Глава 11

Спа-а-ать! Как же я хочу спать!

—  Ты чем ночью занималась? —  мрачно уточнил Солнышко, когда я, мучительно сцеживая зевоту в кулак, покачивалась в седле. 

—  Да так, муть всякую смотрела, —  честно призналась я. —  Тебе, кстати, что снилось?

—  Мне? —  растерялся Камень. 

Задумался. А потом неуверенно пожал плечами, припоминая:

—  Да ничего, кажется… А что?

—  Да так, —  я дернула плечом. —  Снова сон чужой приснился. Слушай, а может, это твой? Раз тебе ничего не снилось?

—  Мне вообще сны не снятся. И уймись уже с этой выдумкой о чужих снах, ладно? Не бывает такого! Ну нельзя человеку чужой сон подбросить… 

Поймав мой подозрительный взгляд (А чего это ты так, голубчик, отпираешься, а? Уж не ты ли виновник?!), Солнышко только плюнул:

—  Тьфу, дура! Ладно, спи уже. Я первый покараулю…

Я благодарно зевнула, не размыкая зубов, и закуклилась в седле: чего бы и не поспать? Здесь, поблизости от города, в обжитых местах, уж точно не найдется твари, настолько голодной, и, одновременно, настолько сильной, чтобы напасть на обоз. Наша работа начнется позже —  на подступах к Закатному лесу.

Утренний туман рассасывался нехотя, укутывая и дорогу, и оставшийся позади город, скрадывая звуки: скрип тележных осей, голоса возниц, бряцание конской сбруи…

Спа-а-ать!

Весь дневной переход Солнышко вел себя как образцовый напарник и наставник: гонял меня в хвост и в гриву. 

Возницы посмеивались, обозная охрана благодушна усмехалась в усы, наблюдая за натаскиванием щенка. И даже когда Камень задержал обоз, чтобы замеченная мною неподалеку мелкая тварь решилась напасть, купцы ворчали, но больше для виду. Илиан пообещал отдать им трофей, и обозный старшина, соглашаясь, обронил:

—  Та нешто мы не понимаем? И молодых учить нужно, и дорогу чистить…

Но тушу твари, размером чуть по крупнее рыси, в уплату за неудобства все же принял.

Я-то сперва радовалась, исправно носилась вдоль обоза, высунув язык от старания, что твой сторожевой пес. 

Потом в головушку закрались подозрения: а чего это он вдруг так переменился? От той полянки у болота подобрел, что ли? 

Так навряд ли ему “полянок” не хватало, как я в Кремос приехала, у него как раз “полянка” была —  не должен был бы прям так уж оголодать… 

Может, внимание отвлекает? Вот я успокоюсь, перестану пакости ждать, а он ка-а-ак… 

Тут-то я и задумалась: а что —  как? По всему выходило —  ничего. Не станет он, пока мы с обозом идем, мне пакости делать… Да и все равно, где в следующий раз Солнышко взбрыкнет, мне не угадать, а над каждым его чихом думать, не злой ли это умысел против меня...  Пусть лошадь думает, у нее голова большая. Пока не дурит —  надо пользоваться. А как взбрыкнет —  тогда и у мной ответ не задержится.

С этой мыслью я и погнала маету прочь.

Привалом встали незадолго до сумерек —  и Камень, не вмешиваясь, наблюдал, как я обхожу кругом выбранное для ночлега место, оглядывая кусты, траву и деревья сквозь зелень заклинаний, проверяя на приметы присутствия чудовищ. Ничего не сказал. Пусть и не похвалил —  но и огрехов, в которые меня стоило бы носом ткнуть, не нашел.

Ночь пришла ясная, звезд высыпало щедро. 

Камень опять великодушно уступил мне первый черед, и я уселась на бревно у костра. Повозилась, мостя зад, выбирая положение, в котором телу будет удобно. И, примерившись, так поймала взглядом огонь, будто смотрю и на него —  и, одновременно, сквозь. Зрение рассеялось, расплылось. 

Теперь я видела и танцующее пламя в костре, и охранников, треплющихся неподалеку, и поставленные в круг телеги, под которыми спали возницы...

Потянулась к дару —  и толкнула его из себя вместе с выдохом. 

