Глава 8 · Рубашка на память

Мы ввалились в мои покои, и я на секунду зажмурилась от контраста. После садовой духоты, где воздух стоял плотный, как кисель, после каменных коридоров с их вечным сквозняком, который лез под одежду и выстуживал спину, здесь было тихо, тепло и пахло почему-то ванилью. Сладко, уютно, по-домашнему. Светильники горели мягким золотистым светом, делая стены чуть розоватыми, а ковры пушистыми, как облака. Ноги утонули в ворсе, и я с трудом удержалась, чтобы не стянуть сандалии прямо на ходу.

Лили, не дожидаясь приглашения, рухнула на диван, раскинув руки и хвост в разные стороны, будто её только что выбросило на берег после кораблекрушения.

— Меня несли стражники, — объявила она в потолок. Голос её звучал благоговейно, будто она сообщала не о позорном транспортировании, а о явлении божества. — Я видела императора без рубашки. Я теперь легенда гарема.

Тайра закатила глаза, но я заметила, как дёрнулся уголок её губ, а хвост чуть заметно качнулся — раз, другой, будто смех перетекал в него, не помещаясь в теле.

— Ты идиотка, — сказала она беззлобно. — Но легенда — да.

Я улыбнулась и скользнула в гардеробную, оставив их на минуту. Здесь всё было как в прошлый раз: платья рядами на вешалках, плотные, шелковистые, переливающиеся в полумраке; комод с украшениями, где что-то тихо позвякивало, когда я проходила мимо; трюмо с тремя створками, в котором отражались мои растрёпанные волосы и мокрые плечи. В углу стоял стул, на спинку которого я и собиралась повесить рубашку.

Я сняла её медленно, почти нехотя, будто расставалась с чем-то важным. Ткань была тонкой, но плотной, нагретой моим телом, и всё ещё пахла им — сандалом, дымом, чем-то диким и неуловимым, от чего внутри всё сжималось и разжималось, как кулак. Я замерла на секунду, держа её в руках, и поймала себя на мысли, что рассматриваю каждую складочку, каждый шов, каждую пуговицу, которую он расстёгивал, глядя мне в глаза.

«Дура», — сказала я себе. — «Просто дура».

Но вместо того, чтобы бросить её на стул, я поднесла рубашку к лицу и вдохнула. Глубоко, до самого дна лёгких. Потому что никто не видит. Потому что можно.

Ткань скользнула по щеке, мягкая, чуть шершавая, с едва уловимым рельефом нитей. Я зажмурилась, чувствуя, как внутри разливается тепло — такое же, как тогда, когда он накинул её мне на плечи, когда его пальцы коснулись моей ключицы, задержавшись на секунду дольше, чем требовалось. Сердце пропустило удар, потом ещё один, и где-то под рёбрами заворочалось что-то тёплое, тягучее, опасное.

— Мия, ты там не уснула? — донёсся из комнаты голос Тайры, чуть насмешливый, но с ноткой беспокойства.

Я вздрогнула, быстро свернула рубашку, чувствуя, как горят щёки, и аккуратно повесила на спинку стула. «На память», — повторила я про себя слова, которые уже сказала Лили, и вдруг поняла, что это правда.

Новое платье нашлось сразу — мягкое, длинное, с длинными рукавами, цвета топлёного молока. Я скинула мокрый купальник, натянула его, закатала рукава до локтей и одёрнула подол, поправила вырез, провела ладонями по бёдрам, разглаживая ткань. В зеркале отражалась уже не та растрёпанная беженка, а… ну, ладно, не принцесса, но хотя бы человек, который не стесняется собственного отражения.

Когда я вышла, подруги уже вовсю осматривались. Лили сидела на диване, но вся изогнулась, чтобы заглянуть в угол комнаты, где стояла высокая ваза с сухоцветами. Тайра скользила хвостом по ковру.

— Это всё твоё? — Лили указала на гардеробную, дверь в которую осталась приоткрытой, и оттуда тянуло теплом и ароматом дерева. — И платья, и… — она перевела взгляд на дверь, за которой скрылась Мирра, когда мы входили. — И служанка?

— Мирра, — кивнула я, усаживаясь на диван, поджимая под себя ноги. — Да, она приставлена ко мне.

Лили присвистнула. Глаза её округлились, а хвост замер на месте, выдавая искреннее изумление.

— Личная служанка. У нас общая. На пятерых. И ещё вечно чужие платья тырит.

Тайра хмыкнула, устраиваясь в кресле и аккуратно укладывая хвост, чтобы тот не свешивался через подлокотник и не мешал.

— Мия — личная гостья императора, — заметила она. — Разный статус, Лили. Не сравнивай.

— Я и не сравниваю, — фыркнула Лили, но без обиды, даже с каким-то уважением. — Просто… впечатляет.

В дверь тихо постучали — три коротких, отрывистых удара, — и на пороге появилась Мирра.

— Госпожа, — она склонила голову, и кончик её хвоста чуть коснулся пола в поклоне. — Принести угощение?

— Да, — сказала я. — Фрукты, сладости, что-нибудь попить. И три кружки.

Мирра кивнула и бесшумно исчезла, так, что только дверь чуть качнулась.

— И слушается с полуслова, — заметила Лили, провожая её взглядом. — Моя бы сначала пять раз переспросила, потом принесла не то, потом обиделась бы, что я недовольна. И полдня бы ходила с видом мученицы. Ещё и плакала бы в коридоре, чтобы все видели.

— Не завидуй, — сказала Тайра. — У каждой своя судьба.

Мирра вернулась быстро. Поднос, который она несла, ломился: фрукты, нарезанные тонкими ломтиками и выложенные веером, горка маленьких пирожных, посыпанных золотистой пудрой, которая искрилась при каждом движении, кувшин с лимонадом и три высокие прозрачные кружки, уже влажные от холода. Она поставила всё на низкий столик, поправила салфетку, чтобы та легла ровно, одёрнула край скатерти, и выскользнула, притворив за собой дверь с тем же беззвучным изяществом.

— Ну, — сказала я, пододвигая поднос ближе, и аромат цитрусовых ударил в нос, смешиваясь с ванилью. — Устраивайтесь. Девичник объявляю открытым.

Лили мгновенно ожила, но вместо того, чтобы лезть к фруктам, подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. Хвост её замер, только кончик подрагивал от нетерпения, выстукивая по дивану быструю дробь.

— А давайте сплетничать!

— Сплетничать? — я приподняла бровь, беря кружку с лимонадом. Стекло было прохладным, влажным, пальцы сразу намокли.

— Это она умеет лучше всего на свете, — прокомментировала Тайра, отпивая лимонад. Её губы дрогнули в улыбке, но она быстро спрятала её за кружкой. — Готовься. Сейчас узнаешь такие тайны, о которых даже стены молчат.

— Нууу, — Лили устроилась поудобнее, поджав под себя хвост, и даже прикрыла глаза для важности. — Ты знаешь, что Лэйша в молодости была фавориткой императора?

