Глава 9 · Волосы, яичница и час на сборы

Я стояла перед башней и думала, что, наверное, схожу с ума.

Ну, или у меня просто выработалась привычка делать глупости рано утром. В цирке я любила репетировать на рассвете, когда манеж пустой, свет мягкий, и кажется, что весь мир принадлежит только тебе. Здесь, во дворце нагов, рассвет оказался другим: липким, влажным, с запахом мокрых камней и цветов, которые пахнут так сильно, что кружится голова.

Мирра, когда я спросила её про башню, побледнела так, что её чешуя стала почти прозрачной. Она стояла у двери, перебирая пальцами край передника, и я видела, как её хвост мелко подрагивает, то ли от страха, то ли от того, что она уже мысленно прощается со мной навсегда.

— Госпожа, туда не ходят, — прошептала она, оглядываясь на дверь, будто ожидала, что сейчас ворвётся стража. — Там живёт старый наг… он странный. Он говорит с ящерицами. И с ветром. Император разрешил ему остаться, но никто…

— Я просто хочу поговорить, — перебила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Не съест же он меня.

Мирра не ответила. Только показала, как идти: мимо фонтана с каменной цаплей, по тропинке, заросшей диким плющом, в самый дальний угол восточного сада. И скользнула обратно в покои, будто за ней гнались.

И вот я здесь.

Башня оказалась не такой уж высокой, может, четыре этажа, не больше. Камни её потемнели от времени, кое-где проросли жёлтые лишайники, а дверь… двери не было. Вместо неё тёмный проём, из которого тянуло пылью, сухими травами и чем-то ещё, что я не могла определить. Какие-то пряные, резкие ноты, от которых щипало в носу. Я чихнула, и эхо заметалось внутри, рассыпаясь на мелкие осколки.

— Ну, — сказала я себе, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечётку где-то под рёбрами. — В цирке я лезла под купол без страховки. Это просто дверь. Ну, или то, что от неё осталось.

Я вошла.

Внутри было темно. Глаза привыкали медленно, и я несколько секунд стояла, как слепой котёнок, шаря руками по стене. Стена оказалась холодной, шершавой, с выступами, которые могли быть то ли декоративной кладкой, то ли чем-то живым. Я старалась об этом не думать. Пальцы нащупали что-то влажное, и я отдёрнула руку, вытерев её о бедро.

— Эй! — позвала я в темноту. Голос прозвучал глухо, будто его проглотили камни. — Есть кто живой?

Тишина. Потом где-то наверху что-то зашуршало, заскреблось, и вдруг — вспышка. Я зажмурилась, выставив руки вперёд в дурацком защитном жесте, но вместо огня или магии, которая должна была меня испепелить, в воздухе замерли маленькие светящиеся шарики. Они дрожали, переливались зеленоватым и голубым, и я разглядела, что это… ящерицы. Маленькие, с огромными глазами и длинными хвостами, они висели под потолком, цепляясь за камни, и смотрели на меня с таким выражением, будто я была самым интересным зрелищем за последние сто лет. Одна из них моргнула — медленно, по-змеиному, — и я невольно отступила на шаг.

— Хорошо, — сказала я им, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тоже рада познакомиться.

Света от ящериц хватало, чтобы разглядеть лестницу — винтовую, узкую, уходящую куда-то вверх. По стенам, на грубых деревянных полках, громоздились свитки, книги, какие-то колбы, приборы, назначение которых я даже не пыталась угадать. В воздухе висела пыль, густая, как кисель, и пахло здесь так, будто смешали лабораторию, старую библиотеку и оранжерею, а потом забыли проветрить лет на двести. Я вдохнула и тут же пожалела — закашлялась, чувствуя, как горло царапает сухая трава и ещё что-то металлическое, горькое.

— Ну, вперёд, — сказала я, вытирая выступившие слёзы, и начала подъём.

Ступени скрипели под ногами, где-то на втором этаже я чуть не наступила на что-то мягкое и скользкое, вовремя отдёрнула ногу и поняла, что это очередная ящерица, только большая, размером с мою ладонь. Она лениво уползла в щель, даже не удостоив меня взглядом, и я выдохнула, чувствуя, как сердце возвращается на место. На третьем этаже полка со свитками накренилась и высыпала мне под ноги целый ворох пергамента. Я чертыхнулась, присела на корточки, собрала, как могла, сунула обратно, надеюсь, в правильном порядке, и двинулась дальше, ощущая, как ладони горят от прикосновения к древней бумаге.

Наверху, на площадке, я увидела старого нага, сидящего в кресле, которое больше походило на ворох подушек, костей и какой-то пёстрой ткани. Его хвост — серый, в тёмных разводах, как кора старого дерева, — лежал на полу, обвивая ножки стола, заваленного бумагами. На нём был халат, засаленный на локтях, в пятнах, которые могли быть чернилами, а могли… чем-то более зловещим. На носу круглые очки, какие носят старые профессора в кино, и в них отражались мои ящерицы, мерцающие зелёным.

Он смотрел на меня.

Я смотрела на него.

— Человек, — сказал он наконец. Голос у него оказался скрипучим, как та лестница, по которой я поднималась, но с какой-то странной теплотой. — Настоящий, — наг отложил перо, снял очки, протёр их тряпкой, надел снова. — А я уж думал, слухи врут.

— Слухи? — переспросила я, чувствуя, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но любопытство уже брало верх над страхом.

— Во дворце только и говорят, что о розововолосом чуде, которое император притащил из бассейна, — усмехнулся он. — Гарем гудит, стража шепчется, даже мои ящерицы, и те стали беспокойнее, — он кивнул на потолок, где светящиеся ящерицы сбились в кучу и явно подслушивали. — Я ждал тебя.

— Ждали? — я насторожилась, делая шаг вперёд, но не слишком близко. Пол под ногами скрипнул, и я замерла.

