Глава 10

— Причиной гибели двух хуторов в окрестностях стала тварь из числа змеевидных, класс опасности умеренно-высокий. Чудовище было оперативно обнаружено и уничтожено, вознаграждение отправите в Орден обычным порядком.

К почтенному Атамусу я отправился один, отпустив ребят на постоялый двор отмываться и кормиться. Бургомистр и так не дал нам отдохнуть с дороги, сразу послал на задание, так много чести перед ним всем отрядом отчитывать, хватит и меня одного.

—  Орден может гарантировать, что тварь была одна? —  проигнорировав напоминание о плате, с деловито-хмурым видом уточнил почтенный Атамус.

—  Да.

Пока найденные Бармином крепкие мужики прикидывали, как довести наш трофей до Хорвуса в целости и грузили змея на телеги, мы прочесали болото. Без сопротивляющейся твари это не составило труда. Нашли нынешнее логово, несколько старых заброшенных лежек: непереваренные отрыгнутые части добычи, сброшенные шкуры, все принадлежащие одной-единственной особи. И не обнаружили ни малейших признаков пары или кладки —  чем, признаюсь, изрядно меня порадовали.

Бургомистр сурово сверлил меня взглядом, но в итоге решил принять на веру мое лаконичное заявление. Побарабанив пальцами по столу, он задал следующий вопрос:

—  Откуда вообще эта тварь у нас взялась?

—  Судя по некоторым признакам, змей обитал здесь не одно десятилетие, просто большей частью спал в своем болоте. Периодически просыпался, охотился, и снова впадал в спячку. Болото большое, захватывает земли сразу двух графств —  возможно, раньше он просто охотился у соседей.

“...а возможно, предыдущий бургомистр был не таким дотошным и въедливым, и просто не принимал близко к сердцу пропажу людей из охотников и окрестных селян” —  добавил я мысленно.

Атамус не так давно занял это кресло, и его предшественник дополнительных пожертвований ордену точно не делал, и привычки  чуть что, требовать к себе церберов целой командой тоже не имел.

—  Что ж. Я понял вас. Теперь касательно трофеев… 

—  Все трофеи, добытые орденом, отходят ордену, —  твердо вмешался я, понимая, к чему дело идет.

—  Помилуйте, почтенный Илиан, в этой твари длины — на трех телегах еле уместилась, куда ордену столько?

Торг начался.

Из ратуши я возвращался расслабленный, удовлетворенный: интересы ордена в процессе переговоров удалось отстоять чуть более, чем полностью. Хорвус —  особенно чистый центр —  я знал неплохо, доводилось тут бывать. И потому я рассеянно скользил глазами по лавкам, лавочкам и лавчонкам торгового ряда, в большинстве своем уже закрытым на ночь, пока не наткнулся взглядом на характерную вывеску —  и сам не заметил, как придержал, а там и вовсе остановил Гранита. Поколебался, разглядывая шильду —  котел на огне. Парок над ним завивался в три витка: ведьма опытная, старая...

Приняв решение, я соскочил с коня, забросив поводья на луку седла. Орденского коня можно не привязывать, Гранит будет ждать меня там, где я его оставил, отойдет разве что на пару шагов,  и горе дураку, который покусится на него, презрев трехглавого пса на конской упряжи.

Толкнув дверь, я вошел в лавку, пригнувшись, чтобы пропустить над головой развешенные на входе пучки трав.

—  Уважаемая! Моя сестра-цербер недавно потеряла змеиную шкурку, которую вплетала в косу. Что бы ты посоветовала ей на замену для девушки, чтущей свое ведьмовское прошлое?

Обратно на постоялый двор я ехал задумчивый: первый раз с меня содрали серебряную монету за подарок, который одариваемая должна будет доделать сама.