Я замерла. Лэйша. Та, которая смотрит на меня как на букашку под стеклом. Та, которая предупреждала о тварях, выползающих на свет. Она? Перед глазами на секунду вспыхнула дурацкая картинка — его пальцы, касающиеся её ключицы. Я сжала кружку крепче, чувствуя, как внутри неприятно кольнуло. Дура, это же было давно. Когда тебя здесь ещё не было. А ты уже… и вообще ты же собралась домой!

— Лэйша? — спросила я, стараясь, очень стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да. Говорят, он её приблизил, когда она была молодой. А потом она сама отказалась от его внимания. Сказала, что ей интереснее порядок наводить, чем в гареме сидеть.

— И он позволил? — не поверила я.

— Он ей доверяет, — вставила Тайра, отставляя кружку на столик и поправляя складку на платье. — Это во дворце знают все. Лэйша — единственная, кто может сказать ему правду в лицо и не бояться последствий.

— А почему? — спросила я, почувствовав, как во мне просыпается любопытство, цепкое, как репей.

— Никто не знает, — пожала плечами Тайра, и на секунду её лицо стало задумчивым. — Это их тайна. Но факт остаётся фактом. Лэйша может войти к нему без доклада, и никто даже бровью не поведёт.

— Может, потому что императору нечего бояться правды? — заметила Лили. Она подобралась ближе, хвост её обвил ножку столика. — Его власть не на лести держится.

— Это как? — не поняла я.

— Ну, — Лили понизила голос, хотя в комнате и так никого не было, — Императором становятся не по крови. А по праву сильнейшего. Кто победит в бою — тот и правит. Поэтому каждый, кто достаточно силён, может бросить вызов. Но желающих мало.

— Сайхану уже несколько раз бросали, — добавила Тайра спокойно, перебирая пальцами край кружки. — Все хотели занять трон. Никто не смог.

Так вот откуда они?— подумала я, вспоминая шрамы, которые видела на его теле, когда он стоял на дорожке, расстёгивая рубашку. Тёмные линии на рёбрах, на груди. Всё из-за борьбы за власть. Каждый шрам — брошенный вызов. Каждый — победа.

Перед глазами тут же вспыхнул образ. Его образ. Как легко он двигался, как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку через ткань платья. Как стоял на дорожке, расстёгивая рубашку, и даже стражники за его спиной замирали, боясь дышать.

— Никто? — переспросила я, и голос почему — то сел.

— Никто, — подтвердила Тайра. — Поэтому его и называют Непобедимым. Не за красивые глаза.

Лили хмыкнула, подхватывая ломтик фрукта и отправляя в рот.

— А глаза у него красивые. Я сегодня убедилась. Перед тем как упасть.

Тайра лишь приподняла бровь, но я заметила, как она прячет улыбку, прикусывая губу. Хвост её лениво качнулся, сметая с ковра невидимую пылинку.

— Ладно, — Лили зашевелилась, перебирая в уме запасные сплетни, и пальцы её забарабанили по подушке. — Вы знаете, что Зарина…

Она осеклась, глянула на меня, потом на Тайру, и, видимо, вспомнив, что я только что стала жертвой её манипуляций, поспешила сменить тему. Я даже заметила, как её хвост виновато дёрнулся и спрятался под подушку.

— Ладно, про Зарину потом. А вы знаете про садовника?

— Про какого садовника? — насторожилась я, отставляя кружку.

— У нас в гареме есть один садовник, — Лили уже хихикала, прикрывая рот ладонью, как нашкодивший ребёнок, и глаза её блестели. — Старый такой, ворчливый. Он цветы выращивает, которые от настроения цвет меняют. И вот однажды одна наложница, не буду называть имён, решила его обмануть, хотела, чтобы он для неё редкие цветы вырастил, а платить не собиралась. И что вы думаете?

— Что? — я уже тоже улыбалась, предвкушая развязку, и потянулась за пирожным. Золотистая пудра осыпалась на пальцы, сладкая, тающая.

— Он ей таких цветов посадил в саду! Которые от её настроения… ну, в общем, когда она злилась, они воняли. Ужасно. Вонь стояла такая, что даже птицы облетали тот угол сада стороной, а служанки носы зажимали платками. Целый месяц она не могла в сад выйти. А он скользил мимо и делал вид, что так и задумано. И кланялся ей, и желал доброго утра, а цветы цвели себе и цвели.

— Неправда, — фыркнула Тайра, но голос её дрогнул от смеха, а плечи затряслись.

— Правда! — Лили чуть не подпрыгнула на диване, хвост её распрямился и хлестнул по ковру. — Мне Лилит рассказывала, а ей та наложница, которая пострадала. Она до сих пор этот сад обходит стороной. Даже через дорогу переползает, если там ветер в ту сторону дует.

— А как её зовут? — спросила я, облизывая пальцы от пудры.

— Не скажу, — Лили загадочно поджала губы, подбирая хвост под себя. — Легенда должна хранить тайны.

— Ты ничего не хранишь, ты просто не помнишь имя, — усмехнулась Тайра, и в голосе её зазвучало такое тепло, что я невольно улыбнулась.

— Помню! Просто… это неважно. Главное, садовника этого теперь все боятся. Даже Зарина с ним вежливая, а она, между прочим, ни с кем вежливая, кроме императора.

Мы рассмеялись. Я откинулась на подушки, чувствуя, как напряжение в плечах наконец отпускает, как пальцы перестают дрожать, как где-то глубоко внутри успокаивается тот дикий зверёк, что проснулся сегодня в саду.

— А ещё, — Лили подползла ближе, почти касаясь моего плеча, и хвост её обвил ножку столика. — Вы знаете, почему библиотекарь, Керрот этот, такой злой?

— Потому что ему хвост прищемили в молодости? — предположила я, вспомнив его вопли про «отваливающиеся хвосты», и откусила пирожное.

Лили замерла, потом медленно расплылась в улыбке, такой широкой, что стало видно все зубы.

— Откуда ты знаешь⁈

— Что? — я опешила, чуть не поперхнувшись крошками. — Я пошутила.

— А это правда! — Лили уже заливалась, схватившись за живот, хвост её ходил ходуном. — Ему правда прищемили хвост! Говорят, когда он был молодым, полез на верхнюю полку за свитком, и одна из магических секций захлопнулась. Хвост защемило, он провисел там полдня, пока его не нашли. С тех пор он терпеть не может, когда кто-то трогает его полки.

Тайра прыснула, прикрывая рот ладонью, и я увидела, как её хвост мелко задрожал от смеха.

— Лили, это байка. Ей лет сто.

— А он до сих пор злой, — парировала Лили, вытирая выступившие слёзы. — Значит, правда. Злоба не берётся из ниоткуда, ей нужна причина.

Я представила ворчливого Керрота, висящего вверх ногами с зажатым хвостом, его возмущённые вопли, которые разносятся по всему восточному крылу, и меня накрыло новой волной смеха. Мы хохотали так, что Лили сползла с дивана, уткнувшись носом в ворс ковра, Тайра схватилась за край столика, чтобы не упасть с кресла, а у меня заболели щёки и начало колоть в боку, и я никак не могла остановиться.

Когда мы наконец отдышались, Лили вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони, перевела дух и, видимо, решила, что пора сменить тему на что-то более практичное. Взгляд её упал на приоткрытую дверь гардеробной, откуда всё ещё тянуло теплом и ароматом дерева.