— Каждое существо, попавшее в чужой мир, ищет дорогу назад. Это не выбор. Это зов. Как дыхание. Как голод, — он произнёс это так, будто цитировал древний трактат, и в его голосе зазвучала почти поэтическая торжественность. — Корни тянутся к земле, рыба к морю, а душа, вырванная из своего мира, будет рваться обратно, пока не истлеет или не найдёт путь, — он помолчал, глядя на меня поверх очков. — Вопрос только в том, как долго ты готова искать.

Я сглотнула. Слова ударили куда-то под рёбра, потому что он описал именно то, что я чувствовала последние дни: ноющая пустота, которая не проходит, сколько ни ешь пирожных, сколько ни смейся с подругами, сколько ни смотри на него…

— Я пришла спросить, — начала я, но он меня перебил, взмахнув рукой так резко, что ящерицы вздрогнули и сбились в плотный клубок.

— Спросить. Да-да. Все приходят спросить. Никто не приходит просто посмотреть на ящериц, — наг тяжело вздохнул, убирая со стола какие-то бумаги, и я заметила, как дрожат его пальцы, то ли от старости, то ли от возбуждения. — Ты хочешь узнать, как вернуться домой. Я прав?

— Да.

Он замолчал. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — не хищным, как у Сайхана, не оценивающим, как у Лэйши, а… научным. Как на лабораторный образец, который попался ему в руки после тысячелетнего ожидания, по спине пробежал холодок.

— Любопытно, — сказал он, и его хвост за спиной медленно качнулся, сметая с пола пыль. — Совсем нет чешуи. Кожа гладкая. Пропорции… необычные. Длинные конечности, короткое туловище. Центр тяжести смещён. И ты двигаешься иначе, чем нагини. Более… порывисто. Меньше плавности. Больше резких углов, — он покрутил перо в пальцах, и я увидела, как чернила капают на стол, оставляя тёмные кляксы. — Я читал древние тексты о людях. Там говорилось, что вы хрупкие, неуклюжие, постоянно падаете. Но ты стоишь уверенно. Для существа без хвоста.

— Я акробатка, — сказала я, чувствуя, как где-то под рёбрами загорается гордость. — Мы тренируем равновесие с детства.

— Акробатка, — повторил он, и в голосе появилось что-то вроде уважения. — Так вот почему ты не разбилась, когда упала в бассейн императора. Или разбилась, но не признаёшься?

— Не разбилась, — буркнула я, чувствуя, что начинаю терять нить разговора. Пальцы нервно теребили край рукава, и я заставила себя опустить руки. — Слушайте, я…

— Я помогу тебе, — сказал он, снова перебивая. — Но не просто так.

Я внутренне напряглась. «Не просто так» в этом мире обычно означало что-то неприятное. Или опасное. Или то, о чём потом будешь жалеть. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как половица прогибается под весом.

— Чего вы хотите? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Получилось не очень, в конце фразы он всё равно дрогнул.

Он снова посмотрел на меня поверх очков. В его глазах — жёлтых, с вертикальными зрачками, горел такой огонь, что мне стало не по себе. Я невольно отступила на полшага, но он даже не заметил, весь ушёл в созерцание.

— Ты человек, — сказал он. — Настоящий. Первый за тысячу лет. У меня есть теории. Много теорий. О вашем строении, о том, как вы переносите магию, почему ваша кровь не совместима с нашей, почему вы живёте так мало… — он замолчал, глотнул воздуха, и я увидела, как его хвост мелко задрожал. — Я хочу изучить образец.

— Образец? — переспросила я. — Вы хотите… взять у меня кровь? Или…

— Волосы, — сказал он быстро, будто боялся, что я убегу. — Только волосы. Совсем немного, — он показал когтем на мизинце, и я заметила, что коготь у него длинный, пожелтевший, с тёмными прожилками. — Вот столько. Для изучения.

Я замерла. Он смотрел на меня с таким энтузиазмом, что я почти поверила: если откажу, он расплачется. Или, что хуже, начнёт уговаривать. Машинально провела рукой по волосам, нащупала прядь, и где-то в голове щёлкнуло: «Он же безумный учёный. Конечно, ему нужны мои волосы. Это логично».

— Волосы, — повторила я. — Вы хотите, чтобы я отдала вам свои волосы. В обмен на информацию.

— В обмен на то, что знаю я, — поправил он. — А знаю я много. Больше, чем любой библиотекарь во дворце. Больше, чем император, — он гордо вскинул подбородок, и его хвост за спиной дёрнулся, сбив со стола какую-то колбу. Та покатилась, зазвенев по дереву, но не разбилась — вовремя подхваченная хвостом. Ир’шан даже не посмотрел в её сторону, только пальцы нервно забарабанили по столу.

Я посмотрела на свои волосы. Розовые. Длинные. Выгоревшие на солнце, с этими вечно торчащими прядями, которые лезут в лицо, когда надо выглядеть серьёзно, и падают на плечи, когда надо быть красивой. Непослушные. Мои.

Часть меня — та, что привыкла торговаться на рынке и выкручиваться из любых передряг, — уже прикидывала: «Волосы отрастут. А информации больше неоткуда взять». Другая, суеверная, тут же встряла: «Волосы — это сила. А вдруг он приворожить захочет? Или, я не знаю, что ещё можно сделать с волосами в этом мире? Куклу скрутит? Потом иголками тыкать будет? Надо было сразу спросить, какие у него методы работы с клиентами».

— А если я откажусь? — спросила я на всякий случай, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулак.

Ир’шан пожал плечами. Его хвост небрежно смахнул со стола горку какой-то пыльцы.

— Тогда я скажу тебе только то, что знает любой стражник у ворот, — он помолчал, и в его голосе появилась усмешка. — Порталов нет. Возвращаться некуда. Привыкай жить без людей вокруг, — он посмотрел на меня поверх очков, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то хитрющее. — Но я вижу, что ты не из тех, кто сдаётся. Да и розовый цвет… редкость даже для человека?

— Крашусь, — буркнула я, но рука уже потянулась к волосам, нервно перебирая пряди. — Нож есть?

