Глава 5.2 · Советник против поцелуя

Эхо заметалось между стеллажами, взбудоражило пыль, заставило книги вздрогнуть на полках. Я вздрагиваю тоже — всем телом, дёргаюсь в хвосте, и Сайхан рефлекторно прижимает меня крепче, не давая упасть. Но поцелуй оборван. Магия рассыпалась вдребезги.

— Ваше величество, простите за вторжение, но советники…

Сайхан замирает. Хвост на моей талии не просто дёргается, он инстинктивно сжимается, обвивая меня ещё на пол-оборота. Чешуя скользит по платью с тихим шелестом, я чувствую каждую чешуйку через тонкую ткань — прохладные, гладкие, живые. Собственнический жест. Защитный. Мы оба смотрим на дверь.

Там стоит наг.

Высокий, тёмные волосы забраны назад, открывая лицо — красивое, гладкое, с правильными чертами. Одет богато, но без императорского пафоса: тёмный камзол, серебряные застёжки, никакой позолоты. Глаза — умные, быстрые, они обводят комнату, цепляют меня, хвост Сайхана на моей талии, выражение наших лиц. На мне его взгляд задерживается ровно на секунду — вежливо, скользко, как по маслу. А на хвосте императора — на две дольше. Оценивает. Просчитывает.

И в этот момент я понимаю: он видит не нас. Он видит уязвимость.

В библиотеке становится тише. Я вообще не думала, что это возможно, но пылинки в лучах света будто замирают, перестают кружиться. Даже книги, кажется, перестают пахнуть.

— Кайден, — голос Сайхана звучит спокойно, но под чешуёй хвоста, который всё ещё держит меня, я чувствую вибрацию, мышцы напряжены, как перед броском. — Ты вовремя.

— Простите, — Кайден улыбается. Улыбка открытая, дружелюбная, до ямочек на щеках. — Я не знал, что вы заняты. Советники ждут с докладом уже час. Решил проверить лично, не случилось ли чего.

Пауза. Совсем маленькая. Как выдох. Но в ней умещается всё: «заняты», «час», «лично». Он не сказал ничего лишнего, но иголка уже воткнута. Я чувствую, как Сайхан за моей спиной делает вдох. Медленный. Контролируемый.

— Случилось, — Сайхан медленно, с явной неохотой убирает хвост с моей талии.

Хвост скользит по платью, чешуя на кончике цепляется за ткань — на секунду мне кажется, что он специально тянет, не хочет отпускать. Платье чуть задирается, я чувствую, как воздух касается голой кожи там, где только что было тепло. Потом хвост соскальзывает. И даже в воздухе кончик дёргается, будто хочет вернуться.

— Доклад подождёт.

— Не уверен, — Кайден делает шаг вперёд, и теперь я вижу его лучше.

Хвост у него тёмный, с синеватым отливом, чешуя мелкая, аккуратная, ухоженная, будто он каждый день полирует её до блеска. Он двигается плавно, текуче, как все наги, но в этом движении чувствуется что-то… хищное. То, что спрятано под кожей и ждёт своего часа.

— Дела империи, знаете ли.

Он смотрит на меня. Прямо. В упор. И улыбается снова.

— А вы, должно быть, та самая легенда. Человек. — он склоняет голову, почтительно, но глаза… глаза меня изучают. Взвешивают. Прикидывают, что со мной можно сделать, как выгоднее использовать, куда пристроить. На секунду мне кажется, что его зрачки стали вертикальными или это просто игра света? — Я Кайден. Ближайший советник императора. — пауза. Совсем маленькая, но я её слышу. Она звенит в тишине.— Очень рад познакомиться.

— Мия, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло, и я откашливаюсь, пряча смущение за свитком, который всё ещё прижимаю к груди. Кожа футляра тёплая, я впиваюсь в неё пальцами, чтобы не дрожать. — Тоже… рада.

— Легенда о людях — моя любимая с детства, — Кайден делает ещё полшага вперёд, и теперь между нами всего пара метров. От него пахнет чем-то сладковатым — может, вином, может, духами. Слишком приторно для библиотеки, слишком сладко для нага. — Особенно истории о том, как они умели любить. Говорят, люди любили так сильно, что могли умереть от разрыва сердца. Это правда?

Вопрос повисает в воздухе. Слишком личный. Слишком странный для первого разговора. Я чувствую, как Сайхан за моей спиной напрягается, даже воздух будто густеет, давит на уши. Мои пальцы сильнее сжимают футляр.