Зеленая дымка послушно растеклась, затопив поляну, поляну, людей, кусты близ поляны и деревья —  и вернулась ко мне со вздохом.

Я недаром чуть ли не носом перепахала место стоянки вечером —  вернувшийся поиск не принес дурных вестей.

Подперев руками подбородок поудобнее, я настроилась на долгое удержание поиска: вдох —  выдох. Вдох —  выдох…

И сила послушно следовала за дыханием: ко мне —  от меня. Ко мне —  от меня…

И текла ровно, плавно…

До тех пор, пока меня не коснулось хорошо знакомое ощущение чужого внимания.

Вот что тебе надо от меня, а?

Эти несказанные слова тут же потонули в ворохе других слов, бранных, но тоже не сказанных вслух. чтобы не всполошить охрану, когда знакомец подхватил мое заклинание, и понес, понес его, вытягивая лучом, куда-то дальше, туда, куда мне бы ни за что не дотянуться своей силой!

Выходя за пределы моих возможностей.

Моих телесных возможностей.

Я сопротивлялась: пыталась подчинить себе дар, оборвать заклинание, вынырнуть из плена… Я дралась, как зверь!

Я билась, как рыба: немая и бессильная против “лески” поймавшего меня рыбака.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ В ушах шумела кровь, стучали в висках незримые молоточки, предупреждая, что пора остановится, что вот-вот подведет, не справится тело. И дыхание стало рваным и частым, и сердце билось о ребра неровно…

И я сражалась, сражалась  с неведомым “поводырем” за свободу, за свою жизнь, за самое себя —  и проигрывала сражение.

И когда под носом стало горячо и мокро, когда в глазах потемнело, и даже свет костра не пробивался сквозь эту тьму, когда дыхание пресеклось и встало комом в горле, я поняла —  всё.

Это конец.

И в тот самый миг, когда я попрощалась с жизнью, всё прекратилось.

Меня отпустили.

Исчезла чужая воля, перехватившая мое заклинание, и давление силы, невозможное и невыносимое для человека, исчезло. 

Схлынула боль, ломившая виски, и внутри моей головы снова осталась одна я —  образы, схваченные моим-не моим заклинанием больше не теснились в ней, не распирали ее.

Выпрямившись на бревне, я спешила надышаться перед тем, как оборванный поиск хлестнет по мне отдачей —  и это будет всем отдача отдача, как бы мозг из ушей не хлестнул! —  и готовилась выстоять, да только особо на это не надеясь...

Сила вернулась журчащей речкой, быстрой, говорливой, норовистой —  но все же не обезумевшим потоком, собравшим воедино что воду, что землю, что камни.

Кто бы ни влез в мое заклинание только что, он позаботился о том, чтобы меня не перемололо его силой.

Тело слегка клонило в сторону, я выпрямлялась, садилась ровно —  но тут же понимала, что меня снова ведет.

Шум в голове сменился звоном, темнота в глазах отступила, но чувствовала я себя… Чувствовала я себя так, будто давешний болотный змей меня все же догнал и проглотил. И соратники меня все же отбили, но до того тварь долго-долго гойсала от них по трясинам, собирая брюхом все камни да коряги.

Что это было? Что это было и какого блазня именно со мной?

Касаясь дара снова, я чувствовала себя… неуверенно. Это чувство было мне внове и оно мне ужасно не нравилось. 

Мне было попросту страшно, что этот, непрошенный, может прийти опять и… и второй раз уже не смилостивиться. Не отпустить. 

Но это мой дозор. Это моя служба. Я несу ее честно.

Зелень поиска подсветила поляну и лес на полет стрелы вокруг стоянки. 

Ни чужих людей, ни тварей. Все чисто. Все хорошо.

А тошнота, что колыхнула внутренности, когда я с выдохом отправила силу в поиск —  ерунда, пройдет.

...и прошла.

Правда, когда проснувшийся без посторонней помощи Илиан пришел меня менять, в ушах у меня все еще слегка звенело, да и в ноги слегка подрагивали.

Дойдя до лежака, я с облегчением опустилась на нагретое Камнем место.

Никаких снов! Ведающий Тропы, молю тебя, пускай сегодня —  никаких снов!