Ир’шан просиял. Так, наверное, выглядят дети, которым разрешили залезть в коробку со сладостями — глаза горят, пальцы подрагивают, губы сами собой расползаются в предвкушающую улыбку.

Он быстро зашуршал в складках халата и через секунду протянул мне какой-то странный инструмент — маленький, с узким лезвием, покрытым тусклыми узорами, похожими на морозные разводы на стекле. Лезвие оказалось холодным, почти обжигающим, и когда я поднесла его к виску, меня на секунду накрыло странное, давящее ощущение.

— Не бойся, — сказал Ир’шан, и его хвост одобрительно качнулся. — Мне много не нужно.

— Я и не боюсь, — соврала я, стиснула зубы и отрезала небольшую прядь.

Волосы упали на ладонь — лёгкие, шелковистые, неестественно розовые в призрачном свете ящериц. Ир’шан взял их с таким благоговением, будто я отдала ему не волосы, а ключ от сокровищницы. Он поднёс прядь к свету, повертел и так и эдак, что-то бормоча себе под нос про «пигментацию» и «аномальную структуру». Кончик его хвоста при этом выписывал в воздухе замысловатые круги.

— Необычно, — прошептал он, и в его голосе прозвучало такое искреннее восхищение, что я почти почувствовала себя ценным экспонатом. — Очень необычно. Искусственный пигмент? Или… — он вдруг замолчал, словно боясь выдать государственную тайну, быстро сунул прядь в маленькую стеклянную колбу, которую извлёк из недр халата, и плотно закрыл крышкой. — Хорошо. Хорошо. Теперь слушай.

Я выдохнула — шумно, с присвистом. На месте отрезанной пряди кожа чуть пощипывала, и я машинально коснулась пальцами неровного края.

«Ну, — мысленно взмолилась я всем богам, которых знала и не знала, включая, на всякий случай, Деда Мороза и Золотую Рыбку, — Лишь бы он просто любовался ими по ночам при свете ящериц. А не пытался сделать, ну не знаю… Волосы — это не кровь вроде как… Короче, не сильна я в магии…»

— То, что ты ищешь…— голос Ир’шана грянул как глухой удар старой книги о столешницу, разом сметая все мои молитвы и сомнения, — Не хранится в императорской библиотеке.

Я вздрогнула, выныривая из своей паники, и увидела, что он уже по-хозяйски уселся в кресле, подоткнув под спину пёстрые подушки.

— Там только легенды. Мифы. Сказки для нагят, — закончил он, и кончик его хвоста нетерпеливо стукнул по полу:тук.

— А настоящая правда? — выдохнула я, забывая про волосы, и про проклятия, и про всех богов.

Ир’шан снял очки, неторопливо протёр их тряпкой, которая откуда-то возникла в его руке. Без очков он выглядел старше и почему-то мудрее.

— Настоящая правда, — сказал он, и в его голосе зазвенела металлическая нотка. — В другом месте. Далеко на севере. В Запретных землях.

— Запретных землях? — переспросила я, и где-то под рёбрами зашевелился холодок, тот самый, который всегда появляется перед прыжком в неизвестность, когда не видно ни страховки, ни ловящих рук.

— Туда даже император не суётся, — кивнул Ир’шан, и его хвост глухо ударил по полу, словно подчёркивая весомость сказанного. — Там магия сходит с ума. Там твари, о которых мы забыли тысячу лет. Но там… — он помолчал, и тишина в комнате стала такой плотной, что я слышала, как шевелятся ящерицы под потолком, — Там живёт один изгнанный маг. Великий учёный. Гениальный безумец. Его изгнали за то, что он слишком глубоко копал. Вскрывал ткани реальности. Играл с порталами, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Если кто-то и знает, как вернуть тебя домой, то только он.

— А… как его зовут? И как его найти? — слова вылетали у меня быстрее, чем я успевала их обдумывать.

Ир’шан помедлил. Его хвост замер, превратившись в каменную статую.

— Имя его под запретом, — сказал он, и в голосе появилась какая-то странная, горькая нотка, словно он вспоминал что-то очень личное и очень болезненное. — С тех пор как император, тогда ещё молодой, горячий, изгнал его, имя это не произносят вслух. Но если ты доберёшься до северных пределов, до границы с Запретными землями… там тебе подскажут. Торговцы. Охотники за редкостями. Те, кто не боится.

— Император изгнал его? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то ёкает, не то сердце, не то желудок, который вдруг захотел выпрыгнуть наружу. — Сайхан?

— Ты называешь императора по имени? — Ир’шан приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с одобрением. — Дерзкая. Что ж, тем лучше. Запомни, человек: император знает об этом маге всё. Если он решит тебе помочь, может, у тебя будет шанс. А если нет…

Он не закончил. И не нужно было. Я и так всё поняла. Если нет — значит, я здесь одна. Как и всегда.

— А он… поможет? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Изгнанный маг. Просто так?

Ир’шан усмехнулся. Усмешка вышла невесёлая, такая, от которой хочется не смеяться, а закутаться в плед и спрятаться от всего мира.

— Просто так? — переспросил он. — В этом мире ничего не даётся просто так. Ты только что отдала мне прядь волос, человек. А он… у него свои демоны. Свои игры. Он может потребовать что-то, чего ты не захочешь отдавать. Может вообще отказаться. Может… — он замолчал, и в тишине стало слышно, как бьётся моё сердце. — Может быть опасен.

