Глава 12
Танис
У трактира матушки Элен имелось сногсшибательное достоинство: здесь пахло так, что даже не голодная, я чуть не захлебнулась слюной.
У матушки Элен тоже имелись сногсшибательные достоинства.
— Я же говорил, что в городе Нордвиг держит трактир на редкость грудастая вдова!
— Я думала, ты соврал...
— Я соврал насчет напарника.
Илиан ухмыльнулся, и я смогла слегка опомниться от потрясения, вызванного монументальностью открывшейся истины.
Из замка мы выехали после обеда.
После семейного обеда.
Очень-очень семейного обеда…
Да что юлить: будь у меня такая семья, я бы пропала без вести не в восемнадцать, а куда раньше, и не на год, как Солнышко, а с концами.
Не понравилась мне его семья, и обедать с ними не понравилось.
А больше всего не понравилось, что после беседы с графом-отцом глаза у напарника сделались… дурные у него стали глаза.То ли он там внутри себя бесится, и надо бы переждать, чтоб перебесился — то ли уже взбесился и поздно ждать, а надо сразу на привязь сажать, пока кусаться не стал.
Кормили у графьев затейливо, застольную беседу вели холодно, и из всей семьи-то Илиану, похоже, одна мать и радовалась — и та не торопилась особо этой радости показать, просто смотрела на сына, и не знаю как ему, а мне теплее становилось.
Впрочем, Солнышко — мужчина, а мужики, как водится, к таким вещам твердолобее.
А теперь вот мы сидели в трактире, и необъятных достоинств хозяйка ворковала над Солнышком, словно он был ее любимым чадом.
И жрать нам принесла много, быстро и большими кусками — так что сразу стало понятно, кого здесь любят и чьи вкусы здесь помнят.
Меня, кстати, ни разу ни о чем и не спросила!
И я бы возмутилась — да боязно выходило. Трактирщица-то рядом с нами сидела, подперев щеку кулаком и любуясь жующим Камнем.
— Элен, слушай, а ты не знаешь, что за человек этот господин Торн Зербус?
Меня Илиан ввел в курс дела по дороге к Нордвигу от замка Бирн, и если до этого я всё гадала, зачем мы в этом трактире, то теперь, услышав имя нашего сумасшедшего, сообразила, наконец, и навострила уши.
— Какой Торн? А-а-а! Бодрый Торни, смотритель причала! Да дрянь-человечишко, если начистоту и между нами. Боги меня, конечно, за такие слова осудят, но я всё равно скажу: за дело ему досталось, за дело! Он на причалах в каждый кошель норовил липкую лапу сунуть. Там спозаранку рыбный рынок хорош, я когда мальчишку своего туда посылаю, а когда и сама схожу — так бабы сказывали, совсем житья от него не стало. Мало того, что деньгу тянул, кровопиец — так еще и молодкам проходу от него не было. И ведь не на тех глядел, кто и сам не прочь хвостом крутнуть, ему надобно было, кто недавно взамуж выскочил или у кого сердечный друг имеется. Очень ему нравилось, Ильни, чтобы чужая баба была, понимаешь?
— Думаешь, ревнивый муж его так? — хмыкнул напарник, отодвигая прочь тарелку из-под жаркого.
Блаженно вздохнул, обвел взглядом стол и притянул к себе блюдо с мясными пирогами.
Я, между прочим, свое жаркое еще и до половины не умяла. Но, глядя с какой скоростью Солнышко мечет пироги (с общего, к слову сказать, блюда!), на всякий случай умыкнула себе один.
— Думаю, кабы то мужик был — так спустил бы его под пирс, да и всё, — хмыкнула матушка Элен. — А так — видать, Торни либо волшебницу по заднице шлепнул, либо ведьму за сиську ухватил. Да ты кушай, кушай! Девочка-то твоя не хворая? Что-то она у тебя совсем плохо ест...
Я сыто икнула. Это я-то — хворая? Это я-то — плохо ем?!
Но под жалостливым взглядом трактирщицы сомнений не оставалось: плохо. Плохо ем!