Я поднял к глазам мешочек из грубой холстины, повертел его, разглядывая и чувствуя себя изрядным дураком: серебряная монета за пару шнурков и пригоршню разномастных бусин россыпью —  это очевидно избыточная цена. Когда же я возмутился, что за полновесное серебро старая карга могла бы предложить что получше, та уперлась рогом, заявила, что ничего лучше я не найду на три дня пути в любую сторону и потребовала эту… недоделку назад. И идти на поводу у наглости старой ведьмы было глупо, но…

Танис сказала, что лента —  память по матери. Потеряв свою, я как никто понимал ее ценность. Поэтому я заплатил.

И потому ехал и гадал: облапошили меня или нет?

У дядьки Бармина кипела работа: на чисто выметенных, вымытых камнях двора местные умельцы растянули болотного змея и снимали с него шкуру. 

Сам дядька Бармин нашелся внутри постоялого двора: стоял себе за стойкой, сурово хмурился, сопел и то вписывал что-то в свиток, то вычеркивал, то кусал перо.

Вот последнее в исполнении бывшего Клыка, здоровенного, что не всякий конь увезет, выглядело особенно трогательно. 

—  Гонец от ордена был, —  старый отставник заметил меня, не подняв взгляда от от своей работы. —  Послание тебе. 

Пошуршал под стойкой, все так же не глядя —  и мне в руки прилетел тугой свиток, запаяный печатью с оттиском трехглавого пса.

Я кинул, благодаря, и задержался у стойки:

—  Как думаешь, долго провозятся? 

Головой в сторону двери можно было и не мотать: едкий змеиный запах пробирался со двора, не оставляя сомнений.

Хорошо, что народ здесь останавливается в основном свой, привычный —  иначе к утру у дядьки бармина все постояльцы уже разбежались бы.

—  Не, —  он отложил-таки в сторону расчеты. —  Обещали завтра к вечеру управиться, так что послезавтра с утра и выехать сможете. Баня готова, как ополоснешься — так и ужин подоспеет…

Вот спасибо тебе, добрый человек! У меня ж после этих слов зачесалось всё тело разом, напоминая, сколько я уже нормально не мылся —  а очищающее заклинание, пусть и решает вопросы чистоты, не приносит ни удовольствия, ни чувства свежести!

Но как бы ни хотелось мне сразу же рвануть навстречу мечте (о, это мыло! О, эта соблазнительно чистая одежда!), в первую очередь я все же вскрыл послание.

Морда сургучного цербера треснула, высвобождая края письма, и свиток развернулся в руках.

“Главе отряда церберов Клыку Илиану Камню от аргуса акрополя Кремос в городе Сард…” — так, это все еруна и ненужное. 

Проскочив наискосок вступление, я нашел взглядом суть: “По выполнении задание, прочую часть отряда отошлешь в Кремос, сам же бери свое Око и поезжай в замок Бирн. Владетельный Архелий, граф Бирнийский, извещает орден о подозрительных случаях безумия, и требует немедленно разобраться и принять все возможные меры”.

И больше в письме ничего не было: ни новостей из крепости, ни подробностей о состоянии Навары. Ну вот что ему стоило чиркнуть пару слов —  хотя бы для Гемоса, ее напарника. 

Вернулся к началу и перечитал письмо еще раз.

Дочитав, я неторопливо свернул свиток обратно.

Отец призывает меня к себе.

Наверх, к комнатам постояльцев, я  поднимался в задумчивости. Еще десять лет назад, когда волей ордена Цербера граф Бирнийский был вынужден отдать старшего сына на службу, он рьяно отстаивал свое право потребовать наследника домой, когда ему то будет необходимо. Орден отказался уступить в этом требовании — и владетельному Архелию пришлось смириться. 

Но после того, как я вышел из Логова полноправным Клыком, первое, что сделал отец —  отправил в акрополь Кремос жалобу на разгул некого чудовища на его землях. В ордене, конечно, прекрасно всё понимали, и уж конечно могли отправить с разбирательством по этой к графу Бирнийскому кого-то другого, не меня, но решили не обострять. Да и подуспокоились на мой счет за шесть лет...

Комната встретила меня тишиной, что само по себе было странно: когда это две бабы наедине друг с другом молчали? Разве что, успели перемыть всем нам кости до моего прихода!

