Глава 10

Ярослава Градова

Дена хватило на целых семь минут. Он подшучивал, но не задавал никаких вопросов, пока тащил меня к своей машине. Молча и сосредоточено заводил автомобиль, выруливал со стоянки. Терпение лопнуло, когда он остановился на первом же светофоре на пути от университета.

— Я смотрю, вливание в новый коллектив произошло стремительно, — хмыкнул брат, похлопывая пальцами по рулю в такт играющей мелодии группы “Starset”. — Даже парнем уже обзавестись успела.

— Скорее, это парень успел обзавестись мной, — скривилась я, испытывая ярое желание опрокинуть на Елизарова еще и помойное ведро. Ну а что? Картофельные очистки, остатки тушеной капусты живописно украсят его безупречную прическу, я бы даже сказала, придадут ей национальный колорит. Еще какая-нибудь стухшая рыба — и образ будет безупречен, идеален и как никогда подходящий местному царьку. А то удумал — девушкой своей объявлять. Нет, на такой дурдом я не подписывалась, мне только разборок с местной жертвой выпрямителя для волос не хватало.

— Нет, я не спорю, парень излишне нахален, — неожиданно согласился со мной брат, заставляя испытать прилив сестринской любви. На мгновенье. Потому что дальше эта зараза добавила. — Но в этом что-то есть, согласись? Девушки таких и любят — настойчивых, волевых, упорных.

— А что, это еще работает? — непритворно удивилась я. — Ну когда дубинкой по голове и потащил к себе в пещеру? Я думала, это осталось в далеком прошлом вместе с мезозоем и ледниковым периодом.

— Ярка-Ярка, — покачал головой Денис. — Какая ж ты все-таки у нас вредная дурочка. Причем не по уровню интеллекта, а по упрямству.

— Не знала, что нынче степень глупости измеряется в упрямстве, — фыркнула я, искренне жалея, что у брата в бардачке нельзя найти скотч, чтобы заткнуть кое-кому рот. Да и вообще там легче найти прошлогодний снег, чем что-то полезное!

— Кто-то слишком рьяно протестует, — мягко улыбнулся братец. — И что нос воротишь? Он тебе вон и цветочки припер, и на полу повалялся ради тебя.

— Между прочим, цветы не от него! — не удержалась и показала язык я. Да, глупо, по-детски, словно я еще малявка, которая недовольна присмотром старшего брата. И хвастаться и рассказывать что-то про Илью не хотелось, но… Еще немного, и с братца станется сосватать меня к Елизарову. А оно мне надо? Я и думать о нем не желаю, что уж говорить о том, чтобы пополнять почетные с конца ряды “зай”.

— Да ну? — удивился брат, сворачивая в переулок. — А ты у нас оказывается сердцеедка. Роковая Эсмеральда. Цветы, значит, от Квазимоды?

— С Квазимодой познакомиться тебя уже угораздило, — пробурчала себе под нос я. Ну и что, что Елизаров не горбун, а красавчик? И вообще, он внутренний Квазимодо! В конце концов, в моей сумасшедшей жизни ничего по правилам не бывает. И вообще, что значит “в моей жизни”? Нечего там всяких царьков привечать. Нафиг-нафиг! Я даже постаралась незаметно сплюнуть через плечо, чтобы откреститься от такого неземного счастья.

— Пакость ты, Ярка, — констатировал Денис, припарковываясь возле подъезда. — И что он только в тебе нашел?

Глупый вопрос. Единственное, что во мне мог найти Елизаров — это полное неприятие его мужских чар. Как же, не поддалась обаянию признанного красавчика, еще и отпор дать умудрилась. Нехорошо. Почти преступно. С точки зрения Елизарова, конечно. Вот он и стремится доказать обратное.

— Ангельский характер? — невинно захлопала ресницами я. Ответа дожидаться не стала. Прихрамывая, сползла с высокого сидения и с силой захлопнула дверь. Будет он мне тут всякие глупости говорить!

На кого конкретно была сердита, сама затруднялась ответить. То ли на Елизарова с его внезапно возникшими собственническими замашками к совершенно посторонней мне, то ли на родного брата, который почему-то ими проникся. То ли на саму себя за то, что вообще размышляю на эту тему. Ну его к черту! Все! Больше ни единой мысли о местном университетском царьке. Не заслужил! Приняв для себя это категорическое решение, я захромала к лестнице, мечтая о серебряных туфельках Элли, которые перенесли бы меня к собственной кровати.

Но увы. Это в сказках все происходит по мановению волшебной палочки или по трем ударам каблуков. В суровой реальности до двери родной квартиры я не дошла, доползла, останавливаясь каждые три ступеньки (да, я считала) и пережидая новую вспышку боли. Проклиная и собственное упрямство, и слишком длинный язык и чертов профессиональный перфекционизм, въевшийся под кожу с потом и кровью от тренировок и репетиций.

Где-то в глубине души прекрасно понимая, что сделала бы так еще и еще. Лишь бы не чувствовать себя слабой, трусливой… Ущербной. Это было хуже хромоты и тянущей боли, намного хуже.