— Мия, а можно я твои платья посмотрю? — и, не дожидаясь ответа, уже ползла к гардеробной, заглядывая в приоткрытую дверь. — А у тебя тут… О! — она замерла на пороге, хвост замер в стойке, будто почуял дичь. — Сколько платьев!

— Лили, — начала Тайра, но та уже скользнула внутрь, не обращая внимания на её тон.

— Можно? Я быстро!

— Можно всё, — вздохнула я, откидываясь на подушки, и услышала, как скрипнула дверь гардеробной, открываясь шире.

— Ты её разбаловала, — покачала головой Тайра, но в глазах её плясали смешинки, а хвост медленно покачивался, задевая край ковра.

Из гардеробной уже доносился шелест ткани и приглушённые Лилины «ах!», звон вешалок, шорох подвесок.

— Шёлк! Настоящий! А это что? А это можно? А оно мне? А…

Я улыбнулась и вдруг почувствовала на себе её взгляд. Тайра смотрела на меня, и в нём было что-то тёплое, текучее, такое, от чего становилось спокойно, как под тёплым одеялом.

— Ты как? — спросила она тихо, когда Лили увлеклась примеркой и её голос стал глуше, превратившись в счастливое бормотание.

— Нормально, — я пожала плечами и потянулась за лимонадом. Кружка успела нагреться в руках, и я прижала её к щеке, наслаждаясь прохладой. — Устала. Но нормально.

— Я не про усталость.

Я замолчала. Тайра ждала. Она не торопила, просто сидела, прихлёбывая лимонад, и смотрела на меня с тем терпением, которое бывает только у тех, кто привык ждать годами. Её хвост лежал неподвижно, только кончик чуть подрагивал, и в этом подрагивании было что-то живое, вопросительное.

— Не знаю, — сказала я наконец, отставляя кружку и обхватывая колени руками. Пальцы тут же нашли край подола и начали крутить ткань. — Всё как-то быстро. Я ещё несколько дней назад была в цирке, а сегодня…

— А сегодня ты здесь.

— Да.

Повисла пауза. В гардеробной Лили что-то напевала, перебирая вешалки. Где-то далеко хлопнула дверь, послышался приглушённый голос Мирры, потом снова тишина. В окно заглядывал вечер, окрашивая стены в тёплый янтарь, и свет этот ложился на ковёр длинными полосами, тянулся к дивану, к ногам, к рукам.

— Мия, — позвала Тайра, прерывая тишину, — Ты правда хочешь вернуться? Домой?

Кружка в руках опустела, но я продолжала водить пальцем по краю, собирая несуществующие капли. Стекло было прохладным, влажным, и эта маленькая возня помогала не смотреть на Тайру.

— Не знаю, — сказала я наконец. — То есть… знаю, конечно. Дом — это дом. Но…

Я запнулась, потому что внутри всё смешалось. С одной стороны — привычное, родное, то, по чему я скучала каждую секунду: мамин голос по утрам, папина газета, которую он вечно ронял, когда я репетировала дома, запах опилок, смешанный с попкорном. А с другой…

Перед глазами мелькнуло: чешуя, скользящая по ткани, и этот взгляд, когда он держал меня на весу. Взгляд на дорожке, когда он расстёгивал рубашку, медленно, пуговица за пуговицей. Голос: «Ты мне нужна живая».

«Чёрт, — подумала я, чувствуя, как щёки начинают нагреваться. — Как этот змей за несколько дней пробрался мне в голову? Наверное, когда я падала, всё же приложилась головой об воду. Другого объяснения не вижу. Сотрясение. Временное помутнение. Скоро пройдёт. Ну, или не скоро. Но должно же когда-нибудь пройти, да?»

Тайра смотрела внимательно, но не давила. Только хвост её чуть качнулся, кончиком смахнул невидимую пылинку с подлокотника.

— Расскажешь? — попросила она мягко. — О своём доме. Как ты жила там?

Я подняла глаза. В её взгляде не было праздного любопытства — только тепло, такое же, как от той чашки с лимонадом, которую я уже выпила, но которое осталось в пальцах.

— Ну… — я отставила кружку, обхватила колени руками, поджав ноги под себя. — Родители у меня обычные. Папа инженер, мама бухгалтер. Живут до сих пор в нашей старой квартире на окраине города. Когда я была маленькая, мы каждое лето ездили на море, и папа вечно возил с собой гору инструментов — отвёртки, пассатижи, какой-то странный уровень, который он так ни разу и не применил. Мама говорила: «Он так чувствует себя в безопасности». А я думала: если на море нападёт пиратский корабль, папа их всех отвёрткой распугает.

Лили, которая до этого разглядывала украшения на комоде и что-то там переставляла с тихим звоном, вдруг замерла. Притихла. А потом бесшумно приползла ближе и уселась на ковёр, поджав под себя хвост, видимо решив, что самое интересное сейчас будет именно здесь.

— А как ты в цирк попала? — спросила она, в голосе её не было обычной дурашливости, только искреннее любопытство.

— Случайно, — я улыбнулась воспоминанию, и где-то под рёбрами стало тепло. — Нас в школе повели на представление. Я сидела в третьем ряду, задрав голову, смотрела на воздушных гимнастов, как они летят под куполом, и думала: «Я тоже так хочу». Не «надо попробовать», не «было бы здорово», а именно — «я тоже так хочу». Пришла домой и заявила родителям: «Всё, я буду выступать в цирке». Они сначала не восприняли всерьёз. Мама сказала: «Мия, у тебя завтра контрольная по математике». А я взяла и записалась в секцию. Тайком.

— Тайком? — Тайра приподняла бровь, и кончик её хвоста чуть дёрнулся, вверх-вниз, будто пританцовывал.

— Ну, почти. Сказала, что иду к подруге, а сама — на турники. Через полгода был первый детский концерт. Мама пришла, увидела меня под куполом… — я засмеялась, потому что картинка до сих пор стояла перед глазами: мама в первом ряду, белая как мел, сжимает программку. — И чуть в обморок не упала. Потом долго кричала на папу: «Это ты виноват, это твои гены!» А папа, представляете, в молодости на турнике занимался. Профессионально. Но бросил. Говорил, руки не те. Так что, наверное, правда гены.

Лили захихикала, прикрыв рот ладонью, и я продолжила, чувствуя, как язык развязывается сам собой, слова текут легко, будто их кто-то открыл внутри.

— А в школе меня вечно вызывали к директору. Потому что я на физкультуре делала стойку на руках во время построения, а на математике умудрялась улизнуть в спортзал и висеть на шведской стенке, потому что за партой не сиделось. Учителя говорили: «Мия, вернись в класс!» А я не могла. Мне нужно было двигаться, лететь, куда-то падать, чтобы потом встать.

— И что, так и не научилась сидеть? — спросила Тайра с мягкой усмешкой.

— Научилась, — вздохнула я театрально, закатив глаза. — Когда уже в цирк поступила. Там мы по три часа репетировали, так что потом сил не оставалось. Сидела как миленькая. Руки на парте, глаза в тетрадку. Материал, правда, догоняла экстерном. И ночами. Мама говорила: «Ты хоть иногда спи, а не летай во сне».