Грельда нахохлилась, Танис пусть не явно, но ощутимо, лучилась сытостью и довольством — баня и сытный ужин явно сотворили чудо. Выглядели, впрочем, они вполне мирно.

Подхватив с гвоздя у двери свою дорожную сумку я уже развернулся было к выходу, но спохватился —  и, сняв с пояса ведьмин мешочек, бросил его Танис, и пока та не успела задать вопрос, закрыл за собой двери.

Но успел перехватить ехидный, насмешливый взгляд, которым одарила соседку Грельда.

Коса взгляд тоже заметила —  насупилась. И промолчала.

По лестнице я спускался еще задумчивее, чем поднимался.

Что здесь произошло вообще?

Ответ я получил скоро. Вернувшись из бани, распаренный и отмытый до скрипа, в чистой одежде, а потому на редкость благодушный, я сел за стол рядом с мрачным, как туча, Ринко.

Пышная, румяная дочка Бармина поставила  на стол передо мной жареные свиные ребра, ковригу хлеба, миску с рассыпчатой кашей, сдобренной шкварками —  и здоровенную кружку темного местного пива.

К ней-то я и приложился первым делом, отдавая должное мастерству пивовара: легкая горчинка, сладковатое послевкусие…

Боги, спасибо вам за то, что создали темное пиво!

И только стукнув об стол ополовиненной кружкой, задал вопрос:

—  Ты чего надутый такой? 

Злобно зыркнув на меня взглядом, Ринко буркнул:

—  Грельда и эта твоя… коза бодливая подрались.

Ринко милосерден: он дождался, пока я поставлю кружку. Скажи он мне это, пока я пил —  у меня бы пиво пошло носом. А так ничего, только мясом поперхнулся.

—  Чего? —  переспросил я, проглотив свинину.

—  Да откуда я знаю —  чего?! Меня там не было.

Ну я в общем не совсем об этом спрашивал, но так даже лучше. Уточнять, чья взяла, не буду: если вспомнить увиденное в комнате — молодость и отбитость победили опыт и здравый смысл.

—  В баню они первые вдвоем пошли, вернулись — Грельда руку бережет и носом шмыгает, а эта хромает. И что случилось —  не рассказывают, только у Косы-то рожа слишком уж довольная! Камень, вправь девке мозги, а то я сам это сделаю, —  твердо пообещал Ринко. —   Я бы её уже взгрел, да Греля уперлась —  не лезь, не трогай… 

—  Наябедничал? — полный укоризны голос Грозы прервал ворчание ее Клыка.

Для меня ее появление сюрпризом не стало, Грельду я почуял еще от лестницы, а вот Ринко не ожидал. Нахмурился, набычился —  но замолчал.

Гроза села рядом с ним. погладила по локтю, не обращая внимания, что он еще больше нахмурился. Спросила у меня: 

— Что ты такое странное принес? Танис зарылась в эти бусы и чахнет над ними, кажется, даже не дышит!

У меня отлегло от сердца: не облапошили! Но сбить себя со следа я не дал:

—  Расскажешь, что там у вас стряслось?

—  Да ничего не стряслось, —  Грельда досадливо поморщилась, глядя на Ринко осуждающе. — Мелкие разногласия.

—  Это ведь не дело, когда цербер мелкие разногласия решает кулаками. И особенно плохо, если волю кулакам цербер дает на задании, внутри отряда.

Я был серьезен, убедителен —  и я не понял, отчего вдруг Гроза начала медленно заливаться краской.

—  Грель, ну куда это годится, —  подхватил Батог, —   мы в дозоре, а…

—  Ой, да уймитесь вы оба, наседки две! —  Не выдержав, вспылила Гроза. —  Мы не из-за того, из-за чего поссорились, подрались, а з-за подзатыльника! Подзатыльник я ей отвесила! А вот за что отвесила —  это уже не ваше дело, и всё, хватит!

Говоря, она распалялась всё больше и больше, и к концу фразы уже рычала.