Прислонившись плечом к стене на родной лестничной клетке, я зажмурилась, наслаждаясь приятной прохладой и переводя дух. И только тогда заметила конверт, свернутый в трубочку и засунутый за ручку двери. Самый обычный, простой конверт, размером с альбомный лист, из плотной, чуть желтоватой бумаги. На нем не было ни подписи, ни марок, ни штампа почтового отделения. Это могло быть все что угодно, начиная от чьей-то глупой шутки, заканчивая рекламной акцией магазина канцелярских товаров. Вот только…

Я громко сглотнула, вытерев влажные ладони о джинсы. Сжала пальцы в кулаки, пытаясь унять пробившую тело дрожь. И все же двумя пальцами вытащила этот злосчастный конверт. Аккуратно, медленно, глядя на него как на самую ядовитую в мире змею.

Плотная бумага легко распрямилась, демонстрируя старомодную сургучную печать на краю. Самую обычную, круглую, без инициалов, подписей и хоть каких-то опознавательных знаков. От вида которой у меня самым натуральным образом подкосились колени, и я медленно сползла по стеночке вниз, держа этот злосчастный конверт на вытянутых руках перед собой.

— Не хочу…. - я тихо выдохнула, откинув голову назад и сглатывая горький ком тошноты, подкативший к горлу. В кои-то веки искренне пожелав, чтобы все мои подозрения и опасения оказались внезапной паранойей, обострившейся на почве стресса и травматических воспоминаний. Боже, да я даже согласна на официальную бумажку с диагнозом, лишь бы…

Только бы в этом конверте было не то, о чем я подумала, увидев его. Только бы не оно. Только бы не снова!

Приложившись пару раз затылком об стену, я все же вновь подняла голову, уставившись на анонимное послание. И облизнув внезапно пересохшие губы, сломала все еще дрожащими пальцами печать, открывая его. С тихим шелестом вытаскивая из шершавой на ощупь бумаги один-единственный лист и чудом успевая зажать себе рот до того, как заору.

На листе формата А4, на глянцевой, толстой бумаге была распечатана одна единственная цветная фотография. Потертые, местами порванные пуанты нежного, светло-бежевого цвета, с широкими лентами-завязками лежали на бинтах, пропитанных местами кровью. В окружении мелких осколков и сломанных бритвенных лезвий они смотрелись…

До ужаса прекрасно. Так прекрасно, что у меня сводило желудок от ужаса, а на языке скопилась противная горечь, а сердце громко бухало в груди. Я, как ни старалась, не могла отвести взгляда, прекрасно помня, как одела эти самые пуанты в первый раз. И как снимала их в последний, глотая слезы боли и пытаясь не орать от вида крови, пропитавшей ткань.

“Любовь” коллег по цеху и их “высокая” оценка моих способностей оставили белесые шрамы на стопе и пальцах. И чужая зависть в мире искусства может стоить тебе всего и даже больше.

- “Я храню это чудесное воспоминание… А ты?” — я хрипло втянула воздух сквозь зубы, читая послание, выведенное каллиграфическим почерком внизу фотографии. Затем прочла еще раз и еще. Вспышка злости обожгла изнутри и я, зло скривившись, резким движением разорвала лист бумаги на мелкие кусочки.

Аккуратно сложив их в конверт и смяв его в кулаке в комок так, что острые края больно врезались в кожу. Успев засунуть его в карман джинсов до того, как на лестнице появился чему-то довольно улыбающийся Ден, крутя в руках связку моих ключей.

Рассказывать братцу об этом послании я не собиралась. Как и думать о том, чем вызван этот “привет из прошлого” и что еще ждать.

***

Ее взгляд.

Насмешливый, теплый, мягкий. Он был повсюду, он преследовал его ночами. Он окружал его и это было…

Великолепно.

Длинные пальцы нежно скользили по черно-белым фотографиям, занимавшим все свободное пространство на стене. Разные ракурсы, разные места, разное время года. И всегда одна и та же девушка. Чуть печальная, расстроенная, разозленная, воодушевленная. Такая разная и такая одинаковая, такая близкая и такая далекая.

Смотревшая прямо на него, прямо в объектив его фотоаппарата. И все равно не замечающая очевидного. Не замечающая его. Что ж…

Он это обязательно исправит.

— Моя милая Ярослава, — он ведет пальцем по изгибу пухлых, чуть тронутых робкой улыбкой губ. — Это было так страшно, так грустно терять тебя из виду… Но я сделаю все, слышишь? Все, чтобы этого больше не повторилось. ты же хочешь этого, верно, моя девочка? Хочешь быть всегда у меня на виду…

Невинная. Чистая. Светлая. В балетной пачке, в костюме для репетициях или простеньких джинсах. Хмурясь или смеясь, активно жестикулируя или глядя безразлично перед собой, отбивая ногой ритм музыки в наушниках.

Усмехнувшись, молодой мужчина подошел к столу, усыпанному фотографиями самых разных размеров и форматов. Они веером лежали поверх бумаг и книг. И со всех на него смотрело одно-единственное лицо.

Ее лицо. Лицо Ярославы Градовой. Лицо его маленькой, храброй балерины.