— А родители не ругались? — Лили подалась вперёд так резко, что хвост её мотнулся и чуть не сбил вазу с сухоцветами.

— Сначала ругались. Особенно когда я после школы ушла в цирковое училище. Мама плакала, говорила: «Нормальную профессию получи! Бухгалтером, как я!» А папа молчал. Сидел на кухне, крутил в руках отвёртку. Потом пришёл на мой первый серьёзный номер, посмотрел, как я лечу под куполом… и сказал: «Лети, дочка. Мы с мамой тебя поймаем, если что».

Я замолчала, чувствуя, как в горле встаёт ком, а глаза начинает щипать. Тайра отвела взгляд, давая мне секунду, Лили вдруг стала рассматривать узор на ковре с неожиданным интересом.

— Они до сих пор приходят на все выступления, — добавила я тихо, справившись с голосом. — Мама всегда сидит в первом ряду и сжимает программу так, что пальцы белеют. А папа говорит: «Красиво падаешь». Это у нас семейное — шутить, когда страшно.

— А кто тебя ловит? — спросила Лили, и голос её был почти шёпотом, будто она боялась спугнуть воспоминания. — Там, в цирке. У тебя есть напарник?

Я улыбнулась, чувствуя, как теплеет внутри.

— Есть. Серёжа. Мы вместе учились. Он всегда был самым спокойным. Когда я носилась как угорелая по коридорам, он сидел в стороне и улыбался. А потом вышел на арену и оказалось, что у него руки золотые. Он меня ловит уже… семь лет. Ни разу не подвёл.

— Он твой муж? — Лили округлила глаза, и в них загорелся такой огонь любопытства, что я едва не рассмеялась.

— Нет, — я усмехнулась, чувствуя, как краска чуть приливает к щекам. — Просто напарник. Хотя мама иногда спрашивает: «Когда уже?». А Серёжа каждый раз краснеет и говорит: «Тётя Лена, мы работаем».

Лили прыснула, Тайра улыбнулась, и на секунду комната наполнилась тем уютным, домашним теплом, от которого хочется сидеть и молчать, просто чувствуя, что ты не одна.

— Скучаешь? — спросила Тайра, и вопрос прозвучал не как удар, а как протянутая рука.

— Очень, — выдохнула я. — По маминым пирожкам с капустой, которые она пекла по субботам, и я вечно обжигалась, потому что не могла дождаться, пока остынут. По тому, как папа читает газету и притворяется, что не смотрит на меня, когда я репетирую дома, а потом говорит: «Неплохо, дочка, но колени подожми». По запаху опилок и грима, который въедается в волосы так, что не отмыть неделю. По Серёже, который всегда ждёт внизу с распахнутыми руками, и я знаю, что он не уйдёт, даже если земля будет рушиться.

Я замолчала. В горле стоял ком, такой твёрдый, что стало трудно дышать. В груди разливалась тянущая, щемящая пустота, и я вдруг поняла, что если сейчас не сделать хоть что-то, то просто развалюсь на части. Захотелось домой так сильно, что на секунду закружилась голова, и комната поплыла перед глазами — тёплый свет, узоры на ковре, Лили с её хвостом, Тайра с её терпеливым взглядом.

И в тот же миг в голову влезла совершенно дурацкая мысль: а он сейчас, наверное, сидит где-нибудь в своих покоях, листает какие-то важные документы, рядом Лэйша склоняется над картой или свитком, и им нет дела до того, что у меня тут свиток лежит в вазе, и я даже не знаю, портал там или инструкция по выживанию в мире нагов. Он обещал перевести. Сказал: «Потом». А я не хочу «потом». Я хочу сейчас. Мне нужно знать, есть ли у меня дорога домой. Или я здесь… навсегда.

«Чёрт, — одёрнула я себя, чувствуя, как внутри поднимается злость — то ли на него, то ли на себя, то ли на эту проклятую ситуацию. — Ревную теперь, что ли? К его советнице? К тому, что он занят? Идиотизм. Мне домой надо, а я думаю, с кем он там время проводит.»

Но мысль уже засела, пульсировала где-то под рёбрами, мешая дышать. Я не могу больше ждать. Не могу сидеть и надеяться, что кто-то когда-то соизволит найти для меня время. Не могу.

Я встала. Резко, так, что Лили вздрогнула и её хвост дёрнулся, задев вазу. Та качнулась, но устояла.

— Мия? — Тайра обеспокоенно подалась вперёд, пальцы её вцепились в подлокотник кресла.

— Сейчас, — сказала я, голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Сейчас.

Я направилась к углу, где стояла высокая ваза с сухоцветами. Та самая, которую Лили едва не сшибла хвостом, когда рассказывала про садовника. Я сунула руку на дно, нащупала плотный, туго скрученный свёрток. Сухоцветы зашуршали, закачались, будто живые, и на пальцы посыпалось что-то серое, мелкое — то ли пыльца вековой давности, то ли труха, которую собирали тут ещё при прабабушках нынешних наложниц.

— Кхм, — чихнула я, смех застрял в горле, когда пальцы нащупали пергамент. Потому что это было не просто «что-то в вазе». Это была моя единственная ниточка домой. Или в никуда. Я вытащила свиток и повернулась.

Лили сидела на ковре, поджав под себя хвост, и смотрела на меня с таким выражением, будто я только что достала из-за пазухи живого дракона. Рот у неё был открыт, глаза вытаращены, а кончик хвоста мелко подрагивал, выбивая дробь по ворсу.

— Ты… — она моргнула, перевела взгляд на вазу, потом снова на меня, — Ты что там прятала?

— Свиток, — сказала я, возвращаясь к дивану и чувствуя, как под пальцами шуршит древний пергамент.

— Какой свиток? — Тайра приподняла бровь, и в её голосе послышалось искреннее любопытство. Она отставила кружку и подалась вперёд, хвост её замер, только самый кончик чуть покачивался.

Я устроилась на диване, поджала ноги, разворачивая пергамент на столике и прижимая края ладонями, чтобы не сворачивался.

— Тот самый, из императорской библиотеки. Я нашла его сегодня утром, когда Сайхан водил меня туда. Сказал, что символ похож на портальный, и обещал перевести, — я вздохнула, чувствуя, как внутри шевелится раздражение. — Но когда у него найдётся время? У него там дела, советники, Лэйша…

Я осеклась, поняв, что прозвучало это совсем не так, как хотелось бы. Лили тут же переглянулась с Тайрой, но я сделала вид, что не заметила.

— Я не хочу ждать, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Мне нужно знать.

Лили подползла ближе, придвинулась к столику, и теперь её лицо было в опасной близости от пергамента. Она уставилась на свиток так, будто он мог в любой момент взорваться.

— И ты его… в вазу? — спросила она, и в голосе её прозвучало такое недоверие, будто я призналась, что храню соль в сахарнице, а сахар под кроватью.

— А куда мне было его деть? — я дёрнула плечом. — Под подушку?