— Может, и хворая, — с сомнением смерил меня взглядом Камень.
— Да я просто в замке перед самым выездом поела!
— Матушка Элен, ты не знаешь, целитель Гораций нынче больных принимает?
Мой возмущенный вопль оба уверенно проигнорировали.
— Да чего б ему не принимать?
— Соберешь нам с собой в дорогу чего-нибудь по-скромному? — просительно заглянул женщине в глаза Солнышко.
И та расплылась с польщенной улыбке.
— Хорошая голова, ваше сиятельство, напрасно вы беспокоитесь! — целитель Гораций вертел эту самую хорошую голову, ничуть не смущаясь, что она сидит на моей, вообще-то, щее и крепко приклеена. — С такой службой, как у вас, конечно, всякое бывает, да и алхимией ваш брат-цербер часто злоупотребляет, но у почтенной Танис я пока что никаких признаков патологии не вижу… Очень хорошая голова, всем бы такую!
— Упаси боги! А скажите, почтенный Гораций, — не унимался Илиан, — Вам, случайно, не известно, что случилось с почтенным Торном Зербусом, смотрителем городского причала?
— Случайно, известно. Меня просили на него взглянуть, в числе прочих коллег, но помочь ему, увы, я ничем не смог — его голова была куда хуже, чем у многих ваших достойных соратников по ордену, из тех, кого мне доводилось осматривать, и много, много хуже, чем у почтенной Танис. А чем голова почтенного господина Зербуса заинтересовала ваше сиятельство, позвольте спросить?
От целителя мы вышли в задумчивости.
Узнав, что голова почтенного Торна нас интересует по прямой служебной надобности, целитель Гораций охотно поделился знаниями — вот только уже со второго слова я перестала их воспринимать, а на втором десятке почувствовала, что мои глаза съезжаются к носу. Из объяснений я вынесла главное: проклятия не было. Ни ведьмовского, ни магического. Было — некое потрясение, оказавшее столь мощное воздействие на разум почтенного Торна Зербуса, что тот не вынес и рухнул. Что это было за потрясение и было ли оно вызвано естественными причинами или же наведено кем-то намеренно — целителям неизвестно, да и странно было бы ожидать иного. Ведь тогда бы графу Бирнскому пришлось искать другую причину, чтобы вызвать Солнышко домой.
— Ну что, Око ордена Цербера, что думаешь? — устроил мне экзамен Солнышко, пока мы добирались к дому обезумевшего смотрителя причала.
— Думаю, поглядим — увидим. Навскидку тут можно пяток тварей назвать, из тех, что могут безумие навести и лекарь, если он не орденский, конечно, следов не увидит, и которым места у вас тут подходящие. Если и мы следов не увидим, нужно будет расспрашивать родню, близких, в присутственное место к нему идти и там народ теребить… Там будет ясно, кто его так.
— Думаешь, так-таки помогли? А может, все же сам от какого-нибудь потрясения с ума сошел?
— От какого?
— Может, встретил наконец любовь всей жизни, а та ему из-за дурной славы отказала!
Я хмыкнула, не скрывая скепсиса:
— Я бы не сошла!
— Да тебе-то с чего?
— Ну д… — почти согласилась я, и только затем сообразила, что он сказал. — Чего-о-о?!
— Я имел в виду, ты же цербер! Цербера такой ерундой с ума не сведешь! — с самой гнусной ухмылкой пояснил Солнышко.
И весь его вид без слов свидетельствовал, что всё я правильно поняла.
Вот же… погань! Высокосолнечная!
Дом господина Торна мне понравился: большой, с башенками и нарядной черепичной крышей… Хорошо живут смотрители причалов!
Оглядев домик от флюгеров до ступеней, Илиан восхищенно присвистнул:
— Знаешь, а может, я не так уж и пошутил. Столько воровать — это ж совсем нужно разум утратить. Только вот с потрясением у меня промашка вышла: он явно не любовь всей своей жизни встретил, а графскую проверку!
Но через дюжину минут, после осмотра пострадавшего, Камень уже не шутил.
Потому что на его ауре, присмотревшись, мы оба увидели следы.
