Глава 27

Ярослава Градова

Вечерний город был по-своему прекрасен. Может, все дело в ярких неоновых огнях и мягком свете окон, может в полупустых улочках и звенящей, почти торжественной тишине.

Слабо улыбнувшись, я плотнее запахнула пиджак, пряча озябшие пальцы в рукава. И остановилась у ограды пешеходного моста, нависшего над оживленной центральной улицей. Внизу длинными яркими реками скользили машины, мелькали цветастыми пятнами в бликах уличных фонарей. Мимо меня спешили припозднившиеся прохожие, торопящиеся по своим очень важным делам. А я…

А я стояла у ограды моста, опираясь локтями и грудью на перила. Я смотрела на мелькавшие внизу автомобили и думала, что прелесть вечернего города не в магии огней, не в полупустых улочках, нет. Его особая прелесть в осязаемом ощущении одиночества, в стертых гранях между реальностью и сном.

В особой уязвимости, которую я смогла почувствовать лишь сейчас.

— Какая ирония, — я тихо хмыкнула, сбрасывая очередной звонок от Андрея. Не знаю, где он добыл мой телефон, зачем он звонит. И если уж совсем честно, не хочу знать.

И не хочу, чтобы кто-то из этой паучьей банки видел меня сейчас: без привычной маски, без оков воспитания и выдержки. Для них я всегда была и есть — высокомерная, мнящая себя королевой стерва. И никакие фальшивые улыбочки, лживые причины для встречи и прочее лицемерие этого не изменит.

Задумавшись, я как-то упустила тот момент, когда оказалась тут не одна. Как на талию легли знакомые, обжигающе-горячие ладони, а ухо опалил мягкий шепот:

— Так и знал, что без меня, колючка, ты не сможешь прожить и дня.

Я тихо хохотнула, ни капли не возражая почему-то когда меня прижали крепче, заключая в теплые, уютные объятия. Втянула носом уже знакомый до самых последних ноток запах чужого одеколона и…

Закрыла глаза, откинув голову на плечо парня. Впервые за этот чертов, безумный день чувствуя себя в безопасности. Но все же не удержалась, чуть пихнув его локтем в бок:

— О твоем самомнении, Елизаров, пора слагать легенды.

— Нормальное у меня самомнение, ведьмочка, — фыркнул в ответ этот неугомонный, прижавшись холодным носом к моей щеке. — А вот ты грустишь. Расскажешь, кто тот смертник, что тебя расстроил?

— Почему смертник? — я невольно улыбнулась, переплетая наши пальцы и беззастенчиво грея замерзшие руки.

— Потому что обидевший мою колючку должен познать все прелести жизни в том аду, что я ему устрою. Так кому мне там надо срочно поправить профиль? Ты только скажи.

На пару минут мне отчаянно захотелось это сделать. Обернуться, уткнуться носом в широкую, твердую грудь, обнять Костю за талию, пряча руки под его водолазку и поступить как любая уважающая себя девчонка — нажаловаться. Громко, с выражениями, с подробностями и обязательными театральными всхлипами в особо жалобных моментах. Я ж всегда любила сцену, а сцена любила меня, вот только…

— К черту, — решительно заявила я, все же развернувшись в его руках. Разгладила пальцами ворот расстегнутой джинсовки парня и, стиснула их в ладонях, притягивая его к себе поближе. И выдохнула, в приоткрытые от удивления губы. — К черту их всех…

Поцелуй был мягким. Нежным. Осторожным. Таким же ласковым, как чуткие пальцы, скользящие по спине. Таким же обжигающе-горячим, как и прикосновения этого человека. Острым, томительным и тягучим. От него совсем по-киношному дрожали колени, а сердце гулко бухало в груди. От него выжигало весь кислород в легких, но у меня не было ни сил, ни желание его прерывать.

Наоборот, я прижималась ближе, глотая чужое дыхание. И не замечала, как текут по щекам слезы. Как где-то в глубине души зарождается что-то яркое, что-то новое и такое необходимое. Именно оно стирало жуткое ощущение липкой грязи, после пустого совершенно бессмысленного ужина в компании этих ядовитых гадов и гарпий. Такое робкое, хрупкое и трепетное чувство под названием…

Любовь?

— Колючка, — выдохнул Елизаров, все же разрывая поцелуй и глотая холодный, сентябрьский воздух. Глядя на меня шальным и совершенно невозможным взглядом своих зеленых глаз, улыбаясь так широко и заразительно, что нельзя было не улыбнуться в ответ.

