Глава 15

Пустой стул.

Много пустых стульев.

Теперь их стало слишком много в моей повседневности. Если раньше я не придавал их существованию никакого значения, то после монолога Софии стал замечать в каждом стуле потенциального «собеседника». Абсолютно везде: дома в кухне, когда я привычно завтракал дымом от сигарет и горьким кофе; в аудиториях во время пар; в коридорах университета начали попадаться одинокие стулья, наверняка, забытые студентами, но, казалось, что были они подброшены специально для меня.

Я не думал и не планировал начинать диалог с каким-либо стулом. Глупая, наивная и совершенно пустая затея. Но боль уязвленного подсознания вела свои закулисные игры, вынуждая обращать внимание на такую, ранее незначительную для меня деталь, как стул.

Утро выходного дня.

Выгулянный и обожравшийся корма Мульт растекся бесформенной жижей под кухонной батареей. Рядом с ним у окна я привычно дымлю в открытую форточку. У стола стоит чуть выдвинутый стул, на который я неосознанно кошусь и одергиваю себя каждый раз, поймав с поличным.

В своей комнате Катя собирала вещи, чтобы отправится на ночёвку к бабушке. Еще в начале недели они договорились, что займутся в эти выходные пошивом маскарадного костюма для школьной ёлки. На моё предложение, купить уже готовый костюм и не заморачиваться, дочка ответила категорическим отказом, почти оскорбившись оттого, что, во-первых, это такое домашнее задание, а, во-вторых, она лучше знает, какой костюм ей нужен, чтобы победить в конкурсе костюмов, и бабушка, которая швея, лучший ей в этом помощник.

Благоразумно отступил в сторону, уступив место кутюрье, выращенной на дому.

Звонок в дверь разорвал тонкую паутины тишины внутри квартиры. Мульт резко поднял голову и, изображая, что-то схожее с рычанием сторожевого пса, двинулся в прихожую вслед за своей хозяйкой.

– Я открою! – пробежалась по прихожке Катя. – Это бабушка пришла.

Давненько в моей квартире не было тёщи. Помнится, во время нашего последнего разговора она сказала мне, что больше её ноги здесь не будет. И вот, она уже здесь двумя ногами на коврике в прихожей.

Пора начать верить в чудеса, не иначе.

– Ба, привет! – донеслось из узкого прохода.

Мульт встретил новую гостью лаем, но быстро умолк под давлением не самого радушного приветствия.

– Да, замолчи ты! Чего разорался? – заворчал женский голос, в котором, впрочем, не было слышно однозначной агрессии в адрес пса. – Привет, Катюш, – почти сразу отвлеклась она на внучку, когда Мульт быстро заткнулся. Сторож хренов! Мог бы и укусить раз-другой. – Ты всё собрала?

– Подожди минут пять, ладно? – снова протопала Катя и уже из комнаты крикнула. – Мне тут нужно ещё кое-что собрать для костюма.

– Жду, – отозвалась бабка.

Тишину в квартире нарушало только шуршание внутри Катиной комнаты. К батарее вернулся пёс, который быстро потерял интерес к старой гостье, предпочтя ей тепло системы отопления.

За спиной послышались шаги. Неторопливые, неуверенные. Каждый шаг казался крохотным и выражал огромное сомнение в его правильности. Словно, кому-то и хочется и колется, но, всё же, нужно. От этого в каждом новом столкновении подошвы с полом слышалось как кто-то наступал себе на старое сухое горло.

– Доброе утро, Паша, – донесся со спины тихий, но достаточно отстраненный голос.

– Доброе, – кивнул я, бросив быстрый взгляд за плечо на тёщу. Ещё одна последняя затяжка, облако дыма, выпущенное из легких в открытую форточку, и пламя сигареты оказалось затушено в пепельнице.

– Не буду ходить вокруг да около, – продолжила тем временем тёща. Или начала. Возможно, это только начало ее монолога. Хотя, не припомню, чтобы она когда-то со мной разговаривала дольше минуты. – В общем, мы с отцом долго об этом думали и решение нам это тоже тяжело далось, но, мы считаем, что нужно собрать Машины вещи и отдать их в кризисный центр помощи женщинам, – едва слышно, вероятно, чтобы не слышала Катя, выронила женщина за моей спиной. – Слишком много напоминаний о нашей девочке… – голос её дрогнул.