— А есть другой путь? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Можно сидеть во дворце и ждать, пока император найдёт время заняться твоими проблемами, — он пожал плечами, и халат на его плечах зашевелился, как живой. — Может, через год. Может, через десять. Может, никогда.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, и я уже хотела спросить про Запретные земли, но он вдруг добавил, и голос его стал тише, почти шёпотом, так что я невольно наклонилась вперёд, боясь пропустить хоть слово:

— А можно… искать другой путь… — он поправил очки, придвинув их ближе к глазам, будто хотел рассмотреть меня получше, до самой сути, до косточек. — Во дворце всегда находятся те, кто предлагает быстрые решения…

Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то сжалось, туго, болезненно, как резиновый жгут. Перед глазами на секунду мелькнуло лицо Тайры — тихое, виноватое, с этими вечно опущенными ресницами, когда она шептала: «Я знаю одного человека… Он разбирается в древних текстах лучше любого библиотекаря». Её заманчивое предложение прийти на помощь. Тогда оно казалось спасением. А теперь…

— Вы думаете, во дворце есть такие? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень, в конце фразы он всё равно дрогнул.

— Во дворце есть разные. Те, кто стоят у трона, часто имеют свои игры, — он наклонился ближе, и я почувствовала запах пыли, сухих трав и чего-то кисловатого, напоминающего уксус. — Если кто-то предложит тебе лёгкий путь… приглядись, чего он хочет на самом деле. И спроси себя: почему он помогает тебе, или может быть себе?

Он откинулся в кресле, и его хвост снова обвил ножки стола.

— Так что, человек, выбор за тобой. Ждать императора. Или идти на север, к изгнанному магу. Или слушать тех, кто шепчет о лёгких путях. Только помни: в этом мире ничего не даётся просто так.

Я стояла, чувствуя, как слова оседают под рёбрами, смешиваясь с тем, что я уже знала, а голова тем временем шла кругом. Ир’шан нарисовал три дороги: ждать императора, идти на север, слушать тех, кто шепчет о лёгких путях. Только вот… выбора-то нет. Император молчит. На север я одна не доберусь. А лёгкие пути… Я вздохнула, прекрасно понимая, чтолёгкого пути не бывает. Никогда. Особенно в мире змей.

— Спасибо, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, будто из колодца. — Я… подумаю.

Ир’шан кивнул и отвернулся к своим свиткам, давая понять, что разговор окончен. Я уже повернулась к лестнице, когда его голос остановил меня — тихий, почти невесомый, но такой, от которого мурашки побежали по рукам:

— Человек.

Я обернулась.

Он смотрел на меня, и в его глазах светилось что-то, чего я не умела читать. Может, грусть. Может, тоска по чему-то, чего у него никогда не было. Может, то, что наги называют мудростью, а люди просто болью, которая накопилась за тысячи лет одиночества.

— Ты знаешь, что по легендам, только у людей есть душа? — спросил он тихо.

Я замерла. Даже дышать перестала.

— Наги… — он провёл когтем по столу, оставляя тонкую, едва заметную царапину, — У нас есть разум. Есть страсть. Есть гордость. Но души… — он покачал головой, — Говорят, мы просто не умеем её чувствовать. Или её нет. Потому что мы не знаем, что такое семья. Не знаем, что такое любить так, как вы. Привязанности для нас — уязвимость. Слабость, которой не место у правящей элиты.

Он помолчал, глядя куда-то сквозь меня, в стену, в тысячу лет позади, в ту самую вечность, где, наверное, и растворились все его надежды.

— А ты… у тебя душа есть. Я вижу. Она в тебе горит, как тот огонь, который ты носишь в груди, — в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Не позволяй никому потушить его. И слушай своё сердце. Оно у тебя горячее. Оно знает то, что мы, наги, никогда не поймём.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Слова отозвались где-то глубоко, в том самом месте, где последние дни разрывался узел между «хочу домой» и «хочу остаться». Там было больно, горячо и страшно, так, наверное, чувствует себя канат под ногами, когда ты идёшь по нему без страховки, а внизу — только бездна.

— Спасибо, — выдохнула я, и этот выдох вышел вместе с комом, который стоял в горле. — Я… запомню.

Он кивнул и снова взялся за перо — сухой, скрюченный, но какой-то удивительно сосредоточенный, будто только что не говорил о самом сокровенном, а просто рассказал рецепт яичницы. Наги, они такие.

Я спустилась по лестнице, стараясь не наступать на ящериц, те разбегались из-под ног с тихим шипением, сверкая чешуёй, и вышла наружу. Утреннее солнце ударило в глаза ослепительным золотым лучом, и я зажмурилась, чувствуя, как ветер трогает волосы там, где они стали чуть короче. Тёплый, влажный, пахнущий цветами и мокрой землёй. Такой живой. Такой настоящий.

«Ждать императора, — думала я, вдыхая полной грудью, пока солнечные зайчики пляшут на закрытых веках. — Или идти на север. Или…»

Вот император, кстати. Молчит. Вообще молчит.Как партизан на допросе. А если и раскроет рот, то такими загадками, что проще самой портал открыть, чем его дождаться. «Ищи. Потом посмотрим. Ты не готова». Сказал бы уже прямо: хочет помочь или просто коллекционирует розоволосых диковинок?

На север я одна не доберусь. Даже если найду этого безумного мага, что я ему скажу? «Здравствуйте, я из другого мира, откройте портал, пожалуйста»? Он меня либо за сумасшедшую примет, либо в свою коллекцию заберёт. У них, у нагов, это, похоже, национальный вид спорта — коллекционировать всё необычное.

А лёгкие пути…

Перед глазами снова мелькнуло лицо Тайры. Её испуганный шёпот в тот вечер, когда она говорила про своего тайного покровителя. Как она оглядывалась на двери. Как её хвост мелко подрагивал.

«Слишком удобные совпадения»,— подумала я и помотала головой, отгоняя картинку. Но осадок остался — липкий, как тот запах из башни.

К фонтану я вышла уже на автомате. Ноги сами принесли — спасибо им, хоть не завели в какой-нибудь ров с крокодилами. Каменная цапля застыла в той же позе, что и утром, вытянув шею и глядя в небо, будто там, в облаках, зарыта великая тайна. Вода журчала, переливаясь на солнце, и от этого звука внутри потихоньку отпускало. Я села на край, опустила руки в прохладу — камень под ладонями оказался гладким, нагретым за утро, а вода обожгла пальцы ледяными искрами. Пальцы сами зашевелились, пуская круги, и я смотрела, как круги расходятся, сталкиваются, исчезают.