— В вазу, — повторила Лили, и её хвост вдруг дёрнулся, заходил ходуном, сметая с ковра невидимые пылинки. — Она древний свиток в вазу спрятала. Как…

— Как запасной ключ, — закончила Тайра, и уголок её губ дёрнулся. — Который все прячут под ковриком, но никто не догадывается проверить горшок с цветами.

— Вы ржёте? — я чувствовала, как щёки начинают гореть, но внутри уже поднималась предательская волна тепла. — Я из-за него чуть не убилась в библиотеке, меня император на хвосте поднимал, а вы…

— В вазу, — всхлипнула Лили, уже не сдерживаясь. — Она его в вазу! С сухоцветами!

— Там эстетично, — огрызнулась я, но улыбка уже лезла на лицо, и я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Никто бы не догадался.

— Никто бы не догадался искать древний артефакт, способный открыть портал между мирами, в вазе с засохшими цветами, — согласилась Тайра, и в голосе её задрожали смешинки. Она прижала ладонь ко рту, но плечи её тряслись. — Это… это гениально.

— Вот именно, — я вздёрнула подбородок, стараясь придать лицу выражение оскорблённого достоинства, но, судя по тому, как Лили сползала на бок, у меня это плохо получалось. — Гениально.

Смех потихоньку утих, в комнате повисла та тёплая, уютная тишина, когда дышится легко и хочется просто сидеть и молчать. Я перевела взгляд на свиток. Пергамент тускло поблёскивал в свете магических светильников, иероглифы вились по странице, насмешливые и непонятные.

— Ладно, — сказала я тише. — А теперь помогите мне понять, что там написано.

Лили придвинулась ближе к столу. Тайра наклонилась с другой стороны, и теперь мы сидели втроём над свитком, как три заговорщицы над картой сокровищ, которую только что вытащили из-под половицы.

Иероглифы вились по странице, тонкие, как змеиные хвосты, сплетались в узлы, разбегались снова. В центре — спираль в три витка с завитками, тот самый символ, который показывал Сайхан, от которого у меня тогда ёкнуло сердце. А вокруг — текст. Чужой, непонятный, насмешливый. Казалось, даже он надо мной издевается.

— Ну, — я обвела подруг взглядом, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — Может, хоть что-то поймёте?

Лили наклонилась так низко, что чуть не ткнулась носом в пергамент. Её волосы рассыпались по столу, задев край свитка, и один локон лег прямо на спираль, закрыв её наполовину. Тайра аккуратно отодвинула их пальцем, но Лили даже не заметила, так была увлечена.

— Это… — она ткнула пальцем в первый иероглиф, и ноготь её, блестящий, розоватый, оставил на пергаменте едва заметный след, — Похоже на знак, который у нас на кухне рисуют. Над кладовкой. Где мясо хранят.

— И что это значит? — спросила я, чувствуя, как внутри всё падает куда-то в район пяток.

— Ну, — Лили наклонилась ещё ниже, щурясь на иероглифы, и кончик её хвоста замер в напряжении, будто она целилась в мишень. — Этот значок… я такой в храме видела. На старых вратах. Говорят, он означает «начало» или «исток». Или «ключ».

Она ткнула в другой, наморщив нос.

— А этот похож на тот, что вышивают на свадебных покрывалах в южных провинциях. К нему всегда прилагается длинный список того, что нельзя делать, чтобы брак не рассыпался. Но я точно не помню, что там.

Она перевела взгляд на третий, прищурилась, постучала пальцем по пергаменту.

— А это… это вообще какой-то тайный знак. Моя бабушка говорила, что такие рисовали на амулетах, чтобы в дом не забредали злые духи. Или чтобы забредали, но потом не могли выйти. Я путаю.

Она замолчала, переводя взгляд с одной закорючки на другую, и уверенность её таяла на глазах, как кусочек масла на горячей сковородке.

Храм. Свадебные покрывала. Амулеты от злых духов. Мои пальцы вцепились в край дивана, потому что если бы я их опустила, то точно бы уже стучала кулаком по столешнице. Я чувствовала, что если Лили ляпнет ещё что-нибудь про «ключ» и «исток» в одном предложении, я лично проверю, работает ли ее амулет против злых духов, точней против меня.

— Лили, — сказала Тайра спокойно, но в голосе её чувствовалась мягкая насмешка, — Ты это точно знаешь?

— Не-а, — призналась та и откинулась на подушки с таким видом, будто только что сдала экзамен на тройку с натяжкой. — Я вообще не умею читать старые свитки. Это язык учёных, наложницам не преподают. Мы учим только бытовой, чтобы записки писать и кухарок понимать, когда они оправдываются, почему в супе плавает дохлая мышь.

Я перевела взгляд на Тайру — такой, знаете, нервный взгляд, будто я снова в шестом классе открываю гугл-переводчик, чтобы сделать домашку по английскому, скормить ему фразу «my cat likes to sleep», а он выдаёт «мой слон любит спать». И ты сидишь, пялишься в экран, и думаешь: ну, может, я что-то не так набрала? Может, это какой-то древний диалект кошачьего, и слоны тут вообще ни при чём? А потом доходит: нет, просто переводчик — идиот. И ты остаёшься один на один с домашкой, которую никто за тебя не сделает.

Лили мне сейчас выдала именно такой перевод. С храмами, покрывалами и амулетами.

— А ты, Тайр? — спросила я обречённо, чувствуя, как голос садится на шёпот. — Ты ведь тоже наложница. Тебя тоже не учили?

Она не подняла головы. Только провела пальцем по очередному иероглифу, медленно, будто боялась спугнуть.

— Отец учил, — послышалось тихо. — До того, как дядя продал меня сюда.

Я замерла. Лили тоже — только хвост её медленно, очень медленно обвил ножку столика, будто готовился к удару.

— Он был писарем в храме, — продолжала Тайра, и голос её звучал ровно, но я слышала в нём что-то хрупкое, как старый пергамент, который вот-вот рассыплется. — Знал старые тексты. Говорил, что знания — это единственное, что у меня никто не сможет отнять.

В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивают светильники.

— А здесь я делаю вид, что не умею, — добавила она, и в голосе мелькнула горечь. — Наложницам не положено быть умными.

Она замолчала. Я не стала её торопить. Сидела не дыша, чувствуя, как каждая секунда растягивается в вечность. Лили, кажется, тоже забыла, как дышать — её хвост так и лежал на ковре неподвижно, будто его прибило гвоздями.

Тайра водила пальцем по строчкам, шевеля губами, хмурилась, возвращалась назад, снова читала. Я смотрела на её лицо, ловя каждую смену выражения, и внутри у меня всё прыгало: надежда, страх, отчаяние, снова надежда. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы холодели, а в голове крутилась одна единственная мысль: ну пожалуйста, ну пусть ты не переводчик, пусть ты не слон, пусть…

Потом вдруг её плечи дрогнули. Раз, другой. Она прижала ладонь ко рту.

— Тайра? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. — Что там?

Тайра опустила руку, и я увидела, что глаза её блестят от едва сдерживаемого смеха. Хвост мелко задрожал, будто у неё внутри поселился отбойный молоток. Щёки порозовели, и, с трудом сохраняя серьёзность, она развернула ко мне свиток и ткнула пальцем в первую строку.

— … кулинарный сборник. «Рецепты для императорского стола. Яичница по-королевски».

