Глава 9 · Гордей Гордеич

Два распрекрасных забугорских прынца распушили попугайские хвосты, гордо выпятили грудь и готовы уже ринуться в бой за выгодную во всех огрских смыслах принцессочку, но случилось страшное!

Вдруг откуда ни возьмись (ну как ни откуда, из своего паучьего дворца, вестимо) торжественно и плавно, словно в замедленной съемке, к месту битвы титанов спустился на своей замечательной, лучшей в Огрии паутине великий мэтр паучьих наук Гордей Гордеич. Гордей Гордеич — паук заслуженный, если есть в Огрии скатерти-самобранки, почтальоны-самозванцы, веники-самоподметалки и котелки-самоварки, то комаро-мухобойки никак не придумываются, да и мухи против, если честно… Так что Гордей Гордеич пошел по этой благородной части и достиг непревзойдённых высот — редкая муха долетит до середины Щучьего озера (все летят в Чухонию), ни один комар не посмеет спланировать на гражданина Огрии (на забугорских можно). За выдающиеся заслуги Гордей Гордеич награжден орденом Сутулова и заслуженно греется в лучах своей славы. Всё бы ничего, но есть у мэтра одна слабость — очень уж он любопытен и таки не удержался, спустился с небес и решил послушать, что почем…

Как оказалось, прекрасный нитальянский принц Лука стопятьдесятый страдает страшной наследственной болезнью (неизлечимой, кстати) — арахнофобией (паукобоязнью по-нашенски), не оценил он достоинств паучьего мэтра и заверещал, как ошпаренный:

— Mamma mia. Mamma mia!

Мамочка сразу же отозвалась, сидела, ждала, грела свои уши, шпионила, штоле?

Задребезжала, завибрировала ниаполитанским своим ультразвуком из головы секретаря, который весь аж затрясся в мамино-миминых конвульсиях:

— Figliolo, figliolo! Сынок,сынок!

А сыночка нитальянский вытаращил свои нитальянские глазищи, судорожно тычет пальцем в Гордей Гордеича и пытается его раздавить, как букашку. Зря он это, ох зря…

— Ragno!Ragno! Паук! Паук!

— Insetto! Insetto! Насекомое! Насекомое!

Гордей Гордеич посмотрел искоса всеми четырьмя парами своих замечательных глаз, низко голову наклоня, и выплюнул презрительно:

— Арахнонацист! Я тебе погеноцидю пауков!

Ни один огр никогда не посмел бы замахнуться на Гордея Гордеича, все замерли, повисла гробовая тишина…

Нитальянец был уверен, что его поддержат, — ну замахнулся на букашку мохнатую, и что такого? Поэтому застыл с открытым ртом — такого он от Огрии не ожидал… Он, конечно же, слышал, что здесь пауки — священные коровы, их не выметают вениками и дают имена, но чтоб вот так?

Гордей Гордеич давно решил свой философский спор о том, тварь он дрожащая или право имеет, часто беседовал с Натой о звездах и моральном законе внутри себя, имел четкую жизненную позицию и был убежденным патриотом, да и вообще… Взмахнул он одной из многочисленных лапок и резанул коротко, без пафоса (при исполнении он, на службе):

— Взять его!

Огромная армада нагулявших аппетит комаров организованно кинулось обедать нитальянцем, ели его кровушку вяленько, без всякой комариной радости — пакость забугорская, пармезаном вскормленная, но Гордей Гордеич сказал, и подчинённые исполняли…

Нитальянский Лука запрыгал на одной ножке, задергался, отмахиваясь от упырей, но тщетно, безупречный овал его идеального лица потерял всё свое совершенство и опух, один глаз заплыл, он бессистемно махал руками, дергал головой, брыкался и лягался, но не помогло, спустя минут десять всё было кончено, комарики эскадрилиями плавно взмыли в небо, последним взлетел главнокомандующий Комар Комарович, он отрапортовал генералиссимусу Гордею Гордеичу и повел свое жужжащее войско к ближайшему стаду коров, а потрепанный, надкусанный и недоеденный прынц остался сидеть на траве, он всхлипывал и всё повторял тихонько:

— Mamma mia. Mamma mia!

Но трепетная Mamma Mia ничем ему помочь из Ниталии не могла. Только долго верещала через несчастную головешку секретутскую, а никто на нее особенно внимания и не обращал — нитальянские мамаши все такие, они вечно над сыночками колготятся…

Огры — добрые ребята, чего уж там, подняли маменького сынка, лимонадом муравьиным напоили и в озеро целебное купаться повели, а вечером сердобольные Ивановна и Георгиевна отпоили страдальца настойкой из голубого сверчка, пойманного на Ивана Купала. Наутро он был как огурец, как ни в чем не бывало помчался опять Нату очаровывать (вот же упрямый забугорец) и выведывать озерные тайны. Это он опять зря, некоторые тайны нужно оставить в покое и не ковырять, ибо потому что…

Не было такого никогда, и вот опять.