Не сговариваясь, в доме мы обсуждать ничего не стали, и только выйдя на улицу, разом заговорили:
— Это русалка!
— Этот идиот умудрился настроить против себя русалку!
И изумление Солнышка было еще как понятно: русалка тварь не слишком зловредная, и, если ее не трогать, первая не нападает. Чудовище это разумное, хоть разум ее очень нечеловеческий, как у Болотной Девы, что жила в сердце Фидейских болот, рядом с моим старым домом. В родном облике русалка — это баба с рыбьим хвостом, но умеет она и полностью перекидываться в человека. Частенько селится рядом с людьми, потому как хоть и питается в основном рыбой и морскими гадами, влечет, манит ее человеческая жизненная сила. Пользу же от такого соседства можно поиметь немалую: обжившись в облюбованном месте, она ловит рыбу, водит к своему берегу косяки.
Я сама выросла в нищей деревушке на краю болот, я знала голод, хоть нас с наставницей он и задел лишь самым краем, и потому отлично понимала, что рыбацкие деревни для которых вопрос каждодневной пищи — вопрос выживания, скорее сами предпочтут расплатиться жизненной силой за сытный промысел и указанные чудовищем устричные отмели, чем побегут с жалобой в орден.
И хоть все понимают, что это запрещено орденом и кормить своей силой тварь — последнее дело, но простому люду часто важнее возможность каждый день кормить детей досыта.
А орден… ордену Цербера порой важнее, чтобы простые люди ему верили. И потому, если проверка подтверждает, что именно эта особь не опасна и чтит людские законы, то и орден тогда смотрит в сторону.
Ордену Цербера есть на что смотреть: в мире полно тварей куда опаснее русалок.
И хотя вопрос “Ну и что будем делать?” так и зудел на самом кончике языка, я прикусила его и промолчала.
— След взять можешь? — хмуро и деловито уточнил напарник.
Я потянулась к дару, раскинула его вокруг, дотянулась до Торна Зербуса. След взялся легко: русалка явно была молодой и неопытной, иначе постаралась бы хоть-как то его спрятать.
И кивнула, подтверждая: да, смогу.
— Давай. — Скомандовал Солнышко. — Русалка — тварь одиночная и не слишком опасная. Попробуем для начала с ней поговорить. Если сумеет вернуть, как было…
И снова я согласно кивнула: приказ поняла, с планом согласна.
След вился и вился — от центральной площади к причалу, от причала — вдоль реки, через мост, и дальше от города. Далековато она от людей забралась…
— Я у отца в кабинете карту видел, — словно прочитав мои мысли, подал голос Илиан. — Здесь с пяток рыбацких деревушек наберется, а хуторов в одну-две избушки и вовсе не счесть: места здесь рыбные.
И резко переменил тему:
— След видишь?
— Вижу. Давай к мосту двигаться — след через реку уходит.
Его, пусть и старый, я держала легко и уверенно: все же, очень молодая тварь в Нордвиге набедокурила.
А когда мы добрались до места слияния двух рек, где в полноводную Йинакиас впадала питаемая болотными родниками и оттого почти черная Маура, я тронула Камня за рукав:
— Стой. Здесь. Здесь ее след свежий!
Камень повертел головой:
— Дымом пахнет. Чуешь?
— Нет. А посмотреть не могу — след потеряю…
— Ты молодец, — расщедрился на похвалу Камень. — Отлично держишься. Я его давно уже упустил. Далеко она?
Я прикинул, и не слишком уверенно отозвалась:
— За пару стрелищ, может быть…
— Тогда — спешиваемся, — скомандовал он. — Лошадей оставляем и дальше идем пешком. Я первый, ты в дюжине шагов за мной. У кромки воды останавливаешься и страхуешь меня с берега. И ради всех богов: в этот раз не рискуй!
И, не поверив моему кивку, нахмурился:
— Танис, я не шучу. Если высунешься вперед или полезешь за мной в воду — считай, что подарила мне право с позором выпнуть тебя под зад из напарников.