—  Всё, всё! —  Я примирительно поднял вверх руки, хоть в одной из них и была зажата хлебная горбушка, а в другой кость. —  Не лезу!

Не, ну если рукоприкладство Танис начала не без причины — то у меня к ней претензий нет.

Молодняк уму-разуму поучить, дело, конечно, святое, но надо ж и в уме держать, что оно по всякому выйти может. Может, ты —  а может, и тебя…

—  Не, ну все-таки… —  начал было Рикно, и замолк, пришпиленный взглядом. —  Да понял я, понял! Не буду я ее трогать, обещаю!

И когда Грельда ушла, проворчал себе под нос:

—  Но размяться-то мне с ней можно! Вот завтра на утренней тренировке и верну в разум щеночка,  погоняю как следует!

—  Не погоняешь, —  с некоторым сожалением (и с некоторой шепелявостью) признал я сквозь кусок мяса.

Проглотил его, и уже внятно продолжил:

 —  От аргуса послание пришло. Трофеи в Кремос повезете сами, Гемос —  за старшего. Мы завтра до рассвета пойдем на обозную площадь, и напросимся там к попутному обозу —  и в Бирн.

—  Вот охота тебе с купцами и селянами тащиться, могли бы и сами добраться. Тут по прямой рукой подать, зато выспались бы, поели нормально, и уже тогда выехали бы, после тренировки...

Но я больше не обращал внимания на ворчание Батога, с полностью сосредоточившись на каше, ребрах и пиве.

Охота, не охота… в Закатном лесу уже давненько тихо, но... не люблю я его. Я и сам бы там в одиночку не поехал, а уж с настолько зеленой напарницей… Нет уж, в бездну. А Танис будет полезно побегать, что та сторожевая собака, охраняя телеги, скот и людей.

Танис

В комнате, которую заняли мы впятером, было две кровати, остальным предстояло спать на полу. 

Кровати делили по жребию. Грельде и мне благородно предоставили возможность тянуть  первыми, и случилось неожиданное: два Ока вытянули две длинные соломинки и заняли две имеющиеся кровати.

Кто бы мог ждать такого? 

Жребий по-церберски, словом.

Можно было бы, конечно взять ещё, да только... Орден заплатит хозяину из расчета: один отряд — одна комната. Ежели кто в дозоре желает удобств, как на отдыхе — так не запрещено, но сам, сам.

Никто из отряда тряхнуть мошной не пожелал, а я, может, и раскошелилась бы — да только вот, самая молодая, на монеты я была совсем не богата...

Да и не беда, цербер —  он зверь не прихотливый, крыша над головой есть, вот и ладно, прочее уже баловство нежное!

Вода исходила горячим паром, мыльная смесь призывно блестела в миске, и я, поддавшись на ее призыв, самозабвенно натирала себя мочалом. 

—  Танис, —  позвала меня Грельда.. —  Не делай так больше.

Я засопела: да знаю я, знаю, что от моей лихости беда могла большая выйти! И Камень по заднице донес, и сама поняла, как подумала! 

И хоть было обидно, что Грельда меня теперь считает совсем уж дурой, не способной увидеть ошибку, но не огрызнулась, смолчала.

Что уж теперь, сама молодец, постаралась. Гроза в своем праве.

—  Илиану и так тяжело пришлось после смерти напарника!

—  А это-то тут причем? —  удивилась я, и тут же зашипела, когда в приоткрытый от удивления глаз попало мыло.

—  А притом! —  Рявкнула она, пока я торопливо промывала глаза. —  После смерти Оуина, Камню что только выслушать не пришлось: как так, Клык посмел выжить, когда его Око погибло! Хотя тот случай расследовали и установили, что вины Илиана в смерти напарника не было, что он защищал его, пока был в состоянии, и не его вина, что он потерял сознание от удара, и тварь приняла его за мертвого, и уж что-что, а такое могло с каждым случиться! Камень и так после того дурить принялся, от напарников отказываться —  так еще и всякий, кто ему завидовал, клюнуть норовил и в больное ширнуть, хотя сами и вполовину не такие сложные заказы брали! А тут еще ты, с дурью твоей… А он о тебе заботится!