Я не расслышала. Ну, то есть расслышала, но мозг отказался обрабатывать. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Может, у них яичницей называют порталы? Ну, знаете, такая местная метафора…»

— Что? — переспросила я. Голос прозвучал чужим, будто не мой.

— Яичница, — повторила Тайра, уже спокойнее, но в глазах её всё ещё плясали смешинки. Кончик хвоста выписывал в воздухе замысловатые кренделя. — Рецепт. Как приготовить яичницу для императора. С трюфелем и… здесь дальше что-то про зелень, я не разобрала.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Нет, комната. Комната поплыла, и я вместе с ней, будто меня накрыло волной, которая пришла непонятно откуда. Стены качнулись, светильники на мгновение размазались в жёлтые полосы, и где-то на задворках сознания мелькнуло: «Это просто шок. Сейчас пройдёт». Не прошло. Я выхватила свиток из её рук.

Пергамент был тёплым от её пальцев, и это почему-то бесило ещё больше. Поднесла к глазам, будто могла прочитать эти дурацкие закорючки силой желания. Спираль. Завитки. Те же самые. Те, на которые он показывал. Те, от которых у меня тогда ёкнуло сердце. Только, оказывается, эти спирали вели меня не к дому, а к чьей-то сковородке…

Я представила его лицо. Как он смотрел на меня в библиотеке, когда я, вся такая важная, тряслась над этим свитком. Как его хвост обвивал мою талию. Как он говорил «переведу потом». Я так отчётливо его видела, будто он стоял рядом. И улыбался. Эта его вечная полуулыбка. В этот момент я почувствовала, как падаю с небес на землю. А если ещё точнее — в змеиное логово.

— Не может быть, — прошептала я. — Он сказал… это похоже на портальный символ…

— Похоже, — тихо сказала Тайра. — Но это не он.

У меня внутри что-то лопнуло. Со звуком, похожим на треск ломающейся ветки. Я смотрела на свиток, и внутри поднималась тошнота. Не от злости — от разочарования. В нём. В себе. В том, что я позволила себе поверить, будто кто-то в этом мире поможет мне просто так. Будто я не экспонат, не забава, не дура с розовыми волосами.

— Я полдня таскалась по дворцу с рецептом яичницы, — прошипела я, и голос стал чужим — хриплым, низким, почти неузнаваемым. — Император видел. Он смотрел, как я лезу на полку. Как я дрожу от важности. И молчал.

Лили вздрогнула и прижала руки к груди. Хвост её поджался и спрятался под подушку.

— Он знал, — я цедила слова сквозь зубы, — Знал и ничего не сказал. Просто наблюдал. Змей. Наглый. Лживый. Змей.

Слова ударили в потолок, отскочили и повисли в тишине, как брошенные ножи.

Тайра побелела. Не побледнела, а именно побелела, до синевы, до прозрачности, будто из неё выкачали всю кровь. Её хвост замер в воздухе, как примерзший. Лили охнула и схватилась за сердце — по-настоящему, широко раскрытыми глазами, с ужасом на лице. Мне даже показалось, что она сейчас последует за своим хвостом под подушку.

«Кажется, я перегнула», — мелькнуло где-то на задворках сознания. Но отступать было поздно.

— Мия, — прошептала Тайра. — Ты не можешь… так… об императоре…

— Могу! — отрезала я. — Он надо мной посмеялся! Я для него — шут! Циркачка без цирка!

Я швырнула свиток на столик. Тот жалобно звякнул, подскочил, рухнул на ковёр и развернулся. Спираль теперь смотрела в потолок,насмешливая, ненужная. Как и вся моя надежда.

— А фраза «переведу потом»? — я уже не контролировала голос. — Потом! Чтобы я ждала, надеялась, думала, что он помогает! А он просто играл!

Я заметалась по комнате, потому что сидеть на месте было невозможно, энергия распирала изнутри, требовала выхода. Ковёр глушил шаги, но я всё равно топала, будто хотела пробить пол до самого фундамента. До трона. Где сейчас сидел он.

Шаг. Ещё шаг. От окна к двери, от двери к стене. Мне казалось, если я остановлюсь, то просто взорвусь. Разнесу всё вокруг. А потом придётся извиняться перед Миррой за испорченный ковёр, и перед девочками — за то, что они это видели.

Вздох.

Выдох.

Не помогло.

Тогда я просто закрыла глаза и представила, что стою под куполом цирка. Внизу — сетка. Надо мной — пустота. А между ними — я. И никто не ждёт, что я буду бить посуду.

— Я — циркачка, — сказала я тише. — Я должна была понимать, когда меня разыгрывают. А я… я хотела верить. Потому что он смотрел на меня так…

— Мия, — осторожно позвала Тайра. — Ты права. Он… поступил жестоко. Но ты не можешь так говорить. Здесь… это кощунство.

Я замерла посреди комнаты. Руки тряслись. В груди колотилось что-то огромное, лохматое и очень злое. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделала глубокий вдох.

— Кощунство? А по-моему, кощунство — давать человеку надежду и кормить его яичницей…

Я опустилась на диван, чувствуя, как ноги становятся ватными. Подушки приняли меня в свои объятия, мягкие, тёплые, такие несправедливо уютные. Гнев уходил так же быстро, как и нахлынул, оставляя после себя пустоту и горький привкус во рту. Будто я выпила лимонного сока залпом и теперь не могу отплеваться.

— Простите, — сказала я глухо. — Не должна была на вас срываться.

Лили мелко замотала головой, хвост её подрагивал. Она напоминала испуганную ящерицу, которая только что чудом избежала встречи с хищником.

— Ты просто… расстроена, — прошептала она.

— Расстроена, — повторила я. — Да. Скажем так.

Я вновь посмотрела на свиток на полу. На эту дурацкую спираль.

— Тайра, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень, он всё равно дрожал. — Почему рецепт яичницы записан на древнем языке, который даже Лили не поняла?

Тайра вздохнула, поправляя складку на платье, чтобы собраться с мыслями.

— При дворе так принято, — сказала она. — Все рецепты для императорского стола записывают на старом наречии. Традиция. Считается, что так блюда обретают… ну, благословение предков, что ли.

'Благоговение, — подумала я. — Я ему покажу благоговение. Так покажу, что подавится своей яичницей. За то, что знал. Знал и молчал.

А если не знал? — шевельнулось где-то внутри. — Если это какая-то ошибка? Как с комнатой? Или свиток кто-то подменил?'.

Я замерла на секунду, чувствуя, как где-то в груди разворачивается липкое, тёплое — надежда. Жалкая, глупая, но такая живучая. Я знала: эта надежда — ловушка. Такая же, как свиток с яичницей.

— Ладно, — сказала я, поднимая голову. Голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. Намного твёрже. — Доброй сказки не будет. Единорогов не будет. Будет дворец, где каждый норовит укусить. И мне нужно научиться в нём выживать.

— Мия… — начала Тайра.

— Лэйша сказала про мудреца. Ир’шана. В старой башне за восточным садом. Это правда?

Тайра помолчала, потом кивнула.

— Правда.

— Я пойду к нему.

— Одна? — Лили подскочила. — Ты с ума сошла?