Я снова кивнула — и только тогда Солнышко пошел… ну, пусть будет, работать.
Последнюю пару стрелищ мы преодолевали осторожно. След вывел к пустым мосткам, и уверенно указал, что наша цель — внизу, плещется в родниках на дне глубокого омута, гоняет здоровенных рыбин.
Подчиняясь знаку Солнышка, я остановилась, и вперед, к воде он пошел один.
Присел, опуская одну руку в воду, и, разбудив свой дар, отправил его волной вперед, предупреждая, чтобы та, в воде, не дурила.
— Выходи. Мы пришли поговорить.
И я подобралась, готовясь прикрывать напарника, если та. в воде, не внемлет предупреждению…
А потом мир вдруг кувыркнулся и опрокинулся.
И гаснущим сознанием я только и успела отметить, что удар, швырнувший меня лицом в грязь, пришел со спины.
— Ты что натворила! Ах ты, рыбина снулая, ты что наделала! — распекали кого-то рядом, дребезжа старческим голосом.
— Тятя, не тронь Луньку! — блажила ему вослед девка, молодая и звонкоголосая.
Слишком звонкоголосая: от ее причитаний у меня в голове гудело, а рот заливала кислая слюна.
— Не виноватая она, это я всё, — не унималась блажная. — Спужалася я сильно, вот и…
Кто-то рыдал. Меня куда-то несли. Мир плыл и качался. Воняло тиной, рыбой и близкой рекой…
Кажется, это Солнышко тащил меня на руках.
Кажется, он меня за это убьет.
— Вы уж простите, добрый господин, простите дурных баб, — теперь первый голос лебезил перед Илианом, суетливо забегая то с одной, то с другой стороны. — Дочки-то у меня вон какие дружные уродились, друг за дружку горой стоят, а с Орденом мы не сталкивались никогда, а тут на младшую напали вот Тесса и… с перепугу. За сестру-то. Вы уж простите, господин, простите, а мы ж честь по чести виру заплатим, откуп, какой скажете, дадим…
Мужик угодливо кланялся, и снова и снова бормотал про виру и откуп, втюхивая Солнышку взятку.
Почем, кстати, нынче графские сыновья?
Сознание было зыбким, ускользающим, и я вся сосредоточилась на том, чтобы не дать ему снова провалиться в темноту беспамятства, а потому не торопилась открывать глаза.
Русалки — твари одиночные.
Но на каждое правило случается исключение.
Она ударила издалека — поэтому я ее не почувствовала. Но со всей силы — поэтому у нее получилось, да не совсем. Часть удара срезал щит, выставленный Солнышком над Оком, держащим след. До Илиана она, рыбина косорукая, и вовсе не достала ударом — первый раз, что ли?
Но, самое главное, я понять не могла, что она сделать-то хотела? Даже если бы обрушился ее удар на нас в полную силу, я бы все равно только сознания лишилась, ну разве что подольше в беспамятстве провалялась.
Чего она добиться-то хотела?!
Спасала товарку?
Просто русалки — твари одиночные…
Мысли путались и казались какими-то тяжелыми.
Покачивание прекратилось, а потом меня сгрузили на что-то мягкое, пахнущее свежей соломой.
Шорох, звяканье. Палец, надавивший на подбородок, заставляющий приоткрыть рот.
Причитания, от которых звенело в ушах: “Дура-дура, ну какая ж дура! Уйди с глаз моих, куда пошла, дура, в глаза мне смотри! Смотри, что наделала!”.
Горько-сладкий вкус настойки.
И он еще не успел растаять во рту, как в голове прояснилось.
Я открыла глаза и уставилась прямо на Солнышко, который наклонился, внимательно разглядывая мое лицо. Неожиданно захотелось вжаться в соломенный тюфяк поглубже и спросить что-то глупое вроде “Ты чего?”.
— Сколько русалок видишь? — на полном серьезе осведомился Клык.
Я с некоторым недоумением обвела взглядом рыбацкую хижину, в которой мы оказались. Пересчитала. Не поверила, пересчитала еще раз:
— Шесть?..
— Отлично, — он выпрямился, хлопнув себя ладонями по коленям.