Грудь изнутри обожгло приливом гнева. Словно языком пламени лизнуло ребра. Повернулся к теще, открыл было рот, чтобы упрекнуть ее в том, что она слишком торопится избавиться от напоминаний о своей дочери и моей жене, но осёкся, увидев скопившуюся влагу в женских глазах.

– И как… – в горле словно взорвался комок сухой ваты. – … как это происходит? Как это сделать? И куда мы торопимся?

– Скоро Новый год, – узкие плечи резко поднялись и опустились, словно она сказала, что-то будничное и вполне приемлемое. – Не думаешь, что нужно попробовать начать жизнь с чистого листа? На этом уже не осталось места…

– Не думаю, – качнул я головой. Прислонился задом к подоконнику, скрестил ноги в лодыжках, а руки на груди. – Вам-то какая разница? Не вы ли перед похоронами говорили о том, что сдохнуть должен был я?

– Я – мать, которая потеряла ребенка. Чего ты от меня ждал? Анекдот? – выпалила она и выгнула бровь, позволяя мне снова узнать в ней старую, «добрую» тёщу, что всем своим существом всегда выражала, насколько сильно я не достоин её дочери.

Стиснул зубы, оберегая нас обоих от моего возможного бестактного ответа.

– Вижу, ты перестал пить, завёл пса… – бросила она слегка брезгливый взгляд на псину у моих ног и снова вернула внимание к моему лицу. – …Катюшей занимаешься. Ну, или, во всяком случае пытаешься. По крайней мере, она перестала умалчивать о том, что тут у вас происходит. Иногда рассказывает про какую-то Соню и ее сына Сёму… – словно вскользь упомянула она имена наших новых знакомых и выжидающе посмотрела на меня, вероятно, ожидая, когда я разовью начатую ею тему и утолю её любопытство. Почти даже поверил, что ей неинтересно знать подробностей нашей случайной дружбы.

– Сегодня не пью – завтра выпью, – склонил голову к плечу и в упор посмотрел в ее глаза цвета потускневшего неба. – Дело одной откупоренной бутылки.

– Ты уже не станешь этим заниматься, – уверенно, словно зная наверняка, произнесла она. – Свою порцию ты выпил.

– Не уверен.

– Возвращаясь к вещам… – свернула на начатую тему тёща, глубоко вдохнув. – Мы с отцом собрали то, что оставалось у нас дома. Не всё, конечно. Сам понимаешь…

Молчаливо сглотнул вязкую слюну и опустила взгляд на ремни женской сумки, зажатой в руке.

– Будет неплохо, если и ты, возможно, с Катей, тоже соберешь часть вещей, оставшихся после Маши. Думаю, Маша этого хотела бы: принести еще немного смысла и пользы в чьи-нибудь жизни, пусть самой её уже нет с нами.

Невесело усмехнулся и покачал головой. Улыбка стала шире, пришлось опустить взгляд в ноги, чтобы старуха не сочла меня за идиота.

– Что смешного я сказала?

– Помнится, когда мы с Машей только начали встречаться, вы мне наедине тоже шепнули, что думали… – акцентировал внимание на этом её слове. – …что Маше будет только лучше, если она не свяжется с таким огрызком, коим был я. Денег у меня маловато было для вашей мажористой семьи. Вы всё ещё думаете, что знаете желания своей дочери лучше?

– Нет, не думаю, – на спокойном лице не дрогнул ни один мускул. – Но знаю, что она не хотела бы, чтобы ты похоронил себя под её давно остывшим прахом. Ты еще молод, Паша. И хоть ты мне никогда не нравился из-за своего поганого языка, заносчивости, горячей головы и прямолинейности, но… – глубокий вдох, быстрый взгляд в потолок, и снова на меня смотрят выцветшие глаза, наполненные влагой. – …но я благодарна тебе за то, как ты её любил и любишь до сих пор. Так, наверное, не смог бы ни один другой мужчина. И я рада, что моей дочери довелось испытать в своей жизни такую любовь. Твою любовь, Паша.