Грельда сердилась без шуток.

Я же, забыв про намыленные косы, слушала ее речь. Открыла рот, собираясь возразить… И закрыла его: слов не нашла.

—  Неужто не понятно, что если старший не пожелала тебя в приманки определить, и никто ему не возразил, так надо прислушаться к старшим товарищам, а не бестолковку свою в пекло поскорее совать?! О себе не беспокоишься —  так подумала бы, как ему потом жить, если он за тобой не уследит! 

Мыльная пена обтекала. Я тоже.

Вот так мне за лихость еще не выговаривали!

—  Хорошо, постараюсь больше так не делать, — пообещала я, сраженная ее доводами. — Чтоб, значит, Камню своей смертью неудобств не доставить!

—  Дура! Я же не о том! —  взъярилась обиженная Грельда, и попыталась влепить мне затрещину.

Я   увернулась и отмахнулась локтем в сторону ее носа не успев даже подумать, Гроза от неожиданности пропустила удар, но быстро опамятовалась —  и у меня мало искры из глаз не посыпались от пинка в голень.

Грельда попыталась взять меня в захват —  но, намыленную, меня поди, ухвати! А вот я удачно подловила ее движение, и, вцепившись в запястье, завернула ей руку за спину. Она попыталась брыкнуться, но от нового пинка по ноге я, уже ученая, увернулась.

—  Всё! Хватит! Уймись! —  рявкнула Гроза, свернутая в дугу.

И я послушно отпустила руку —  благоразумно отступив так, чтобы, если вдруг ей бы вздумалось обмануть меня и продолжить драку, то дотянуться сумела бы не сразу.

Не обманула. Только покачала головой, глядя на меня с досадой: “ой, дура!”, и отошла к лавке. 

А я что, я разве спорю? Мне еще и тетка Карима про это говорила! 

И я, довольная, похромала в другую сторону, где терпеливо дожидались меня мыло и мочало, и где еще не успела выстыть вода в бадье.

Когда вернулся Камень, я сидела на кровати и крутила оставшуюся шкурку, прикидывая да гадая, удастся ли разделить ее надвое, и не выйдет ли так, что, попытавшись, я безвозвратно лишусь и этой “ленты”?

Косы, успевшие уже просохнуть, перетянула первым попавшимся шнурком, без затей перехватив его ножом пополам, да и ленты, коль уж так вышло, прикупить не сложно —  на ленты даже моей полупустой мощны хватит. Но… было жалко матушкину память. Не так уж много у меня от нее осталось. Умение всегда и везде знать, в какой стороне дом, воспоминание о том, как на темя лилась вода и ласковые губы шептали обережный заговор —  и эти вот умело выделанные, бережно заклятые темно-зеленые шкурки. 

Даже лицо ее не оставило мне, стерло безжалостное время. 

И оттого испортить последнюю оставшуюся было вдвойне обидно. И я вертела, разглядывала ее, не зная, что решить. Оставить, как есть? Но я не ношу одну косу, а если буду просто таскать за собой, то уж точно где-то, да потеряю. Разделить надвое? И можно бы —  как раз под боком имеются умелые кожевники, которые уж точно сладят со змеиной кожей, других Бармин к орденской добыче не подпустил бы. Вот только старые ведьмины заклятья от этого могут  нарушиться, и не выйдет ли так, что змеиная кожа попросту расползется, а я просто не сумею ничего с этим сделать?

То, что не сумею, было ясно и так —  все же из ведьм меня выперли куда раньше, чем доучили. Разглядеть чужую искусную работу я могла, повторить —  нет. 

Явившегося Илиана я удостоила лишь взгляда вскользь, вновь вернувшись к тягостным раздумьям.

Оставить? Разделить?

И в этот момент мне на ноги упал холщовый мешочек.