— Не знаю, — говорю я осторожно. — Я не пробовала.

Кайден смеётся — легко, искренне, запрокидывая голову. Ямочки на щеках становятся глубже. Но глаза остаются холодными. В них — лёд. Тот самый, которым зимой затягивает лужи, и если наступить провалишься.

— Очаровательно. Надеюсь, вы расскажете мне ещё о своём мире. Как-нибудь, когда император не будет так… занят.

Он смотрит на свиток. Быстро, но я замечаю: его взгляд цепляет символ на футляре. Узнаёт? Или просто отмечает? Кончик его хвоста чуть приподнимается — заинтересованно, настороженно. Потом опускается.

— Кайден — моя правая рука, — голос Сайхана режет тишину.

Он уже полностью в маске императора — холодный, собранный, стальной. Я почти слышу, как эта маска застёгивается на невидимые пряжки. Но хвост… хвост лежит на полу, и я вижу, как он подрагивает. В ритм пульса. Его пульса.

— И друг. Единственный, кому я доверяю полностью.

Кайден опускает глаза. Скромно. Благодарно. Идеальный жест преданного вассала. Ресницы у него длинные. Тени от них падают на скулы.

— Ваше доверие для меня дороже всего, — тихо говорит он.

А у меня внутри всё сжимается. Почему мне стало не по себе от этих слов? Почему в его голосе, когда он говорит о доверии, слышится что-то… неправильное?

— Ты слишком много болтаешь, друг мой, — голос Сайхана ровен, как лезвие, но в уголках губ прячется тень усмешки. Знакомая усмешка, та, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Даже за тысячу лет я не слышал столько слов от одного нага. Иди. Я сейчас подойду.

Кайден замирает. На долю секунды в его глазах мелькает что-то — удивление? Обида? Но маска вежливости возвращается мгновенно. Он даже бровью не ведёт, только кончик хвоста чуть дёргается — раздражённо? Я не знаю.

— Как прикажете, мой император. — он склоняет голову, но не уходит сразу. Переводит взгляд на меня. Улыбается — всё той же открытой, тёплой улыбкой, которая почему-то не греет. — Берегите себя, госпожа Мия. Такие сокровища, как вы, не должны теряться в библиотеках.

Пауза. Слишком длинная. Слишком многозначительная. Я чувствую, как эти слова вползают в уши, холодные и скользкие, как его чешуя.

— Я подожду вас у двери, — добавляет он, снова обращаясь к Сайхану. И, наконец, отступает.

Плавно, текуче, как вода. Идёт к выходу, не оборачиваясь, но я готова поклясться — он чувствует спиной каждый наш вздох. Я смотрю на его хвост — он стелется по полу, сметая пыль, оставляя за собой чистую дорожку. Дверь открывается. Скрип петель режет тишину. Закрывается.

Щелчок.

Мы одни.

Воздух вырывается из моих лёгких — я даже не заметила, что задерживала дыхание. Сайхан выдыхает рядом — тихо, сквозь зубы. Расслабляет плечи — чуть-чуть, на миллиметр. Поворачивается ко мне.

— Ну вот всегда так, — говорит он с кривой усмешкой. — Только найдёшь интересное занятие — советники тут как тут.

«Интересное занятие».

Я моргаю. Слова падают в тишину и разносятся эхом, ударяясь о стеллажи, о корешки книг, о мою голову, которая теперь вообще отказывается соображать.

Это он сейчас про что? Про библиотеку? Про свитки? Или про… меня? Про то, что было до Кайдена?

В груди всё сжимается. Так сильно, что рёбрам больно. Потому что если для него это просто «интересное занятие», как чтение древней книги или разглядывание редкого экспоната, тогда что я вообще здесь делаю? Тогда этот поцелуй был просто… любопытством? Экспериментом? Очередной диковинкой в его коллекции?

Нет. Не может быть. Я же чувствовала. Его губы на моих — тёплые, настырные, совсем не змеиные. Его руки — одна на затылке, пальцы зарылись в волосы, вторая гладила костяшки, пока я сжимала этот чёртов свиток. Хвост, который обвивал меня так, будто я единственное, что имеет значение в этом мире, в этой библиотеке, в этой бесконечной пыльной вечности.

Так не целуют экспонаты. Так не смотрят на диковинки. Так смотрят только на ту, которую боятся потерять.