— А если бы я не упала тогда в бассейн? — спросила я себя шёпотом. — Если бы Серёжа поймал меня, как всегда?

Я сидела бы сейчас в цирке, пила чай с мамой, спорила с папой о политике. А здесь… здесь я отрезала свои волосы безумному нагу и молилась всем богам, чтобы он не сделал из них куклу вуду. Или, не знаю, приворотное зелье. Всякое бывает, когда ты единственный человек на тысячу змей.

Я плеснула водой в лицо. Холодно. Хорошо. Капли потекли по щекам, за шиворот, и я вздрогнула всем телом, чувствуя, как по позвоночнику пробежала колючая дорожка.

Закрыла глаза. Внутри ещё пульсировала башня: запах пыли, свет ящериц, скрип пера. И его слова: «У тебя душа есть. Она горит».

— Ир’шан напугал тебя? — раздалось прямо над ухом.

Его голос. Конечно, его. Кого ещё?

Я вздрогнула так, что чуть не свалилась в фонтан. Сердце подскочило к горлу и забилось где-то в районе миндалин. Повернулась — Сайхан стоял в двух шагах, но я готова поклясться: секунду назад его там не было. Просто материализовался из воздуха. Или из тени. Или из моей паранойи, которая с каждым днём во дворце нагов становилась всё толще и наглее.

— Ты за мной следишь? — выпалила я, чувствуя, как щёки заливает краска, а ладони становятся мокрыми. — Или у тебя привычка подкрадываться к людям, пока они думают?

Сайхан не ответил, просто скользнул ближе — я даже не заметила движения, просто вдруг оказалось, что между нами уже не два шага, а один. Хвост его плавно изогнулся, описывая полукруг за моей спиной, будто невзначай отрезая путь к отступлению. Воздух качнулся, запахло сандалом и почему-то мятой.

— Привычка появляться там, где интересно, — он провёл пальцем по собственной чешуе на запястье, задумчиво, будто проверяя, на месте ли она. — А где ты, там всегда интересно.

Я промолчала. Потому что не поняла: это комплимент? Или он считает меня дворцовой клоунессой, которая его развлекает? И то и другое звучало одинаково… по-змеиному.

Он опустился на край фонтана. Нет, не сел — стек. Сложился, как складной нож, и вот он уже рядом, так близко, что я слышу, как тихо шуршит его чешуя при каждом микродвижении. Хвост, не переставая, описывал вокруг меня плавные круги, медленно, почти незаметно, но я чувствовала это кожей. Как будто меня гладили невидимой рукой. Или сканировали.

Я смотрела на него. На эти глаза с вертикальными зрачками, на скулы, которые казались выточенными из камня, на губы, растянутые в вечной полуулыбке. Красивый. Опасный. И совершенно непонятный. Как удав, который замер перед броском. Я даже заметила, как на его шее бьётся жилка — или мне показалось?

Мысли, как это бывает, когда я нервничаю, стали разбегаться. Спросить про мага? Про портал? Про то, отпустит ли он меня вообще? Ещё вчера я мечтала, как будто дубасить его свитком по голове за обман, а теперь не знаю, с чего начать… Я закусила губу и уставилась на его хвост, который продолжал свой бесконечный танец.

— Он сказал, что есть маг в Запретных землях, — наконец выдохнула я, старательно игнорируя хвост, который уже почти касался моей лодыжки. Голос прозвучал хрипловато, то ли от волнения, то ли оттого, что я забыла дышать. — Ты знаешь о нём?

— Ир’шан любит страшные сказки, — ответил он. — Запретные земли. Безумные маги. Твари, о которых забыли. Хороший сюжет для вечерней беседы.

— Но это правда? — пальцы непроизвольно вцепились в край платья. — Такой маг существует?

Сайхан помолчал. Потянулся, сорвал травинку, начал вертеть в пальцах. Я следила за этим движением, как загипнотизированная.

— Существует много вещей, — сказал он наконец, и травинка переломилась. — Вопрос в том, стоит ли за ними идти.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю так, как привык, — он повернул голову, и его зрачки сузились на солнце, превратившись в две чёрные щёлочки. — Ты хочешь прямых ответов, Мия. Но в моём мире прямой ответ часто равен смерти.

— Ты боишься, что я умру, если узнаю правду?

Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

— Я боюсь, что ты сделаешь глупость.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который я могу тебе дать сейчас, — он перестал вертеть травинку, сжал ее в кулаке. — Тот маг… он не принимает гостей. А тех, кто приходит, он не отпускает. По крайней мере, в том виде, в котором они приходили. Ир’шану нравится драматизировать. Но в одном он прав: туда даже я не суюсь.

— Потому что опасно?

— Потому что бессмысленно, — Сайхан посмотрел на воду. Вода журчала, переливаясь на солнце, и в её отражении его лицо казалось чужим, вырезанным из старой кости. — Некоторые двери лучше не открывать. Даже если за ними ключ от твоего дома.

— Но я хочу домой! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь.

Внутри всё сжалось в тугой комок, и я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — дурацкие, беспомощные. «Нет, только не плакать. Только не при нём», — приказала я себе, но видимо, нервы за эти дни напрели окончательно. Я заморгала, прогоняя их, но одна предательская слезинка всё-таки скатилась по щеке.

Хвост, который до этого ласково касался лодыжки, скользнул выше, обвил талию — плотно, но не больно. И потянул. Я оказалась вплотную к нему, грудью почти касаясь его плеча. Я даже почувствовала, как под тканью его рубашки перекатываются мышцы.

А потом его руки легли на моё лицо — обе. Горячие, сухие пальцы обхватили щёки, приподняли голову, заставляя смотреть прямо в его глаза.

