Глава 11

После юбилея мамы время не потекло, оно застыло, превратившись в вязкую, серую субстанцию. Работа, которая раньше была моим спасением, теперь казалась бессмысленным набором действий. Я сидела в своем кабинете, уставившись в монитор, где ряды цифр и графиков расплывались в нечитаемые пятна. Руки не слушались — пальцы замирали над клавиатурой, словно забыв, как печатать. Каждые несколько минут я ловила себя на том, что смотрю в окно, на парковку, взглядом выискивая знакомый силуэт машины.

Тишина в офисе давила на уши. Коллеги заходили, что-то спрашивали, я что-то отвечала, но мой голос казался мне чужим, записанным на старую кассету. Я была здесь лишь физически; ментально я всё еще стояла на том крыльце ресторана, кутаясь в тонкий палантин и вдыхая холодный воздух одиночества.

Ближе к обеду я не выдержала и поехала домой. Мне казалось, что если я окажусь в наших стенах, мне станет легче дышать. Но дом встретил всё той же оглушительной пустотой. Я подошла к окну и замерла.

Во дворе, прямо перед подъездом, стоял знакомый автомобиль. Сердце сделало сумасшедший кульбит, больно ударив в ребра, а затем пустилось вскачь.

«Он приехал. Господи, он вернулся», — пронеслось в голове. Я бросилась к зеркалу, судорожно поправляя волосы, стирая невидимые пылинки с лица. Надежда — эта коварная болезнь — вспыхнула с новой силой. Я уже представляла, как он войдет, как скажет, что всё это был страшный сон, как мы обнимемся и забудем про всё…

Послышался поворот ключа. Дверь открылась, и вошел Юра. Но он не бросился ко мне. Он даже не посмотрел в мою сторону. Он прошел в прихожую, не снимая обуви, — знак того, что задерживаться он не намерен. Его лицо было как маска из гипса: холодное, сосредоточенное, отчужденное.

— Привет, — голос тихий, лишенный всяких красок.

— Привет, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё начинает покрываться инеем.

Юра прошел в спальню. Я, словно привязанная невидимой нитью, пошла за ним следом. Юра достал из шкафа большой синий чемодан — тот самый, с которым мы когда-то летали в отпуск в Италию. Тогда мы смеялись, пытаясь запихнуть в него все сувениры. Прислонившись к дверному косяку, я стала наблюдать, как муж снимает с вешалок свои рубашки. Одну за другой. Белая, голубая, в полоску… Он складывал их аккуратно, методично, словно выполнял важную производственную задачу.

В горле стоял ком величиной с булыжник. Мне хотелось закричать, броситься к нему, вцепиться в эти рубашки и не отдавать.

«Юра, прости меня! Прости за те слова, я не хотела развода, я просто умирала от боли! Останься, мы что-нибудь придумаем, пожалуйста!» — слова жгли губы, они рвались наружу, но проклятая гордость, эта костлявая рука на моей шее, сдавливала горло. Я молчала, боясь, что если открою рот, то из него вырвется только жалкий, раненый скулёж.

Юра перешел к полке с джемперами. Его движения были механическими, однако я видела, как напряжены его плечи. Он чувствовал мой взгляд. Он знал, что я здесь, за его спиной, балансирую на краю пропасти. Закончив, муж закрыл чемодан. Щелчок замков на сумке отозвался эхом в моей пустой груди.

Он направился к выходу, катя чемодан за собой. У самого порога Юра остановился. Рука замерла на ручке, затем он медленно обернулся. Наши глаза встретились. В его взгляде не было злости. Там была мольба. Огромная, невыносимая надежда на то, что я сейчас что-то скажу. Что я остановлю этот абсурд… Он ждал моего первого шага. Всего одного слова. Одной слезы, которая была бы не от злости, а от любви.

А я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Обида на то, что он не пришел на юбилей, на то, что он так легко собирает вещи, на то, что жизнь несправедлива, сковала настоящим льдом. Я просто не шевельнулась. Юра тяжело вздохнул — этот звук был похож на предсмертный хрип их отношений.

— Ключи на тумбочке, — бросил муж, не оборачиваясь.

Вышел в коридор. Дверь закрылась за ним не сразу, будто он дал мне последнюю секунду. А потом раздался звук. Щелчок. Замок закрылся с той стороны. Этот звук не был просто звуком закрывающейся двери. Он прозвучал в тишине дома как выстрел в упор. Выстрел, который окончательно добил всё то хрупкое, что еще оставалось между нами.

Я осталась стоять в пустой спальне, глядя на пустые вешалки в шкафу. В комнате всё еще пахло его парфюмом, но самого Юры больше не было. Наш хрупкий брак перестал существовать. Теперь здесь была только я и оглушительная тишина, в которой всё еще эхом отдавался этот финальный выстрел замка.