А сама думаю: как это вообще случилось? Как мы от разговора о древних легендах перешли к… этому? И что теперь будет? Он вернётся после советников, сядет в это чёртово кресло, и мы сделаем вид, что ничего не было? Или…

Мысли путаются, налетают друг на друга, как в цирке, когда акробаты сбиваются с ритма и вот-вот упадут. Я сжимаю свиток так, что пальцы начинают неметь. Костяшки белые, ногти впиваются в кожу футляра.

И в этот момент хвост его наконец выдаёт то, что лицо уже спрятало.

Он замирает.

Тяжёлый, неподвижный, будто каменный. Чешуя, ещё минуту назад живая, переливчатая, дышащая, вдруг темнеет, прижимается к полу, исчезает в пыли. Кончик, тот самый, что обвивал мою лодыжку, поднимался выше, дразнил, обещал, цеплялся за ткань, не хотел отпускать, теперь лежит плашмя. Мёртвый. Безвольный. Даже не подрагивает.

Он не расслаблен. Он собран.

Слишком собран.

Как перед броском. Как перед битвой. Как перед чем-то, где нельзя показать слабость.

Сайхан перехватывает мой взгляд, и поднимает руку. На секунду мне кажется — он коснётся моего лица. Я даже задерживаю дыхание. Сердце пропускает удар. Воздух в лёгких застывает ледяным комком.

Но нет.

Рука замирает в воздухе. Пальцы сжимаются в кулак. Опускаются. Я вижу, как напряглись жилы на его запястье. Как побелели костяшки. Как дорого ему стоит это «не коснуться».

— Я потом переведу, — кивает на свиток. Голос низкий, чуть хриплый. — Обещаю.

Пауза. Тягучая, как мёд. В ней можно увязнуть. И тут же усмешка. Медленная, опасная, от которой внутри всё переворачивается.

— Чувствую, перевод будет… познавательным. Да, Мия?

В голосе — ленивая провокация. Он знает, что делает. Знает, что я теперь буду думать об этом. Ждать. Считать минуты до нашей следующей встречи. Знает, что эта фраза засядет под рёбрами и будет свербеть, пока мы снова не встретимся.

Зараза чешуйчатая.

— А если я сама всё пойму? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык. — Вдруг я гений лингвистики?

Он усмехается — шире, с явным удовольствием. Хвост его дёргается — раз, второй — будто смеётся отдельно от хозяина. Будто аплодирует моей наглости.

— Буду искренне за тебя рад, — в голосе столько сахарной подозрительности, что хоть ложкой ешь. — Но на всякий случай… я всё равно переведу. Для чистоты эксперимента.

— Для чистоты эксперимента, — бурчу я. — Конечно.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. В глазах что-то, от чего внутри всё переворачивается и замирает. Пылинки танцуют между нами в золотом свете, медленно, сонно, будто время специально растягивает эту секунду, чтобы я запомнила.

Запомнила, как он стоит — собранный, холодный, император с головы до кончика хвоста. И как в глазах его — тепло. Только для меня.

А потом он уходит.

Я смотрю, как его хвост в последний раз скользит по полу — идеальным, выверенным движением, не оставляющим сомнений, кто здесь хозяин. Как он толкает дверь — легко, будто та ничего не весит. Как исчезает за ней.

Дверь закрывается.

Щелчок.

Тишина.

Я стою. Смотрю на дверь. Пытаюсь дышать.

И только тогда до меня доходит.

Кайден.

Он там. За дверью. Ждал всё это время. И пока Сайхан говорил со мной, пока смотрел, пока не касался, пока хвост его замирал каменной петлёй — Кайден стоял в двух шагах.

Мог слышать каждое слово, как срывался мой голос. Мог слышать паузы, и то, что нельзя было слышать никому. А мог не слышать. Но улыбка его — та, открытая, тёплая, с ямочками на щеках, от которой почему-то веет холодом, теперь стоит перед глазами. И запах этот сладкий, приторный, застрял в носу, смешиваясь с сандалом, оставшимся от Сайхана.

И от этой мысли — холод.

Несмотря на тёплую библиотеку, на золотую пыль, на то, что сердце всё ещё колотится где-то в горле после его ухода — холод. Липкий, скользкий, как чешуя. Он заползает под платье, огибает позвоночник, сжимает рёбра.

— Чёрт, — выдыхаю я.