Он стёр солёную дорожку с моей щеки большим пальцем. Подушечка его пальца скользнула по моей коже — мягко, почти невесомо, будто он боялся оставить след. Я почувствовала каждую завитушку его отпечатка, каждую микроцарапинку на сухой, горячей коже. Внутри всё оборвалось. Дыхание стало прерывистым, грудная клетка ходила ходуном, будто я только что пробежала стометровку. Или прыгнула с вышки без воды. Или просто прыгнула. К нему. Опять.

А затем тот же палец переместился на мои губы. Он провёл по ним — медленно, едва касаясь, от уголка к уголку. Медленнее, чем следовало. С нажимом, от которого по телу прошла волна жара, растекаясь от губ куда-то вниз. Я не выдержала. Губы чуть приоткрылись сами собой — рефлекторно, безотчётно, приглашая, маня.

Мысль о доме, о маме, о Серёже — всё это вдруг отодвинулось куда-то далеко, на второй план. Так всегда, когда он рядом. Будто ничего другого не существует. Только его пальцы на моих губах. Только его дыхание. Только этот бесконечный момент между «сейчас» и «уже».

Его зрачки расширились так, что радужка почти исчезла, остались только две чёрные бездны, в которых я видела своё отражение — растрёпанную, с мокрыми щеками, но почему-то красивую. На секунду он замер, глядя на мои губы, и мне показалось, что он перестал дышать? Или я перестала? Воздух между нами стал тягучим, как раскалённый мёд, и я чувствовала, как он обволакивает нас обоих, не давая пошевелиться.

Он наклонился ещё ближе — я чувствовала его дыхание на своих губах, горьковатое, с запахом трав и власти. Мои ресницы дрогнули, глаза закрылись сами собой. Сердце колотилось где-то в горле, и я отчётливо слышала каждый удар. По коже побежали мурашки, а где-то внизу живота вспыхнуло и заныло так сильно, что я чуть не застонала. Пальцы на ногах непроизвольно поджались, и я вся превратилась в одну сплошную оголённую струну.

«Дура, — шепнул внутренний голос, — Беги». Но ноги не слушались. И руки не слушались. И губы, проклятье, губы тянулись к нему сами.

— Если ты уйдёшь домой… — его голос прозвучал хрипло, почти сдавленно, и я почувствовала вибрацию его слов на своей коже, где-то на грани поцелуя. — Я останусь здесь. Один.

Он чуть отстранился, и я увидела его лицо в двух сантиметрах от своего. Хвост сжался чуть сильнее, прижимая меня к нему, а руки на лице наоборот погладили — большими пальцами по скулам, едва-едва, вызывая новый прилив жара.

— А я, знаешь, не любитель одиночества, — он склонил голову, и его губы оказались в миллиметре от моих. — По крайней мере, теперь.

Он не договорил. Потому что в следующую секунду его губы накрыли мои.

Не нежно. Не спрашивая. Хвост сжался на талии, притягивая меня вплотную, так, что я грудью ощутила твёрдость его тела, каждую мышцу под тканью рубашки.

Его губы оказались горячими. Сухими. И такими требовательными, что у меня перехватило дыхание. Он целовал так, будто хотел выпить меня всю — медленно, глубоко, с каким-то отчаянным голодом. Язык скользнул по моей нижней губе, заставляя приоткрыться, и я послушалась. Потому что хотела того же. Потому что всё внутри давно кричало «да».

Мои руки сами поднялись к его груди, вцепились в ткань, сжали. Пальцы нащупали пуговицы, и я вдруг вспомнила, как он расстёгивал свою рубашку тогда, в саду, чтобы накинуть на меня. Сейчас я хотела расстегнуть их сама. Где-то на грани сознания я услышала свой тихий стон — или это он? Хвост тем временем гладил меня по пояснице, спускался ниже, к бедру, поднимался обратно, и от каждого его движения по коже шли мурашки.

Он целовал. Я отвечала. Воздух между нами исчез, превратившись в один сплошной жар. Голова шла кругом, и я уже не понимала, где я, кто я, и есть ли вокруг хоть что-то, кроме его губ, его рук, его хвоста.

А потом он чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтобы я могла вдохнуть. Но не отстранился. Его лоб всё ещё касался моего, губы — моих губ, и я чувствовала его дыхание, рваное, горячее.

— Двух поцелуев мало, чтобы я захотела остаться, — выдохнула я прямо в его губы, и голос мой прозвучал хрипло, с вызовом.— Я, знаешь ли, циркачка. Меня дешёвыми фокусами не купишь.

Он усмехнулся. Я почувствовала эту усмешку — вибрацией на своих губах.

— А кто сказал, что я буду использовать дешёвые фокусы? — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Я готов сделать всё, чтобы ты захотела остаться.

Он снова поцеловал меня. Но теперь — медленнее. Сначала уголок моих губ — нежно, едва касаясь. Потом щеку — туда, где ещё не высохла солёная дорожка от слезы. Я почувствовала, как его губы скользят по моей коже, и внутри всё оборвалось.

«Мы в саду, — мелькнуло в голове сквозь туман. — Вокруг вода шумит. Птицы поют. Какая-то цапля каменная стоит и пялится на нас. А я стою посреди этого парка с императором, который… который целует меня. Это всё не правильно. Абсолютно не правильно… Но так хорошо, — добавила другая часть меня, та, что устала быть умной. — Так чертовски хорошо».

— Но начнём с малого, — голос Сайхана прозвучал у самого уха, и я почувствовала, как его губы касаются мочки, как он говорит, почти не отрываясь от моей кожи.

— С чего же?

— Ты не видела этот мир, — сказал он, и в голосе зазвучала та самая ленивая, собственническая нотка. — Совсем. А так отчаянно рвёшься обратно…

Его губы спустились ниже — к шее. К тому месту, где бешено бился пульс. Он задержался там, целуя, покусывая, дыша горячо и прерывисто. Каждый укус отдавался где-то в груди, в животе, между ног — обжигающей, тягучей волной.

— И что ты предлагаешь? — выдохнула я.