И чего в этом отличного?
Я снова проскользила взглядом по присутствующим.
Их правда было шесть. Одна — старая. Седая и какая-то болезненная на вид, но с жестким характерно-нечеловеческим взглядом. От возраста человеческий облик с нее сползал, и сквозь него проглядывали мелкие, острые зубы, водянистые глаза с вертикальным зрачком... Две — молоденькие, но уже полно прочувствовашие себя и свою силу, и со следами трепки: сперва им явно перепало магически, от Солнышка, а потом еще и от отца, уже по-простецки. А еще три — совсем пигалицы, удивительно похожие еще на людей, мельком в толпе даже цербер так сразу мог и не заметить. Но глаза у всех пятерых огромные и испуганные как у оленят.
И среди этого рыбьего царства обыкновенный ничем не примечательный мужик, нервно мнущий в руках шапку.
Пока я глазела, Илиан откопал в сумке новый флакон и сунул его к моим губам.
— Медленно.
И выглядел он таким злобным, что я почувствовала себя в некотором роде в одной тарелке с рыбьими девами и не решилась тявкнуть “Я знаю!”.
Мужик, убедившись, что церберы прямо сейчас дом по бревнышку раскатывать не собираются, отмер и снова засуетился, перемежая все тот же лебезящий тон с командирскими окриками, достойными генерала:
— Вы, почтенный господин, не подумайте плохого, мы ведь здесь уже почитай годков двадцать живем, никому не мешаем. Шана моя, — он кивнул на старую русалку, — к берегу раненая прибилась, я ее нашел, выходил. Признаю, человек маленький, для нас ведь морская дева — это верный промысел. И благодарность они понимают… Лунька! Селедка бестолковая, чего стоишь столбом? Кто на стол накрывать будет? И кубышку несите! — и самая мелкая, та самая, по чьему следу я шла, тут же сорвалась с места, заметалась по дому, как белка, и старшенькие за ней.
Солнышко сосредоточенно меня отпаивал, я сосредоточенно пила. Рассказ продолжался:
— Ну и отблагодарила она меня, да только до конца так и не отправилась, в море ей было уже не выжить, да и тяжелая стала, я и сказал — ну куда ты пузатая поплывешь? Так и остались жить… а она чем дальше, тем слабее, но там уж и девицы мои помогали...
Русалки с людьми скрещиваются нередко, мужчин-то в их племени не рождается, только девицы — и все обязательно в мать. И едва входят в силу — покидают гнездо, уплывая на вольный промысел. А эти… очеловечились под простецкой мужицкой рукой видать. Мать жалеют. Берегут. Не станет ее поди и отца беречь будут, и друг за дружку цепляться, вместо того, чтобы в разные стороны прыснуть, как будто и знать друг друга не знают…
— Не трогаем мы никого, почтенный господин, клянусь рекой-кормилицей, не трогаем!
Илиан сосредоточенно убрал в сумку опустевший пузырек и перевел взгляд на младшую, теперь стоящую в сторонке и прижимающую к груди берестяной короб.
— За что ты свела с ума почтенного Торна Зербуса?
Старый рыбак вскинулся, седая русалка полоснула дочь рыбьими прозрачными глазами — кажется, это известие стало для них неожиданностью.
— Я нечаянно… — тихо прошелестела та, опустив глаза и мучая завязки рубахи на запястье. — Он меня с Никоном видел у причала много раз. Никон, то рыбак молодой, — она даже покраснела совсем как человечка. — И я от него шла, а этот схватил, под подол полез… Я вырываться стала, а он уцепился, что осьминог, облапил всю и… и я его надкусила...
Последние слова ее я почти не расслышала, до того слабо она их прошептала.
— Ах ты ж, каракатица гулящая! — взъярился было старик, да тут же спохватился, что нынче есть у него заботы посуровее, чем рано заневестившаяся младшенькая дочь.
Он вырвал у нее из рук ее ношу, шагнул к столу — и из берестяного короба в пузатую глиняную миску потекли рекой жемчужины. Отборные, крупные, как одна, мерцающие в скверном свете рыбацкой хижины перламутром боков, нежными отливами цвета… Я невольно завороженно проводила их взглядом.