Простой, грубый… Знакомый: тетка Карима тоже такие делала. Уж сколько я такой холстины наткала,  считать —  не сосчитать! Для таких цацек, которые голой рукой не след бы хватать. Или для таких, которых первым должен только хозяин. Или для таких, за которые платят звонким серебром.

“Я же говорила!” —  полыхнул торжеством взгляд Грельды.

“Ну, говорила. Что ж теперь!” —  уязвлено засопела я в ответ.

Пусть Гроза навряд ли сумела распознать то же, что и я, но уж подарок она угадала безошибочно! 

Под пальцами перекатывалось круглое и гладкое —  значит, точно не лента, а что еще мог притащить Солнышко? Нет, никакие подарки родительской памяти не заменят, но старался же человек, вон, к ведьме не поленился завернуть.

Жаль, только зазря: откуда ж ему знать, что ни одна ведьма в здравом уме не наденет то, над чем поколдовала другая ведьма, если только не связана с ней доверием?

Узел, стянувший горловину, я распускала с любопытством. 

Я потрясла мешочек, поворачивая его содержимое к свету: бусины, шнурок какой-то… Но бусины не нанизаны, и шнурок свободный. Магией, вроде, не тянет…

Не утерпев, я высыпала содержимое на ладонь, и замерла в восхищении. 

Бусины были пусты. Полупрозрачные, они просеивали свет и наполнялись в нем всеми оттенками меда: янтарно-желтый, желтый со светлой прозеленью, насыщенный коричневый, дикий красноватый… 

На них и впрямь не было и следа колдовства. Сотворенные из “чистого” песка, взятого в правильном месте, в огне, не знавшем колдовства, без колдовства, но с соблюдением его требований, они были идеальной заготовкой под амулет —  даже мне, неумехе, было бы легко влить в них силу, заплетя ее в чары…

Может, Солнышко и не знал, что одна ведьма никогда не наденет на себя то, чего коснулось колдовство другой —  но вот той, к кому он пришел, это отлично было известно!

Шнурков в мешочке обнаружилось два, и их я доставала уже с большим уважением. 

Серый конский волос был свит в тонкий жгут с немалым искусством: шнур вышел плотным и упругим,  но гибким. Такой долго не порвется и не перетрется, не рассыпет того, что было ему доверено. Кончики шнуров были спрятаны под серебряную оковку, и в ней, как и в самих шнурках, как и в бусинах, не были следа колдовства —  но сила к ним так и льнула. 

Да-а-а… Сильная тетка обитает в Хорвусе. Знающая и умелая. 

Осторожно погладив шнурки я не утерпела. 

Отложила, и взяв наугад из мешка первую попавшуюся бусину, с зеленцой, как цветочный мед, я сжала ее в ладонях. Прикрыла глаза, потянулась к ней сердцем, стараясь ощутить свою магию не как привычную церберскую силу, выдрессированную и послушную, хорошо знающую свой предел, а как дар богов, как коснувшееся меня дыхание Ведающего Тропы. Капризную, переменчивую —  но всесильную.

Внутри, за грудиной стало жарко. Жар потянулся к ладоням…

Что ж, говорите, если я сверну шею, это навредит Солнышку?

И впрямь, нехорошо выйдет… 

Слова, заветные, знакомые, сами собой встали в памяти, выстроились в ряд, зазудели на кончике языка.

Как Грельда вышла из комнаты, я даже не заметила, занятая созданием первого с шестнадцати лет оберега.

Косы я взялась переплетать, уже когда все вернулись в комнату и собирались отходить ко сну.

На пару бусин, по одной на каждую косу, я навесила шепоток от злого взгляда. Не то чтобы взгляд наблюдателя чувствовался злым —  в лесу после болота он даже помог, показал ушедших вперед церберов. Мне просто было интересно, подействует или нет?

Бусин было много, больше, чем мне пришло в голову обережных заговоров, и те, что не использовала, я ссыпала обратно в мешочек, убрав поглубже в свою сумку. Заговоренные же нанизала поровну на волосяные шнурки. На каждом шнуре на концах завязала узлы —  для красоты ввязав по бусине в каждый из четырех. 