— Для начала пойдем в город.

Его пальцы — те самые, что только что гладили моё лицо — нашли край платья на плече и чуть приспустили ткань. Я почувствовала прохладу на открывшейся коже, а следом — жар его губ, которые поцеловали меня в плечо. Нежно. Медленно.

— Я сделаю так, чтобы ты не захотела возвращаться… — его голос вибрировал на моей коже. — … только позволь мне…

Я чувствовала, что схожу с ума. Его голос становился частью его губ, а его губы частью его голоса. Я тонула в этой круговерти и не хотела всплывать. Вода шумела, птицы пели, а я стояла, вцепившись в его плечи, и боялась, что если отпущу — упаду. Не на землю. В себя. В ту самую пропасть, которую так старательно обходила.

«Змей, — мелькнуло в голове. — Наглый, самоуверенный змей. Он знает, что делает. Смотрит на меня как удав на кролика, и я… я ведусь. Как загипнотизированная».

Но почему-то это осознание не отрезвляло. Наоборот — от него становилось только жарче. Потому что он не притворялся. Он не строил из себя безопасного — не умел, да и не хотел. Он просто брал — своё, нагло, уверенно, по праву.

Иначе как объяснить, что с ним хочется забыть обо всём? О доме, о маме, о Серёже, обо всём, что ещё вчера казалось важнее дыхания? И самое страшное я понимаю: он играет. С гаремом за спиной, с сотнями наложниц, а рассказывает про одиночество. И я это вижу. И всё равно таю. Как снег под весенним солнцем. И не хочу останавливаться.

Но где-то на задворках сознания, там, где живёт цирковая привычка не вырубаться до конца даже в полёте, мелькнуло: «Стоп. Таять — это красиво. Но приземляться надо на ноги. Пусть ведёт. Город — это шанс. Я посмотрю, запомню, где выходы. Если решусь идти к магу — одной — эти знания станут золотом. »

Я провела языком по пересохшим губам и посмотрела ему в глаза — снизу вверх, потому что он всё ещё держал меня, и я всё ещё не отпускала его плечи.

— Хорошо, — выдохнула я. — Пойдём в город. Но ответь на один вопрос.

Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Сердце колотилось где-то под рёбрами, и я на секунду отвела взгляд — туда, где вода в фонтане переливалась на солнце. Потом снова посмотрела на него. Он не торопил. Только одна бровь вопросительно приподнялась — мол, я слушаю.

— Ты специально дал мне тот фальшивый свиток? Тот, где вместо портала — рецепт яичницы? Чтобы я думала, что портала нет? И смирилась?

Сайхан моргнул. Медленно, почти лениво, как сытый змей, которому показали что-то забавное. Уголок его губ пополз вверх, и в этом движении не было ни злости, ни раздражения, только чистое, незамутнённое удовольствие. Солнце скользнуло по его скуле, высветив золотистую чешую у виска.

— Яичница? — переспросил он, пробуя слово на вкус.— В императорской библиотеке? — он тихо рассмеялся, и этот смех прошёл по моей коже мелкими мурашками.— Какая прелесть. Ты всерьёз решила, что я пытаюсь удержать тебя… завтраком?

— Тайра перевела…

— Ах, Тайра, — он выдохнул её имя, и в этом выдохе мне послышалось что-то среднее между уважением к хорошему игроку и предвкушением того, как он этого игрока переиграет. — Наложница, которая двадцать лет была тише воды, ниже травы… и вдруг специалист по древним языкам. Удобно, не находишь?

Хвост, до этого уютно лежавший на моей талии, начал медленно, дюйм за дюймом, соскальзывать вниз. Он не убрал его резко, он отпускал меня так, чтобы я каждой клеткой почувствовала потерю тепла. Как будто говорил: «Видишь, что бывает, когда ты веришь не мне? Я могу быть ближе. Или дальше. Выбирай».

Я шагнула следом — чисто рефлекторно, тело само рванулось за уходящим теплом, — и тут же замерла, поймав его взгляд. Он смотрел на меня с лёгкой, почти нежной насмешкой: попалась. В зрачках плясали золотые искры или это солнце дробилось в вертикальных щелях?

— Ты думаешь, она меня обманывает? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Я думаю, — он склонил голову к плечу, разглядывая меня, как шахматную фигуру, которую ещё не решил, куда двигать. Тень от его ресниц упала на скулы, сделав лицо ещё более хищным. — Что ты слишком быстро доверяешь тем, кто шепчет тебе приятное. Особенно когда эти «приятные» совпадают с тем, что ты отчаянно хочешь услышать, — он сделал паузу, и кончик его хвоста качнулся из стороны в сторону, словно отсчитывая ритм. — А я, знаешь ли, предпочитаю, чтобы ты доверяла мне. Хотя бы потому, что… — он замолчал, будто подбирая слова, но я видела в его глазах, что никаких сомнений там нет, только предвкушение, — … из всех, кто тебя здесь окружает, только мне ничего от тебя не нужно. Удивительно, правда?

Сайхан улыбнулся — легко, почти нежно, — и в этой улыбке мне почудилось: «Ведь всё, что у тебя есть, — моё. И ты тоже моя». А потом воздух между нами сгустился — он качнулся вперёд,тем самым текучим движением, от которого воздух становится гуще. Пространство между нами сжалось, наэлектризовалось, запахло нагретой кожей и чем-то пряным, диким. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего.

Пальцы легли на мой подбородок и чуть приподняли лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза. Не больно. Но так, что не вырвешься. Да я и не пыталась. Мир сузился до этой точки касания, до жара его пальцев и холода, оставленного хвостом.

— Принеси свиток, — произнёс он почти шёпотом, и я почувствовала его дыхание на своих губах. — Я сам посмотрю. Если там яичница — значит, кто-то очень хотел, чтобы ты нашла именно её. И мы вместе подумаем, кому это выгодно. А если там что-то другое… — его глаза блеснули, и в глубине зрачков мелькнуло что-то тёмное, азартное, — … узнаем вместе.

