперь тоже могу одичать и свихнуться?

— Не беспокойся, — Влад невесело усмехнулся, — это беда нечисти первой ступени. На остальных она не распространяется.

— Типа, видовая болезнь, только опасная не для одного вида, а для целой группы?

— Связанной какой-то общей особенностью, — кивнул он.

— Сочувствую.

— Это не так уж и страшно, — вещал Влад, вслух размышляя о том, что у каждой отдельной нечисти есть свои личные проблемы, и среди них возможность одичать — не самая страшная.

— Единственная серьезная проблема одичавших — метка слетает. А незарегистрированная нечисть преследуется охранителями. Что, конечно, неудивительно: дикие, как правило, становятся куда агрессивнее и опаснее своих собратьев. Но порой это так раздражает… вечно быть в бегах.

— Ты не в бегах, — тихо напомнила я. Перед глазами вспыхивали странные блики, я чувствовала, как тепло поднимается по ногам вслед за солнечным лучом, а мир необратимо меняется. Наполняется новыми звуками и красками, такими яркими и звонкими, каких я раньше и не знала.

— У меня есть тело, — напомнил он.

И тело, и метка на этом теле, и…

— У Виктора тоже метка была, — вспомнила я очень кстати.

— Разумеется, была. Я лично ставил метку, когда привязывал его к дому.

И было в его голосе что-то такое, очень знакомое, но, подхваченная вихрем новых ощущений, я не успела разобрать, было ли это раздражение от моих нетактичных вопросов или же простое веселье.

— Слушай, а ты мной до сих пор питаешься? — невпопад спросила я, чувствуя, как мысли путаются. Я не понимала, что происходит, и готова была обвинить в этом Влада.

— Нет.6dfffc

Верилось мне в это слабо. Разве может наглый интриган, использовавший меня в качестве приманки, говорить правду? Ну не может же… наверное.

Мысль оборвалась, утонув в золотом сиянии.

В затылке короткой вспышкой отозвалась тупая боль, и я поняла, что значит выражение «мир заиграл новыми красками».

На самом деле, новых цветов в нем не прибавилось, да и старые не стали ярче. Особых изменения я не видела. Но чувствовала.

Город ожил, вены дорог, раскинувшиеся под нами, пульсировали, перегоняя энергию. Питаясь и щедро питая ею нас.

— Впечатляет? — спросил Влад, медленно отпуская мои плечи. И в голосе его слышалась гордость.

— Еще как, — вынуждена была признать я. И чтобы добавить веса своим словам, упала в обморок. Слишком тяжело для меня было вместить в себя всю эту мощь.

Я хотела, чтобы это мгновение длилось вечно, но, в то же время мечтала о том, чтобы все поскорее закончилось. И когда мир, поглощенный предобморочной тьмой, сузился до одной яркой точки, почувствовала малодушное облегчение. Потом погасла и эта точка, а меня качнуло вперед.

Как-то совсем не вовремя Влад решил меня отпустить. Но пожалеть об этом я уже не успела.