Стоит мне произнести это вслух и паранойя отступает. Отлипает, как мокрая ткань от тела. Оставляет после себя липкое послевкусие и дурацкое чувство, что я себя накрутила.

Ну что я себя накручиваю? Ну постоял советник за дверью. Велика важность. У них тут, может, вообще подслушивание национальный вид спорта. Или традиция древняя. Или обязательный ритуал перед обедом.

Я поправляю платье, оно сбилось, пока я висела в воздухе, задравшись чуть ли не до бедра. Ткань скользит по коже, и там, где только что был хвост — прохладный, живой, требовательный, вдруг становится пусто и холодно.

Слишком пусто.

Слишком холодно.

И тут же, как обухом по голове — другое.

Его губы на моих.

Вкус — мята, сандал, и что-то терпкое, от чего кружится голова. Его руки — одна на затылке, пальцы в волосах, вторая гладит костяшки, пока я сжимаю этот чёртов свиток. Хвост, обвивающий талию. Чешуя скользит по голой коже — там, где платье задралось. Медленно. Гипнотически. Выжигает дорожки, по которым потом бегут мурашки.

То, как он смотрел перед тем, как…

Прижимаю пальцы к губам. Они всё ещё горят. Или мне кажется? Я уже ничего не понимаю.

Этот поцелуй был… он был невозможным. Неправильным. Самым правильным в моей жизни.

А теперь его нет. Он ушёл. К советникам, к границе, к скуке смертной. К делам империи, которые всегда есть, всегда были и всегда будут. А я стою здесь, в пыльной библиотеке, сжимаю свиток и пытаюсь вспомнить, как дышать.

— Дура, — шепчу я. Голос срывается, тонет в тишине. — Ты домой собралась.

Свиток в руках холодит кожу. Напоминает.

Смотрю на футляр. Кожа тёмная, с золотым тиснением. Тёплая от моих рук. Спираль, та самая, три витка, завитки на концах. То, что я искала. То, ради чего пришла. То, что должно стать моим билетом домой.

— Ладно, — говорю я вслух. Громче, чем надо. Чтобы хоть как-то разогнать тишину. — Посмотрим, что тут у нас.

Развязываю шнурки — пальцы не слушаются, дрожат, путаются в узлах. Вытаскиваю свиток. Разворачиваю. Пергамент шуршит, древний, ломкий, пахнет временем и чем-то горьковатым.

Символ на месте. Три витка, завитки на концах. Я даже улыбнуться успеваю. Тепло разливается в груди — маленькое, робкое, но такое настоящее. А потом замечаю другое. Вокруг символа, почти незаметные, вплетены какие-то линии. Тонкие, едва различимые, они вьются по пергаменту, обвивают спираль со всех сторон. Я всматриваюсь. Виноградные лозы? Или…

— Это змеи, — шепчу я.

Маленькие змеи, которые обвивают чашу. Их много — десятки, сотни, они тянутся к символу, переплетаются между собой, и у каждой — раскрытая пасть. Они будто пьют из спирали. Или охраняют её. Или…

Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Бред, — трясу головой. Волосы хлещут по щекам. — Просто рисунки древние. Померещится же…

Но вглядываюсь ещё раз. Пытаюсь найти знакомые буквы, слова, хоть что-то, что можно понять без перевода. Бесполезно. Письмена вокруг спирали извиваются, как живые, дразнятся, ускользают. Я не понимаю ни единого знака.

Злость поднимается изнутри — горячая, несправедливая, но от этого не менее реальная. Я столько ждала, столько искала, столько пережила и ради чего? Ради куска пергамента, на котором я не могу прочесть ни слова?

Сворачиваю свиток обратно. Резко, почти зло. Пергамент протестующе шуршит. Завязываю шнурки, теперь узлы получаются тугими, намертво. Прижимаю к груди.

Сайхан обещал перевести. Потом. Значит, подождём.

Я иду к выходу, но на пороге останавливаюсь. Каблуки замирают на тёплом камне.

Оглядываюсь на зал — стеллажи до потолка, уходящие в полумрак, золотая пыль в лучах света, пустое кресло у окна. Там до сих пор пахнет им. Сандалом и древними книгами. И чем-то ещё, от чего щемит под рёбрами. Чем-то, чему я пока боюсь дать имя.

Потому что если дам — придётся признать, что домой я хочу уже не так отчаянно, как раньше.

— Домой, — шепчу я, сжимая свиток. — Я иду домой.

Но губы всё ещё помнят его.

И это бесит больше всего.