Я смотрела на него, пытаясь найти подвох. Но он был абсолютно, непроницаемо собой: опасный, красивый, играющий в игру, правил которой я до сих пор не знала.

— Хорошо, — сказала я. — Принесу.

Он кивнул. И прежде чем отстраниться, провёл большим пальцем по моей щеке. Медленно, от скулы к уголку губ.

— У тебя час, — сказал Сайхан уже другим тоном: светским, почти официальным, но с ленивой искоркой в глубине. — У ворот. Я покажу тебе город. А ты покажешь мне свиток. Честный обмен.

Он развернулся и двинулся прочь. Хвост скользил по траве, оставляя извилистый след. Тонкая ткань рубашки облепила спину, и я видела, как под ней перекатываются мышцы — плавно, лениво, по-змеиному. В каждом его движении читалось: я знаю, что ты смотришь. И я знаю, что ты придёшь.

И я приду. Но на своих условиях. Я набрала побольше воздуха, чувствуя, как горло дерёт от невысказанного, и крикнула ему в спину:

— Ты же понимаешь, что я не смирюсь?

Он не остановился. Только бросил через плечо и я готова поклясться, что услышала в его голосе улыбку:

— Ты же понимаешь, что я не отпущу?

И скрылся за поворотом. Только травинки ещё качались там, где прошумел его хвост, да воздух медленно остывал, теряя его запах.

Я стояла, смотрела на опустевшую дорожку и чувствовала, как внутри что-то остывает. Не сердце — иллюзии. Они осыпались, как лепестки с отцветшего пиона — тихо, неумолимо, безвозвратно. Он только что сказал прямо: не отпустит. Не поможет, не подскажет, не даст уйти. Значит, первая дорога, та, где я жду, что император передумает, акрылась. С грохотом.

Осталось две. Запретные земли на севере и безумный маг, к которому даже он не суётся. Или тайный покровитель Тайры, обещающий лёгкий путь. Обе ведут в неизвестность. Обе требуют, чтобы я доверяла кому-то, кроме себя.

Но больше всего меня бесило другое. Даже сейчас, зная, что он не отпустит, я всё равно собиралась прийти к воротам. Потому что свиток. Потому что город. Потому что… запах его кожи до сих пор стоял у меня в носу, а на щеке горел след от пальца. И это бесило больше всего.

Я встряхнула головой, сбрасывая наваждение, и развернулась к дворцу. Ветер дунул в спину, пахнущий мокрым камнем и цветами, и я почти побежала по дорожке, чувствуя, как под сандалиями хрустит мелкий гравий.

Дворец встретил меня прохладой и полумраком. Я неслась по коридорам, не разбирая дороги, мимо стражников, мимо служанок, прижимавшихся к стенам, мимо знакомых поворотов и развилок. В висках стучало: «Час, час, час». Только у двери в покои я заставила себя остановиться, перевести дух. Воздух в коридоре был спёртым, пах пылью и нагретым камнем, и каждый вдох царапал горло.

«Час, — напомнила я себе, распахивая створку. — У меня целый час. Нечего нестись сломя голову».

В комнате было тихо и пусто. Солнце лилось сквозь витражное окно, разбрасывая по полу цветные пятна — рубиновые, изумрудные, золотые, — и в этих пятнах танцевали пылинки, медленно, как снег в безветренный день. Мирры не было видно. Я не стала её звать.

Прошла к гардеробной, распахнула створки и замерла, разглядывая ряды платьев. Прогулка по городу нагов — это событие. Настоящее. Первое за всё время, что я здесь. Я понятия не имела, как выглядит их столица, какие там улицы, лавки, храмы. Я хотела выглядеть красиво. Для себя. Для города. Ну и, конечно же, для него.

«Ох, Мия, — одёрнула я себя, снимая с вешалки тёмно-синее платье с серебряной вышивкой по рукавам. — Он император. У него гарем из сотен красавиц. Думаешь, его впечатлит твой наряд?»

Но платье всё равно надела. Ткань легла прохладно и мягко, обняла плечи, заструилась к полу. Я покрутилась перед зеркалом, поправила складки — серебряная нить вспыхивала при каждом движении, как чешуя на солнце. Хорошо. Строго, но не скучно. Серьёзно, но с искрой.

Потом села к туалетному столику и взялась за гребень. Волосы после беготни растрепались, розовые пряди торчали в разные стороны, и я принялась их усмирять — медленно, тщательно, собирая в низкий узел на затылке. Зубья гребня царапали кожу головы, приятно, почти до мурашек. Пальцы работали сами, по памяти, как перед выходом на манеж. Циркачки умеют приводить себя в порядок за минуты, но сейчас я не торопилась. Каждое движение гребня успокаивало. Из зеркала на меня смотрела почти незнакомка — с горящими щеками, с припухшими от поцелуя губами, но с твёрдым, почти дерзким взглядом.

«Вот так, — сказала я своему отражению. — И никаких дрожащих коленок».

Осталось только взять свиток.

Я поднялась, одёрнула рукава, прохладный шёлк скользнул по запястьям, и направилась к нише у окна. Ваза стояла на прежнем месте. Я сунула руку внутрь, уже предвкушая, как нащупаю знакомый свёрток, суну его подмышку и пойду к воротам с высоко поднятой головой.

Пальцы зарылись в сухие лепестки и наткнулись на гладкое дно.

Я замерла. По спине пробежал холодок — острый, как лезвие, от лопаток до поясницы. «Нет. Нет-нет-нет». Я пошарила глубже, загребая труху, перетряхивая каждый лепесток. Сухие, колючие крошки забивались под ногти, царапали кожу. Пусто. Только серая пыльца на пальцах и засохший стебелёк.

Я выдернула руку и заглянула в вазу, хотя света едва хватало. Пусто. Перевернула её вверх дном прямо на пол, высыпались лепестки, труха, какая-то нитка. Свитка не было.