Уже проваливаясь в сон, чувствуя, как по телу растекается блаженная нега, а в голове вяло толкаются прихваченные во время странного поиска образы, я прикинула: похоже, это я с подачи наблюдателя, аж до Закатного леса дотянулась…

Сны мне не снились.

Благодарю, Ведающий тропы!

Утренние сборы обоза остались позади: спутники нам достались бывалые, деловитые и знающие цену дорожному времени. Потому поднялись еще до света. Обиходили коней, позавтракали, ежась от утреннего тумана —  и рассвет встретили уже на ходу.

—  Илиан.

—  М? —  напарник, покачивающийся в седле, ко мне даже не повернулся, только бровь, рассеченная шрамом, вопросительно приподнялась.

—  Скажи… ты ночью, когда спал —  или когда проснулся —  ничего… странного не почувствовал? 

—  Где? —  тут же подобрался напарник.

—  Ну… 

Я вздохнула, поколебалась, да и выдала ему всё, что со мной стряслось прошлой ночью.

—  Танис.

—  М? —  откликнулась я со здоровой опаской. 

Да еще и на всякий случай шевельнула стременами, побуждая Коряжку отодвинуться от напарника. 

Что-то мне его  спокойствие не нравится.

Какое-то оно… не надежное!

Как полянка на болоте. Такая зеленая. Такая ровная. Такая… бездонная.

—  Танис, почему ты не разбудила меня сразу же, как только это произошло?

—  А что бы ты сделал? —  искренне удивилась я, и по озверению на лице поняла, что это было ошибкой. 

—  Да я просто в себя толком не пришла, ошарашена была, —  торопливо исправила я ситуацию.

—  Подъедь ближе ко мне, —  скомандовал Солнышко все так же спокойно.

Вот не зря я отодвинулась, ой, не зря!

Но все же подчинилась.

У меня после прошлого нарушенного приказа зад всю дорогу до Хорвуса горел —  а мне на нем еще в седле сидеть!

Уж лучше подзатыльник…

Но вместо затрещины, Камень ухватил меня за подбородок, чуть покрутил его из стороны в сторону, вглядываясь в глаза. Потом зачем-то заставил меня запрокинуть голову, заглянул в нос…

—  Как ты сейчас себя чувствуешь?

—  Так это… нормально? А что такое? —  осторожно уточнила я.

—  Танис. На тебя была направлена магическая атака.

—  А! Так то ж ночью было! 

Солнышко полоснул меня взглядом, как мечом: странно, что напополам не распалась, и попросил ласково-ласково:

—  Не придуривайся!

А я что, я  просто… от неожиданности! Лучше б и правда подзатыльник —  от него я хоть не смущалась бы. 

Когда он отпустил мой подбородок, я быстренько заставила Коряжку отступить подальше.

Сердце колотилось.

И вовсе не из-за того, что у меня екнуло в животе, когда вредный Камень взял меня за подбородок!

— Это ведь не всё, верно? —  и вопроса в его вопросе было куда меньше, чем уверенности. —  Такое раньше уже было? Ты поэтому спрашивала, может ли Око почувствовать наблюдение, но не определить наблюдателя?

Я покусала щеку изнутри, делая вид, что не понимаю, о чем он.

—  Танис. Рассказывай.

И я рассказала.

Всё.

Ну… почти всё: про то, как я трогала себя, чтобы вывести на чистую воду наблюдателя, ему лучше не знать!

Камень слушал внимательно, не перебивая. Иногда хмурился, иногда хмыкал, но выслушал.

—  Значит, аргус не знает, что это могло бы быть, —  уточнил Илиан задумчиво, скорее для себя, чем для меня.

—  Он вообще не был уверен, что мне тогда не почудилось. Но сегодня ночью мне точно не почудилось.

—  У тебя сосуды в глазах полопались, а в носу видна запекшаяся кровь. Для почудившегося, твой наблюдатель оставляет слишком материальные следы. Ладно, —  он вздохнул, —  я тоже никогда о таком не слышал. Когда мы вернемся, я поговорю с аргусом Эстоном. 

—  О том, чтобы тебе выделили другого напарника? —  невинно уточнила я, и в этот раз с полным правом увернулась от подзатыльника.

—  А это, значится, Закатный лес и будет! —  дядька Курт, указывал кнутовищем вперед и вбок с таким гордым видом, будто сперва самолично его взращивал, а потом за мной хвостом бегал и уговаривал съездить, взглянуть.