* * *

Прошло несколько дней с того самого «выстрела» дверного замка. Наш большой, уютный дом, который мы с Юрой когда-то строили как семейное гнездо, превратился в холодный склеп. В каждой комнате притаились призраки: забытая зарядка на тумбочке, пустая полка в ванной, тишина, которая, казалось, обрела плотность и вес, заполняя собой каждый квадратный метр.

— Вася, я не принимаю отказов! — Лиля ворвалась в гостиную как стихийное бедствие. — Ты зарастаешь мхом в этих стенах. У твоего соседа сегодня открытие суши-кафе, разве ты можешь отказать? Роман так старался. К тому же маленькая Стеша наверняка ждет вашей встречи и очень расстроится, если ты не придёшь.

— Лиль, я не могу… я просто хочу лежать, — прошептала я, еще сильнее кутаясь в растянутый кардиган.

— Вот именно поэтому мы и идем. Стеша — ребенок, она не поймет твоей депрессии.

Через час я уже стояла перед зеркалом, пытаясь замазать синяки под глазами. Лиля буквально силой втиснула меня в узкие джинсы и шелковую блузку. Мы вышли из дома. Вечерний воздух был прохладным, а огни кафе неподалеку манили своим теплым светом.

Суши-кафе Романа оказалось на удивление уютным. Приглушенный свет, минималистичный декор, панорамные окна, в которых отражались вечерние сумерки. В воздухе витал тонкий аромат имбиря и риса. Было шумно и по-домашнему весело.

— Тетя Вася! — звонкий детский крик перекрыл музыку.

Маленький вихрь с кудряшками врезался мне в ноги. Стеша в нарядном платьице с огромным бантом сияла так, будто я была главной гостьей вечера. Она обхватила мои колени, и я почувствовала, как лед внутри меня на мгновение подтаял. Я присела перед ней, поправляя выбившийся локон.

— Привет, Стеша… Какая ты сегодня нарядная. Ты ждала меня? — Очень-очень! Папа сказал, что ты обязательно придешь! — пролепетала она, прижимаясь ко мне.

Над нами вырос Роман. В белой рубашке с засученными рукавами он выглядел здесь абсолютно на своем месте. Но стоило ему взглянуть на меня, как улыбка хозяина заведения сменилась выражением глубокого сочувствия. Он видел всё: и мои дрожащие руки, и фальшивый блеск в глазах.

— Стеша, беги, там няня нашла какие-то особенные палочки для еды, — мягко сказал он дочери. Когда девочка убежала, он повернулся ко мне. — Василина, спасибо, что пришли. Мне неловко, что тогда всё так получилось. Ещё раз извините.

— Всё в порядке, Роман. Поздравляю с открытием, — я попыталась выдавить улыбку, но губы словно онемели.

— Конечно, я не имею права лезть в душу, — тихо произнес он, сделав шаг ближе. — Но если вам когда-нибудь нужно будет выговориться… или просто помолчать рядом с кем-то, кто не будет задавать вопросов — я здесь. Мой дом рядом, и это кафе тоже. Помните об этом.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

* * *

Позже мы с Лилей поехали в торговый центр — ей нужно было что-то купить, а мне просто хотелось спрятаться среди ярких витрин и манекенов, где нет знакомых лиц.

— Смотри, какие крошечные сапожки, — Лиля остановилась у витрины детского магазина. — Вась… я давно хотела тебе сказать.

Я замерла. Внутри всё сжалось в предчувствии чего-то тяжелого.

— Вы с Юрой… вы так зациклились на ЭКО, что сожгли друг друга дотла, — Лиля повернулась ко мне, её глаза за стеклами очков блестели. — Вась, может, вам просто нужно усыновить малыша? Ты же видела, как ты носишься со Стешей. В тебе столько нежности…

У меня потемнело в глазах. Огни торгового центра превратились в размытые пятна. Слова подруги упали на мою открытую рану, как горсть крупной соли. Слёзы мгновенно застлали зрение, я сглотнула, но комок в горле только увеличился.

— Лиля… — голос сорвался на хрип. — Какое усыновление? Ты о чем? Мы разошлись. Мы — как корабли в море, Лиль. И каждый идет на дно в одиночку. Понимаешь? В одиночку!

Я остановилась посреди зала, чувствуя, как меня начинает трясти. Люди проходили мимо, задевая нас плечами, но мир вокруг перестал существовать.

— Тема ребенка сейчас вообще не важна. Она больше не имеет смысла, потому что «нас» больше нет. Наш брак — это пустой дом, в котором больше никто не живет. И никакое усыновление не склеит то, что разлетелось в пыль.

Закрыв лицо руками, я почувствовала, как тушь снова размазывается по щекам. Блеск витрин казался издевкой. В этом идеальном мире с детскими сапожками мне больше не было места…