— А кого мне брать? — я усмехнулась. — Тебя? Ты в обморок упадёшь, как только его увидишью. Тайру? Если её увидят со мной вне гарема, то проблемы будут у неё.

Тайра помолчала. Потом сказала тихо, почти не разжимая губ:

— Я не уверена, что мудрец тебе поможет.

Я замерла. Воздух стал вязким, как патока.

— В смысле?

Пальцы её теребили край платья — нервно, быстро. Хвост замер, только кончик подрагивал, выдавая напряжение.

— Ир’шан… он опасен. И непредсказуем. Он может отказаться. А может… потребовать что-то, чего ты не захочешь отдавать.

— Тайра, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, — Ты предлагаешь мне сидеть и ждать у моря погоды?

Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то — боль? решимость? сожаление?Я уже ничего не понимала в здешних эмоциях. Или просто у меня начинала развиваться паранойя.

— Нет, — сказала она. — Я предлагаю другой путь.

Лили замерла, даже дышать перестала. У меня же по позвоночнику пробежал холодок. Другой путь в этом гадюшнике — это всегда риск. Всегда ловушка. Впрочем, а сейчас я не в ловушке?

— Я знаю одного человека, — продолжила Тайра, и голос её упал до шёпота, так что я едва различала слова. Она подалась вперёд, почти коснулась моего плеча. — Он близок ко двору. Он разбирается в древних текстах лучше любого библиотекаря. Если кто и может помочь тебе с порталом — то он.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Кажется, два раза за десять минут мир не может перевернуться с ног на голову, но мой крутился как центрифуга. Или как бельё в стиральной машине на отжиме. И я, значит, это бельё.

— И ты молчала? — спросила я, уже без всяких шуток.

— Я не была уверена, что он согласится, — Тайра покачала головой. — Он… не из тех, кто помогает просто так. Но для тебя… я попрошу. Ты моя подруга.

Лили округлила глаза и подалась вперёд:

— Ты про… ну этого? Который к тебе приходит?

Тайра шикнула на неё, но было поздно. Поздно, потому что у меня в голове что-то встало на место. У Тайры есть покровитель. Тайный. Влиятельный. Кто-то, кто приходит к ней. И этот кто-то — не простой стражник. И, судя по тому, как она прячет глаза, не просто знакомый.

«Двадцать лет ждёт у моря погоды, — подумала я. — А сама, выходит, не так уж и ждёт.». Горькая усмешка шевельнулась где-то под рёбрами. Вот тебе и «фон». Вот тебе и «никто». В этом гадюшнике даже тихие — с сюрпризом.

— Кто он? — спросила я прямо, впиваясь взглядом в Тайру так, будто от этого зависела моя жизнь. А она, чёрт возьми, вполне себе зависела.

Тайра отвела взгляд. Её хвост, который до этого лениво покачивался, замер, превратившись в каменную статую. Только самый кончик подрагивал — мелко, нервно, будто отбивал азбуку Морзе: «Спаси-те-спаси-те».

— Я не могу назвать его имя, — сказала она тихо, почти не разжимая губ. — Не здесь.

— Почему? — я подалась вперёд, подушка подо мной жалобно скрипнула.

— Потому что у стен есть уши. Потому что даже в этих покоях могут слушать, — она обвела глазами комнату, и я вдруг тоже посмотрела на стены. Обычные стены. С золотыми прожилками. Тёплые, уютные. Или нет? Мне вдруг показалось, что они шевелятся. — Потому что если кто-то узнает… — Тайра запнулась, и голос её упал до шёпота, такого тихого, что я наклонилась ещё ближе, — Мне конец.

Лили, которая до этого вертела в руках пирожное, методично откусывая от него маленькие кусочки, вдруг замерла. Пирожное застыло в воздухе.

— Тогда скажи хотя бы, — я вцепилась пальцами в край столика, чувствуя, как ногти царапают дерево, — Он безопасен?

Тайра подняла на меня глаза. В них было что-то твёрдое, почти стальное. Таким взглядом, наверное, смотрят перед прыжком. Или перед тем, как сказать правду, которая тебя саму убьёт.

— Для тебя — да, — голос её прозвучал как клятва. — Обещаю.

— А для тебя?

Она не ответила. Только уголок её губ дрогнул — один раз, второй. И я поняла: ответа не будет. Или он мне не понравится. Или настолько страшный, что я сама пожалею, что спросила.

— Ладно, — я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает ровно на миллиметр. — Поговори с ним. Но сначала — мудрец. Хотя бы посмотрю на него одним глазом. Одним глазом, Тайра. Я же не слепая, в конце концов.

Лили, которая до этого сидела тише воды ниже травы, вдруг встрепенулась так резко, что её хвост хлестнул по ковру, подняв облачко пыли. Глаза её загорелись — нехорошо так загорелись, тем особенным огнём, который у неё всегда перед какой-нибудь гениальной идеей.

— Мия, — сказала она голосом великого открывателя истин, который только что нашёл ответ на главный вопрос мироздания, — А может, это знак?

— Какой знак? — я приподняла бровь, чувствуя, как где-то под рёбрами уже зарождается нервный смешок.

— Ну, — Лили ткнула пальцем в свиток, который так и валялся на ковре спиралью вверх. Пергамент тускло блеснул в свете магических светильников, и спираль на нём вдруг показалась мне похожей на сковородку. Вот чёрт. Уже мерещится. — Яичница. Ты приготовишь императору яичницу по этому рецепту. С трюфелем! Он распробует, растрогается, вспомнит маму (у всех же есть мамы, даже у императоров?), и… и отправит тебя домой! На блюдечке! С голубой каёмочкой!

Я уставилась на неё. Тайра прикрыла глаза ладонью, и плечи её мелко затряслись, то ли от смеха, то ли от желания задушить Лили подушкой. Скорее второе.

— Лили, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но из горла всё равно вырвалось сдавленное бульканье. — Иногда ты выдаёшь такое… Я даже не знаю, есть ли в этом мире слово для такого уровня…

— А что? — Лили обиженно надула губы, но хвост её уже вилял, выдавая с потрохами. — Вдруг он любит яичницу больше всего на свете? Вдруг это его гастрономическая ахиллесова пята? И порталы открываются только после хорошего завтрака? У нас в гареме, между прочим, одна наложница утверждала, что император может простить любую провинность, если ему вовремя подсунуть свежую выпечку!

Тайра не выдержала и фыркнула. Я следом. Смех вырвался сам собой — нервный, сбивчивый, почти истерический, но самый настоящий. Мы хохотали так, что Лили пришлось хвататься за диван, чтобы не сползти на пол, а у меня заболели щёки и защипало в глазах.

— Ну вот, — сказала Лили, расплываясь в довольной улыбке, когда мы наконец отдышались. — А вы переживали. Я, между прочим, мастер по разрядке обстановки. Мне бы медаль.

— Тебе бы памятник, — выдохнула я, вытирая выступившие слёзы. — Из того же материала, что и твои идеи. Из чистого золота.