А взглянуть и впрямь было на что: алые, багряные, медные-красные древесные кроны выметнулись вверх, колыхались небывалым морем на летнем ветерке. 

Завораживали.

Граница между обычным зеленым лесом и этим яростным буйством была видна четко. За пару перестрелов привычные клены и березы редели, а там и вовсе сходили на нет, сменяясь луговиной. 

Возница, довольный выражением моего лица, тихонько посмеивался.

—  Дядька Курт а ты часто здесь бываешь? Привык, небось?

—  Да четверть века, почитай, из Хорвыса в Нордвиг и Нимасоль обозы гоняю, —  благодушно подтвердил он. —  Поперву-то, всё с открытым ртом замирал —  ну ровно как ты!

Я пустила подначку мимо ушей, и продолжила допытываться:

—  А что, места здесь опасные? 

—  Та не, — он отмахнулся, не выпуская из рук кнута. —  Раньше да-а-а, раньше бывало! Но лет десять назад ваши здесь изрядно покрутились, и с тех пор тут тишь да гладь. Ни единого раза, твари из леса наползли, не припомню. Славно орден потрудился, везде бы так...

Дядька Курт подбодрил лошадок, и продолжил одобрительно:

—  Да тут и лихих людей почитай не бывает, уж не знаю, чем им эти места не до души, но редко какая ватага забредет, и та почти сразу перебирается...

—  А чего ж вы тогда аж церберов в охрану наняли? —  въедливо уточнила я, одергивая поводом Коряжку, приметившего что-то съестное у обочины.

—  А чего не нанять? Обозному старшине места у костра и миски похлебки не жалко, чего б и не уважить орден, коль его люди вежливо в попутчики просятся? Дело-то понятное: с обозом всяко повеселее… Да и всякое может случиться, это в самом Закатном лесу ни чудища, ни разбойники не приживаются, а так-то дорога —  есть дорога, в ней всякое может приключиться… А так все при деле, всем хорошо!

Верно. Куда как хорошо.

Вот только не знаю я таких способов, чтобы можно было зачистить место раз и навсегда, и чтобы новые твари там больше не появлялись.

Илиан

Мне действительно не снятся сны. 

Обычно.

Но иногда случаются исключения.

Например, после нашего возвращения из Горша с раненой Наварой. В ту ночь мне приснилось кое-что, о чем умолчала Танис, рассказывая о странном наблюдателе.

И я бы и дальше считал, что тот сон был неожиданным плодом моего богатого воображения, но слишком уж совпадали детали событий до того момента и после, и очень уж вилял взгляд у Танис, когда она обходила в своем рассказе это место…

Да и еще кое-что теперь вспоминалось, по мелочи.

От таких новостей оставалось молча мрачнеть.

Как ко мне в сны попадает часть того, что происходит с этой вот занозой —  я не понимал. И уж точно ничего для этого не делал.

Танис, головушку бедовую, здорово этой ночью потрепало. Другая бы на ее месте утром с лежака не поднялась, а то и вовсе отошла бы тихо в мир иной —  а эта и не чувствует, за ночь  восстановилась. Молодая и здоровая, как лошадь. И везучая —  сосуды от магического перенапряжения  не только в глазах или носу лопаться могут.

С нее, конечно, сталось бы и соврать про самочувствие, но от угрозы подзатыльником она увернулась, даже не поморщившись на резкое движение. Голова, выходит, не болит.

Но везение —  везением, а к целителю ее в Бирне загнать все равно нужно будет.

Я хмуро посмотрел в спину Танис, пока та степенно беседовала с возницей.

Очень хотелось заорать “Я этого не делал!”. Потому что я этого не делал.

Замок Бирн оседлал реку Йинакиас, перекинув с берега на берег арку подъемных ворот и взяв под контроль самый удобный и дешевый путь из Камры в наши земли и выход к морю для камрийцев. 

Содержать в порядке подобное сооружение не просто —  но в роду графов Бирнских всегда рождались сильные маги. 

—  Отец ждал тебя раньше, милый, —  подставив гладкую, нежно пахнущую щеку для поцелуя и удерживая в руках мои руки, мягко попеняла мне матушка.