Откуп.
— Я выскочила и по реке домой ушла, — мямлила тем временем мелкая, повесив повинную голову.
— Отчего молчала? — властно вопросила мать.
И речь ее, шипящая, с присвистом, заставила молодую русалку сжаться в комок и разрыдаться:
— Я боялась, что тятя за вожжи ухватится!
Мне — так очень хотелось ухватиться. Только я не знала, за что: за вожжи ли, за голову?
Ну и ду-у-ура-а-а!
— То моя вина, — сурово сведя брови, покаялся старик. — Лунька слабая уродилась, у меня силы уже не те были, и Шана её тяжко носила. Жалел ее, дуру, не порол — вот и выросла девка, страха не знает! Старших-то я как следует беречься учил, а эта… Моя вина, добрые господа. Не уследил!
Он бухнулся на колени, подставив непокрытую голову, склоненную шею, словно под удар — а может, и впрямь, под удар...
— Откуп! — прошелестела-прошипела старшая дочь, вцепившись в отцовское плечо. — Пощадите! Отслушу!
— Молчи, дура!
— Шемчух! Больше! Я добуду! — шипела старшая, не слушая отца, а ее сестры жались по углам, вжимались в стены родной избы, словно надеясь, что те спрячут от беды. — Рыбы! Я приведу к берегу косяки! Сколько скажете! Больше чем сейчас! Я сильная, я смогу!
...да уж знаем, что ты сильная — у меня вон голова по сейчас гудит…
А ведь она, верно, знала, как отличилась младшенькая — совсем ведь не удивилась ни вопросу нашему, ни самому появлению!
...а как бы я поступила, доведись мне оказаться на ее месте? Приди орден за теткой Каримой? Пусть и не родные мы с ней по крови, но она — семья мне, и что бы я делала, знай я, что нет за ней вины? А пусть бы и была, пусть бы и было мне доподлинно известно, что провинилась старая ведьма перед орденом, и вина та поболе, чем сговор с Болотной Девой — разве переменилось бы для меня что-то от этого? Разве не защищала бы я её всеми силами?..
Мысли мои метались перепуганными головастиками в пересыхающей луже.
— Пшла вон! — рявкнул меж тем на дочь стоящий на коленях старик.
Да только и она не шелохнулась — и мы с Камнем ей уйти бы не дали.
Даже бросься они на нас разом, все впятером — а хоть и вшестером, вместе со старой калекой — они бы и с одним Илианом не справились. Не то что с нами обоими.
И понимая это, обреченно молчала старая русалка, слепо глядя куда-то вдаль, бездумно перебирая в миске гладкие разноцветные жемчужины.
Она, в отличие от мужа, знала, как поступают с чудовищами, напавшими на человека. И не верила, что кому-то дадут уйти — хоть ты вставай на колени, хоть ты валяйся в ногах… Хоть ты сапоги церберские лижи.
Я не знала, что делать.
На месте этой несчастной дуры-Луни, я бы тоже защищалась, но я человек, а она нелюдь, и они подняли руку на орден Цербера, и… и… и я не знаю!
Ведающий Тропы, подскажи, что мне делать?
— Вернуть пострадавшему разум сможете?
Голос Камня звучал ровно, словно и не ползал перед ним седой старик, пытаясь спасти своих детей, словно… словно ему не было стыдно за то, что мы с ним должны были сделать.
— Да как бы? Что выпито — то выпито, — все так же вороша скрюченными пальцами жемчуг, с нездешним, смертным равнодушием отозвалась мать семейства.
— Ясно, — кивнул Солнышко, будто и не ждал другого ответа. — Ну что ж. Чудовища, живущие рядом с людьми, нарушили людской закон, причинив человеку непоправимый вред, а после, скрывая свое преступление, напали на церберов Ордена. Приговор очевиден: месту сему пусту быть.
У меня сердце упало.
Я не смогу. Не смогу, и всё тут!