Всё. Готово. Теперь тем бусинам, что внутри, никак не соскочить с шнурка —  удержат узлы.

Можно вплетать в косы!

Расчесанные, вымытые волосы текли в пальцах речной водой, но руки ловко и привычно делали давно знакомую работу, переплетая пряди —  к одной из которых теперь прибавился шнурок с бусинами. Раз, два, три —  пряди собираются в косу. Раз, два, три —  зажать плетение пальцами, не давая рассыпаться, поднять по шнурку бусину, да и переплести пряди под нею, а когда руки перехватят волосы ниже, бусина останется на месте, блеснет гладким бочком в свете магического светляка. Раз, два, три. Раз, два, три —  зажать косу, поднять бусину… 

Я доплела левую, взялась за правую.

Светлый шнур терялся в русых волосах, становился почти невиди, и казалось, что бусины держатся сами по себе — и интересно, Солнышко сам догадался подобрать так шнурок, или же ведьма его надоумила? 

Косы я плела ночные, свободные, и не удивлюсь, если к утру все бусины спрячутся в волосах —  да и пусть. Я не для красоты это делала. 

Отряд терпеливо дождался, пока я закончу, и погасил светляков.

Я поворочалась под одеялом, устраиваясь поудобнее и ожидая ощущения чужого взгляда, не дождалась, и с чувством глубокого удовлетворения —  помогло! —  провалилась в сон.

Копыта взрывали дерн, широкая грудь сносила деревья —  я была огромна. Я была велика. Я была яростью —  ярость кипела в крови, ярость бурлила под шкурой, ярость стискивала череп. 

Ярость гнала меня вперед —  и я неслась вперед. Она вырывалась, и я ревела, выла, визжала —  и камни рассыпались песком от моей ярости. 

И не  было вокруг никого, на кого ее можно было бы выплеснуть.

Сбить с ног, поднять на бивни, затоптать, обратить в месиво, в кашу!

Повергнуть!

Никого! Ни-ко-го!

Все разбежались, все!

Попрятались! Залегли!

И от этого ярость становилась совсем нестерпимой, и оставалось только нестись, снося деревья, и реветь, трубить, требуя достойных врагов, и впадая в неистовство от того, что не было не то что достойных, а хотя бы каких-нибудь врагов!

Ярость была такой кипящей, что я проснулась.

Тело колотило крупной дрожью, сотрясало до кончиков пальцев на ногах, и я не знала, чего во мне было больше сейчас: испуга от странного сна —  или восторга от чужой  ярости.

Неистовой. Непобедимой. Восхитительной.

Стиснув стучащие зубы и уняв колотящее меня желание срочно вскочить, что-то делать, куда-то бежать, я постаралась прийти в себя.

Да хотя бы вспомнить, где я и что со мной было!

Хорвус.

Болото.

Постоялый двор дядьки Бравлина.

Ночь.

Церберский отряд. Я на кровати слева от двери, Гроза справа, и еще трое на полу (я надеюсь, это не солнышко там такие рулады носом выводит —  такого соседа по комнате остается только подушкой удавить).

Оберег.

Не помогло!

Потому что если этот взгляд был не злой —  то  я даже и не знаю, какой тогда злой!

Тело чувствовалось так, будто я и впрямь только что вырвалась из боевой горячки, и теперь остывала: успокаивалось, замедлялось сердцебиение, просыхала испарина…

Накатывала знакомая вялость, та, что случается со мной после прилива куража.

Я укуталась в одеяло по самый нос, и вздохнула.

Чужое внимание ощущалось снова. На этот раз —  заинтересованное, любопытное. 

Что ж, Танис. Пожалуй, пора признать: ведьмовские обереги —  это явно не твое! 

Тебе бы Плясуньей обидчику в зубы сунуть, да и забыть...

С этой мыслью я снова провалилась в сон, и, хвала Ведающему Тропы, на этот раз до утра мне не снилось ничего!