И я улыбалась. Улыбалась впервые за очень много лет. Искренне, несмело, уязвимо. Позволяя обхватить свое лицо ладонями, стирать следы слез со щек. Закрывая глаза и доверяясь, полностью и без остатка, когда Костя наклонился, прижимаясь лбом к моему лбу.

Недовольно морщась от того, что собиралась снова променять его на кучку лицемерных придурков, не видящих ничего дальше своего носа. Дура ты, Градова. Сентиментальная, рефлексирующая не к месту дура. Ну встретилась ты с ними, и что это изменило? Что тебе дал этот гребанный ужин ни о чем, пустой разговор и совершенно неинтересные, пресные пикировки?

— Твоя, — тихо откликнулась я. И вздохнула, все же уткнувшись носом в широкую грудь Елизарова. Потерлась о мягкую, светлую ткань щекой.

Я ведь действительно дура. Та самая наивная дуреха, которой нужно было увидеть. Нужно было осознать, что возврата к старым друзьям, к прошлому больше нет. Что мне плевать на этих расфуфыренных, мнящих себя звездами людей с высокой колокольни. Плевать на их мнение, слова, взгляды и досужие пересуды.

Что у меня нет желания перемывать чужие кости, манерно жевать листву вместо куска мяса и говорить ни о чем. Что я, видимо, выросла из этого высокого общества. И знаете что?

Я совершенно не жалею об этом. Потому что, наверное, нужно хорошо грохнуться со своего пьедестала, чтобы научиться ценить настоящие, искренние отношения и чувства. И слава богу, теперь я знаю, что это такое, и знаю с кем мне по пути.

— Елизаров, я очень тебя попрошу… — подняв голову, я сощурилась, прикусив губу. — Не разочаруй меня, а?

— Помилуй, колючка, — Костя посмотрел на меня тепло и нежно провел пальцами по лицу, убирая прядь волос за ухо. — Даже если захотел бы, не смогу. Ты как заноза, попала в сердце и все. Пропало мое Царское величество, окончательно и бесповоротно!

— Идиот, — рассмеявшись, я снова привстала на цыпочки и оставила на его губах легкий поцелуй. И, не удержавшись, взвизгнула от неожиданности, когда меня подхватили, приподняли и закружили. — Елизаров! Поставь, где взял!

— Ни за что, — выдохнул этот ненормальный, снова меня целуя. Но вопреки собственным же словам, поставил на тротуар. Стянул джинсовку, набросив мне ее на плечи и, переплетя наши пальцы, решительно заявил. — Так, раз у нас сегодня полноценное, самое настоящее, просто всамделишное свидание… То мы идем в самое лучшее место на свете!

— И куда это? — я честно пыталась изобразить недовольство и скептицизм. Но у меня это получалось….

Никак не получалось. Свалившийся с плеч груз, тянущий меня вниз после встречи в “Догме”, словно что-то сломал во мне, заразил бившим из Елизарова нетерпением, азартом и авантюризмом. И я едва ли не подпрыгивала от нетерпения, спеша следом за разогнавшимся парнем.

Который все равно не забывал о моей травме, сознательно подстраиваясь под мой шаг, время от времени кидая на меня внимательные взгляд. А я купалась в этой ненавязчивой заботе, наслаждаясь откровенно и бесстыдно. Я даже ответа на свой вопрос не ожидала, но Костя, остановившись на перекрестке, снова сгреб меня в охапку, прижимая к себе и заговорщицки прошептал на ухо:

— Ну же, ведьма, ты же не думаешь, что я так просто сдам все свои пароли и явки? Пусть это будет сюрприз. Ты же любишь сюрпризы?

— Терпеть не могу, — почти искренне ответила я, тихо засмеявшись. И снова, мимолетно, поцеловала его.

— Ты отвратительно врешь, колючка.

Я в ответ лишь невинно хлопнула глазами. И, наверное, чуть ли не впервые в жизни позволила себе самую непростительную глупость из всех возможных. Я перестала думать, анализировать, сравнивать.

Я просто наслаждалась этим внезапным свиданием, горячими руками, обжигающими сквозь ткань одежды и мягким, теплым взглядом зеленых глаз.

Это был самый лучший день в моей жизни. И я очень надеюсь, что это только начало моей личной белой полосы. Черт с ним, я даже согласна на звание любимой жены Царя, если речь идет о Елизарове. Интересно, все влюбленные девушки не от мира сего, а?