—  Мы счастливы приветствовать вас, милорд!

Жена младшего брата присела в реверансе, взглянула на Танис.

Та стояла поодаль, молча разглядывая главный зал замка Бирн. Штандарты, украшающие стены, массивные потолочные балки и окна под потолком.

Невеликий размер этих окон, а также каменные ступеньки, ведущие к ним, напоминали: замок Бирн вырос из боевой крепости, ею и остался, и готов в любой момент дать отпор врагу.

Сверху падали солнечные лучи, бросая на плиты пола косые пятна —  вот в одном из таких пятен Танис и стояла.

Солнечный луч высвечивал всю ее, делал жуткими, пронзительно-зелеными глаза —  и она не щурила их от света. Свет дрожал на рукояти клинка и ведьмовских оберегах, горел в бусинах в косах, и сама Танис смотрела спокойно, прямо и...

Страшновато стало даже мне —  хоть я и видел как вот это самое существо сегодня утром по всей стоянке гонялось за своим конем в одном сапоге и поливало заковыристой бранью, пытаясь выдрать из его зубов второй.

Леди Аглеа же и вовсе осеклась, не осмелившись сказать то, что собиралась.

—  Танис, позволь тебе представить мою матушку, графиню Бирнийскую, леди Дайону, и мою невестку, леди Аглеа, —  перехватил я инициативу. —  Миледи матушка, леди —  это моя напарница, Око ордена Цербера, Танис Болотная.

Орден Цербера обладал многочисленными правами и свободами, и на Танис, обладательницу полного орденского звания, все они распространялись в полной мере, уравнивая в правах с безземельными дворянами,  и я не поленился первым леди Бирна об этом напомнить —  иначе, чую, напомнила бы сама Танис.

—  Приветствуем вас в замке Бирн, почтенная Танис, — матушка, благосклонно кивнув гостье, моей руки так и не выпустила.

—  Ну здравствуй, сын. 

Голос отца, раздавшийся от главной лестницы, избавил Танис от необходимости отвечать. Едва скользнув взглядом по присевших в реверансах матушке и Аглее, по склонившей голову Танис, он в упор посмотрел на меня.

—  Приветствую вас, милорд отец.

—  Идем. Нам следует поговорить.

Подавив глухое раздражение в адрес этого человека, к которому я должен испытывать привязанность, родственные чувства или хотя бы сыновье почтение, а испытываю только пустоту, я молча пошел вслед за владетельным Архелием, графом Бирнским.

Лестница, и главный зал, и сам этот замок были мне знакомы: я бывал здесь не раз. Но они, как и шедший впереди человек, не будили воспоминаний.

Тех, которых от меня здесь все ждали. 

Тех, которых требовали.

И тех, которых я не мог дать.

Единственным человеком, к которому я испытывал не эту странную смесь из пустоты и раздражения, а что-то вроде симпатии, была ее светлость.

Она одна не требовала ее вспомнить, узнать, соответствовать, оправдывать. И тогда, десять с лишним  лет назад, когда меня привезли в замок потерявшего память, и сейчас  —  она просто любила своего сына. Ее расстраивало то, что со мной случилось, но на ее чувства это не влияло.

Когда лестница осталась позади, и за нашими спинами закрылась массивная дверь, Танис, идущая рядом со мной локоть к локтю, хмыкнула так, чтобы слышно было только мне:

—  Даже интересно, что ты такого сделал, что эта Аглеа так тебя ненавидит?

Гадать, что она имеет в виду, не приходилось, разве что удивиться, как заметила. Но вместо того я поморщился:

—  Не бери в голову.

—  Думаешь, я ошибаюсь?

—  Нет. Просто знаю и как, и за что.

—  Вас сопроводят к выделенным вам покоям, почтенная.

Возле дверей своего кабинета владетельный Архелий недвусмысленно дал Танис понять, что ее присутствие при беседе не предусматривается.

Но когда слуга, ожидавший у графского кабинета, повинуясь знаку господина, двинулся уйти —  она не тронулась с места

—  Ступайте! —  раздраженно приказал ей граф, но где там —  эта коза приказам собственного командира не каждый раз подчиняется, что ей какой-то граф, впервые в жизни увиденный?

—  Ваше сиятельство, распорядитесь, чтобы почтенную Танис расположили неподалеку от меня, —  нейтральным тоном произнес я.