Я встала с лавки, на которой послушно сидела, приходя в себя под действием эликсиров, открыла рот, сама еще не зная, что скажу, но Камень, не то что меня не слушая — не дав мне даже заговорить, жестко продолжил:
— Хутор этот будет предан огню со всеми обитателями. Завтра.
Я замерла, как стояла.
И, не глядя больше ни на кого, Илиан подпихнул меня в спину, заставив обогнуть так и стоящего на коленях старика — и вывел из хижины, на свет, на свежий воздух.
А щиты, что занятно, все это время держали оба — и он, и я.
Кони ждали нас там, где мы их оставили — поодаль от хутора, возле омута, в котором (как выяснилось) любили плескаться морские девы.
Ехали молча.
Коряжка всё порывался куснуть меня за колено: пока мы с Камнем толклись в хижине, одежда успела схватиться рыбным духом, и теперь вкусно (на его, Коряжкин, вкус) пахла, вводя бедную лошадку в искушение.
Окорачивала я его привычно, плавая в своих мыслях — те трепыхались вяло, вязко дергая жабрами.
— Они никого не убили.
Я согласна кивнула: голос Илиана думать мешал не больше, чем привычная вредность Коряжки.
— Я на них метки поставил.
— Угу, — поддакнула я.
И невпопад брякнула:
— Я бы на её месте Торна била насмерть... Но тогда питаться бы уже не стала: кормление след оставляет характерный, по нему орден меня быстро вычислил бы. А утопить — утопить-то много кто может.
И меньше всего ожидала услышать растерянное:
— Ты эту Луню видела вообще? Сравнила, себя, цербера тренированного — и эту тщедушную.
Верно.
— Спасибо, — выдохнула я.
Пусть и снова невпопад, но он, верно, понял за что.
Уточнять, по крайней мере, не стал.
В Нордвиг заезжать не стали, спрямили путь к Бирну вдоль городских стен. Я всё гадала: а правильно ли мы поступили? Ведь отпустив чудовищ безнаказанными, мы, возможно, сами толкнули их к иным преступлениям, заронив мысль, что они и впредь будут сходить им с рук?
Впрочем, поиск держать не забывала: он в последнее время получался у меня все лучше и лучше, входя в привычку и не требуя особых усилий. Вот и нынче — стоило мне сесть в седло, как он развернулся будто бы сам собой, и ни выкрутасы рыжего, ни раздумья ему не мешали.
И пока я маялась, так и не сумев твердо убедить себя, что мы решили истинно правильно, но и понимая, о себе, что иначе перерешить не сумела бы, Солнышко распотрошил снедь, собранную для нас (хотя если уж начистоту — то для него) матушкой Элен.
Протянул мне пирожок — и я благодарно вгрызлась в сдобу, чуя, как пышное тесто и творожная с изюмом начинка утешают мои тревоги.
Да и то верно: менять я бы всё равно ничего не стала, даже если бы и предложил кто — так и чего себя поедом есть? Даст Ведающий Тропы — обойдется всё.
А если и не обойдется… Тогда за свою вину и отвечу.
— Танис, скажи: там, возле омута — в чём была наша ошибка? — спросил вдруг Илиан, когда стены Бирна уже открылись взору.
— Я не сумела определить, что чудовищ больше одного?.. — попыталась угада
— Нет.
— Ты не заметил ее приближения и пропустил удар?
— Нет.
— ...Тогда я не знаю, в чём мы ошиблись.
— Ни в чём. Мы всё делали правильно. Пожалуйста, не забывай об этом. Даже если ты всё делаешь по правилам - это не дает тебе гарантий безопасности. Противник всегда способен преподнести сюрприз.
— Жалко их, — призналась я, неожиданно даже и для самой себя. — Их приучили жить, как люди. А они не люди.
Напарник не поднял меня на смех. Наоборот, его внимательный взгляд будто попытался высверлить во мне дыру и посмотреть, что у меня в голове.
— Думаешь, не справятся? — усмехнулся он криво, углом рта.
— Может, и справятся, — честно призналась я, что думаю. — Если поймут и признают, что они — не люди.