Мы посмеялись ещё немного, уже тише, и в комнате снова стало тепло. Мягкий свет магических светильников, пушистый ковёр под ногами, запах ванили, который до сих пор никуда не делся, и эти две — одна с вечно загадочным видом, другая с хвостом, который виляет, как пропеллер. Хорошо. Тепло. Почти как дома.

Но вечер есть вечер. Лили первой начала зевать — широко, по-кошачьи, прикрывая рот кончиком хвоста. Глаза её слипались, и она уже напоминала сонную ящерицу на солнцепёке.

— Нам пора, — сказала Тайра, посмотрев на дверь.

Лили подползла ко мне, обвила на секунду своими руками — неловко, по-детски — и чмокнула в щеку.

— Ты только будь осторожна, ладно? — прошептала она, и в голосе её вдруг не осталось ни капли обычной дурашливости. — А то с тобой не соскучишься. Ты пропадёшь где — нибудь в старой башне, а мне потом рассказывать некому будет, как я императора без рубашки видела.

— Договорились, — улыбнулась я. — Я буду осторожна. И не пропаду. Куда я денусь.

Тайра задержалась в дверях, обернулась. Её хвост на секунду замер, будто она хотела что-то добавить, но передумала.

— Завтра я поговорю с ним. — голос её был твёрдым, как сталь. — А потом сразу приду к тебе. Жди.

— Хорошо, — кивнула я. — Буду ждать. Как партизан на задании.

Тайра усмехнулась, кажется, вспомнила наш разговор в тот первый день, и кивнула.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Комната сразу стала больше — раз в пять, не меньше. И тише — до звона в ушах. Я постояла посредине, слушая, как бьётся сердце. Тук-тук-тук. «Ты здесь. Ты одна. Ты справишься».

Разделась, стащила с себя платье и побрела в душ. Воды не жалела. Горячая, почти обжигающая, она лилась вечность. Хорошо. Правильно. После такого дня душ — единственное, что не врёт. Я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как струи бьют по макушке, по плечам, по спине. Смывают запах гарема — приторный, цветочно-змеиный. Смывают липкое чувство дурацкой надежды. Смывают даже, кажется, сам свиток с яичницей. Хотя нет. Свиток, зараза, никуда не делся. Он там, в вазе. Ждёт.

— Ненавижу, — прошептала я под шум воды. — Всё ненавижу. И его тоже. Немного. Наверное.

Но голос прозвучал неубедительно. Даже для меня.

Я выкрутила вентиль, насухо вытерлась пушистым полотенцем, которое пахло почему-то мятой, и натянула ночную рубашку. Потом побрела к кровати. Забралась под одеяло, поджала ноги, уткнулась подбородком в колени.

Спать не хотелось. Совсем. Вообще. Как будто внутри кто-то включил тумблер «бодрствование» на полную мощность.

Мысли лезли, как тараканы в тёмной кухне, когда вы включаете свет. Мерзкие, шустрые, неистребимые. Свиток. Яичница. Сайхан, который знал и молчал. Тайра с её тайным покровителем. Лили с её дурацкой теорией про завтрак. Мудрец, который опасен. Ир’шан. Старая башня. Рассвет.

— Я попала, — сказала я вслух, и голос прозвучал чужим, глухим. — В мире, где люди — миф, а единственный, кто может мне помочь, — змей, который вместо портала даёт рецепт яичницы. С трюфелем. Серьёзно.

Я закрыла глаза и тут же пожалела.

Потому что увидела его.

Как он сидел в библиотеке, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня поверх свитка. Как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку, даже сквозь ткань платья. Как он поцеловал меня тогда — жадно, отчаянно, будто я была не диковинкой, не экспонатом, не очередной забавой для скучающего императора…

А кем?

Я не знала. И от этого незнания внутри всё переворачивалось.

Я зажмурилась сильнее, до звёздочек перед глазами. Но картинка не уходила. Его голос: «Ты мне нужна живая». Его руки, расстёгивающие рубашку на дорожке — медленно, пуговица за пуговицей, глядя мне в глаза. Его взгляд, когда он накинул её мне на плечи — тёплый, почти нежный, и от этого тепла тогда у меня подкосились колени…

«Мия, — одёрнула я себя. — Хватит. Просто хватит».

Я открыла глаза, уставилась в потолок. Там, в полумраке, плясали золотые блики от магических светильников. Внутри разрывало.

Буквально. Физически. Где-то под рёбрами, там, где, наверное, прячется душа (или желудок — учитывая, сколько я сегодня съела пирожных), образовался тугой, болезненный узел. И он тянул в две стороны.

Одна часть меня хотела домой. К маме, которая печёт пирожки с капустой по субботам. К папе, который роняет газету и говорит «красиво падаешь». К Серёже с его золотыми руками, который никогда не подведёт. К запаху опилок, к звону бубенцов, к нормальной, понятной, человеческой жизни.

А другая… другая хотела, чтобы он снова посмотрел на меня так. Своими глазами в которых нет ничего человеческого, но есть что-то такое, от чего всё внутри обрывается и летит вниз, как с купола цирка. И чтобы на этот раз он не молчал. Чтобы сказал. Что-нибудь. Что угодно. Главное — правду.

— Хватит, — сказала я, теперь уже вслух и голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Хватит ждать. Хватит надеяться, что кто-то придёт и спасёт. Серёжи здесь нет. Мамы нет. Папы с его отвёртками нет. Лили упала бы в обморок по дороге. Тайра… у Тайры свои тайны. Есть только я. И моя дурацкая розовая голова.

Я встала, подошла к стулу, где висела рубашка. Она белела в полумраке, призрачная, почти светящаяся. Я провела пальцами по рукаву — ткань была прохладной, но мне всё равно показалось, что я чувствую тепло его тела. Я сняла рубашку со стула. Быстро, резко, не глядя. Подошла к шкафу, открыла дверцу, та жалобно скрипнула, и сунула её внутрь. На самую дальнюю полку. За стопку простыней. Чтобы не видеть. Чтобы не пахло.

Захлопнула дверцу. Прижалась к ней лбом на секунду.

— Всё, — прошептала я. — Нет больше никакой рубашки. Была и сплыла.

Потом легла в кровать, уставилась в потолок. Светильники наконец погасли и комната погрузилась в темноту. Настоящую, густую, такую, в которой можно спрятаться от всего.

Я закрыла глаза. И всё равно чувствовала его запах. На руках. На подушке. На одеяле. Везде. Он пропитал всё, как тот дым от его рубашки — едкий, сладкий, невозможный.

— Завтра, — прошептала я в пустоту. — На рассвете. Я пойду к этому мудрецу. Ир’шану. В старую башню. Найду его, даже если придётся перебудить всех стражников во дворце. И вытрясу из него всё, что он знает. О порталах. О возвращении. О том, как отсюда выбраться.

Я сжала кулаки под одеялом. Ногти впились в ладони — больно, отрезвляюще.

— И никто меня не остановит. Ни Сайхан с его яичницей. Ни Тайра с её тайнами. Ни даже Лили с её гениальными идеями.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как где-то глубоко внутри узел наконец начинает распускаться. Не до конца, но хотя бы перестаёт душить.

— Я — циркачка, — сказала я уже почти в сон. — Я сама лезу под купол. И сама себя ловлю.

И провалилась в темноту.