И пусть гадает, то ли эта просьба просто к слову пришлась, то ли принципиальное требование. Все прошлые мои напарники во время визитов в замок Бирн жили в гостевом крыле, меня же, как сына и первого наследника, размещали в хозяйском.

Боги с ними с возможными слухами — Танис я предпочту держать поближе. Не хочу оправдываться перед орденом за оторванные по моему небрежению головы.

Выражение раздражения мелькнуло на холеном, породистом лице, и исчезло, скрытое маской самоконтроля. Он бросил слуге:

— Выполняй.

Я кивнул Танис, и только тогда она соизволила последовать за провожатым. 

Кабинет его сиятельства не поражал воображение роскошью обстановки, ему больше подходило слово “добротный”. С первого взгляда было понятно, что здесь обитает хозяин, состоятельный, но не расточительный: мебель из благородной древесины, но сдержанная. Практичные ткани в обивке. Единственный предмет роскоши — артефактная карта земель графства Бирнского на стене. Выложена искусной мозаикой, созданная умелым мастером-артефактором, карта показывала все города и деревни, находящиеся под рукой отца. На ней сменялся день и ночь, текли реки, зеленели луга, полыхал алым Закатный лес…

Когда-то я знал больше об этой карте. Но потом забыл. 

А теперь стал чужим —  чужих не посвящают в тайны семейных артефактов.

—  Ну что ж, —  отец смотрел не меня равнодушно и оценивающе. — Этот разговор давно назрел.  Думаю, ты знаешь, зачем я тебя позвал сюда. Сын, ты должен поступить по совести и отказаться от титула виконта и от наследства.

Я молчал.

Не смущаясь отсутствием реакции от меня, он продолжал:

—  Ты сам прекрасно знаешь, что не годишься на это место. Наследник — это, прежде всего будущий владетель! Тому, кто займет место хозяина этих земель надлежит находиться по правую руку от меня, заниматься делами графства, разбираться в тонкостях управления и приносить пользу роду! Я пытался откупить твой контракт, когда прошло достаточно времени, чтобы церберы успокоились и поняли, что с тобой всё в порядке. Когда мне отказали, я пытался хотя бы приставить к тебе достойных учителей —  но и в этом орден не пошел мне навстречу. И что в итоге? Ты к своим годам умеешь только шататься по урочищам с тварями и мечом махать. Даже твой уникальный магический дар они умудрились загубить! Не потрудились дать развития бесценной жемчужине, угодившей им в руки! Ты не знаешь и не умеешь ни-че-го из того, что должен бы знать и уметь мой сын. Ну что ж. Значит, так тому и быть. Раз уж орден Цербера так тебя натаскал —  то пусть он тебя и забирает. Я дам тебе хорошие отступные. Если ты решишь остаться в ордене, с этими деньгами тебе легче будет делать карьеру. Если же через два года, когда истечет срок твоего договора, орден тебя всё же отпустит — ты сможешь осесть и жить безбедной тихой жизнью. Откажись от наследства, сын.

—  Нет.

Я не чувствовал боли, ни гнева от этого внезапного удара —  кажется, я и впрямь был готов услышать нечто подобное. Не было даже обиды на то, что от меня отвернулась моя семья.

Одно лишь понимание: сейчас мне предстоит отстаивать свое. Драться за то, чтобы меня не выкинули на обочину жизни, оставив с репутацией просточка, у которого было все, и у которого это всё с легкостью сумели отнять. Потому что, что бы там ни думал милорд отец —  через два года я собирался вернуться. Вернуться и занять свое место.

Гнев, полыхнувший в его взгляде лишь на долю мгновения и понятный мне потому что, как бы он там ни думал, меня хорошо учили, он подавил.

Вряд ли владетельный Архелий и впрямь ожидал, что я отвечу на его внезапное требование согласием.