Застыл столбом, несколько ошарашено глядя в её лицо, больше походившее на гримасу из-за натиска слёз, что она всеми силами сдерживала. Вдох-выдох, но в голове продолжал разрастаться вакуум, лишенный мыслей, за которые можно было бы зацепиться.

Глядя ей в глаза, в которых ничего кроме слёз уже не разглядеть, выдавил по слову:

– Я не знаю, как это сделать.

– Я не знаю, как это сделать правильно и менее болезненно. Если такое, конечно, вообще, возможно, – усмехнулась тёща горько. – Но я восприняла это как отклеивание лейкопластыря: отклеивать по чуть-чуть и часто останавливаться на передышки между подходами – только увеличивает и растягивает боль; но если рвать одним резким движением, то… – снова возвела взгляд к потолку, шумно выдохнула и поджала губы. – … тоже больно. Очень больно, Паша. Но так кажется проще.

– Может, не стоит касаться этого пластыря, если не известен способ оторвать его безболезненно?

– Нужно, Паша. Нужно, – выражение лица напротив приобрело привычную холодную собранность. Белый платок, которым она торопливо утерла слезы в уголках глаз, быстро исчез в кожаной сумке. – Нам всем давно пора её отпустить. Мы уже достаточно долго её держим и надеемся на то, чего не случится уже никогда.

– Это больше напоминает выселение, нежели отпущение.

Опустив голову, словно вымеряя между нашими ногами расстояние, тёща сделала два мелких шажочках и остановилась в считанных миллиметрах от моих босых ног.

– Машу невозможно будет выселить, и ты это знаешь, Паша. Она навсегда останется у тебя и у всех, кто её любил и любит, здесь, – ткнула она в мой лоб кончиком пальца. – И здесь, – теплая, почти горячая ладонь легла мне на грудь слева и почти сразу исчезла, словно она докоснулась до прокаженного.

– И давно вы такая просветленная?

– Пришлось обратиться к специалисту. Потому что сама я бы с этим не справилась. Спасибо подругам – подсказали и почти силой притащили в то кресло. Ты не представляешь, как простой разговор может изменять картину жизни. Могу дать и тебе адрес и номер своего психолога, – женская рука нырнула в сумку.

– Я не хочу, чтобы моей картины кто-то касался. Пусть останется музейным экспонатом провинциального, никому неинтересного музея.

– Как знаешь, – тёща перестала копошиться в закромах своей кожаной сумки и вернула руки на её ремни. – Катя сегодня останется у нас с ночёвкой до завтрашнего вечера. В твоем распоряжении почти сутки на то, чтобы хотя бы попробовать собрать Машины вещи для доброго дела. В двадцатых числах декабря мы хотим увезти их в центр помощи.

– Ба, я всё! – в кухню заскочила Катя с рюкзаком на узком плече. С разбегу упала на колени перед Мультом и, подхватив его на руки, поднесла к лицу. – Мультик, я вернусь завтра вечером, а ты охраняй папу, – затем отпустила его, выпрямилась и подняла на меня неожиданно строгий взгляд. – А ты, папа, корми его нормально. И сам тоже ешь.

– Посмотрим, – ответил я расплывчато и услышал вздох снисхождения.

– Ладно, ба, пошли.

– Куртку-то с сапогами надень, – бросила тёща ей в спину и снова заострила внимание на мне, чтобы вкрадчиво сказать напоследок. – Так надо, Паша.

– Посмотрим, – ответил и ей, тем самым избавляя себя от размазывания её соплей по тонкому хрупкому стеклу, из которого состояло моё терпение прямо сейчас.

Входная дверь захлопнулась. В квартире остались только я и пёс, который, казалось, решил отоспаться за всю эту ночь, во время которой с тихим рычанием и повизгиванием мучил свою резиновую курицу у порога комнаты, в которой я пытался уснуть.

Нет. Нас осталось трое. Осознание этого внезапно открывшегося факта ударило в лоб ровно в то место, в которое несколько минут назад ткнула тёща. На ближайшие сутки в квартире остались Мульт я и шкаф, полный Машиных вещей.