Но снова продолжил уговоры, убедительно и весомо выкатывая аргументы:

— Ты человек благородного происхождения, сын. Как бы там ни вышло с твоей памятью, но я верю в твою кровь. Графству не нужен владетель, способный разрушить  его благополучие, едва возглавив. Всё это время твои обязанности выполнял твой брат. Хелайос нес твою ношу —  и он с ней справлялся. А что всё это время делал ты? А что ты будешь делать, если завтра получишь в свои руки титул? Ты знаешь, на чем зиждется благополучие графства? Что приносит нам основной доход? Сколько мы платим налогов —  и кому? Ты знаешь, с кем из владетельных родов у нас заключены союзы, с кем имеются договоренности о взаимопомощи, и какие —  а кто из соседей ударит нам в спину, стоит лишь пошатнуться? Прислушайся к тому, что говорит тебе твоя благородная кровь: графству не нужен владетель, не способный позаботиться о своих людях.

—  Нет.

Внешне он остался бесстрастным, но на этот раз гнев полыхнул ярче, и отцу понадобилось больше времени, чтобы взять себя в руки.

—  Почему? —  спокойно, даже равнодушно спросил он после паузы.

Действительно не понимал, чем вызван мой отказ? Просто хотел услышать, какие я приведу доводы?

—  Потому что я понял, какую выгоду от этого получит род графов Бирнских. Теперь вопрос —  какая в этом выгода для меня?

Отец разглядывал меня чуть склонив голову, со слегка брезгливым выражением:

—  Выгода? Все же я ошибся с верой в то, что благородную кровь не перебьешь плебейским воспитанием. Твой вопрос пристал скорее торгашу, нежели даже честному орденскому вояке…

Я позволил себе сыронизировать в ответ:

—  Не много чести в том, чтобы выбрасывать из рода своих. Так что кровь во мне ваша, милорд —  просто, возможно, она не настолько благородна, как вы о том рассказываете.

—  Тебя никто не выбрасывает, —  поморщился отец, —  Но, желай ты поступить по чести и по совести —  ты бы отказался сам.

—  Нет. По чести. И по совести. И по праву. Это мой титул. Это мое наследство. И я желаю вам здравствовать долгие годы, милорд —  но от того, что положено мне закону божескому и людскому, я не откажусь. А касательно того, что орден плохо меня выучил и я не способен управиться с графством… Вы же, милорд, хорошо выучили моего брата? Он поможет мне, пока я не войду в дела.

Мы оба замолчали, обменявшись этими ударами: я смотрел в окно, он в стену сквозь меня.

Тишина перекатывалась и заполняла кабинет владетельного Архелия под самый потолок, без остатка.

Его сиятельство сказал всё, что желал сказать, я же…

Я же приехал сюда совсем по другой причине, и не собирался о ней забывать:

—  Что с безумием? 

Чтобы вспомнить, о чем идет речь, графу потребовалось несколько мгновений, после чего он только досадливо поморщился:

—  Обратишься к достойному Брансу. Он введет тебя в курс дела.

Я согласно кивнул, поднимаясь из кресла:

—  Вели прислать ко мне достойного Бранса. Чтобы он ввел меня в курс дела. И да, —  вспомнил я важное. —  Предупреди леди Аглеа, чтобы не вздумала унижать Танис и воздержалась от тех выходок, которые она так любит проделывать с моими спутниками. Почтенная Танис, в отличие от прошлых моих напарников, не младший ребенок нищих дворян, впитавший почтение к графскому титулу с молоком матери. Она простая болотная ведьма, и если Аглеа ее заденет, лично или через слуг —  Танис попросту вызовет леди в Круг. С оружием, магией или без ничего.

—  Ты забываешься сын, —  теперь брезгливость в голосе отца не проскользнула помимо его воли, мне  намеренно позволили ее увидеть. — Если твоя девка себе позволит подобное, последствия...

—  Я сомневаюсь, что она знает слово "последствия", ваше сиятельство. Два дня назад почтенная Танис Болотная добровольно вызвалась стать приманкой для чудовищного змея. Ему было не меньше ста лет по самым скромным прикидкам, его шкуру не брала магия и почти не брало оружие и он умел обездвиживать жертву магией. Почтенная Танис вышла в болото и выманила тварь, и удерживала её внимание на себе, пока четыре цербера рубили змея. Ту тварь потом везли в Хорвус на трех телегах, милорд  —  и почтенную Танис он не испугал. Неужели вы думаете, что после этого почтенную Танис испугает ваше неудовольствие? Если Аглеа ее заденет - Танис вызовет ее. Как вызвала ту тварь: просто потому что это должно быть сделано.