Глава 8

И без того бледное лицо бледнело еще больше при жужжании триммера. Плешь на подбородке была весьма занимательна и, наверняка, имела очертания какого-нибудь острова или страны. Но появляться в таком виде в стенах университета, не казалось мне разумным. Можно было бы сослаться на то, что я не заметил дырки в бороде или вовсе ее прокурил совершенно случайно, но каждая придуманная мной отговорка выглядела еще более нелепее, чем сама проблема. Поэтому не осталось иного выхода, кроме как сбрить всё до состояния этой самой проблемы.

Видимо, расширять проблемы – моё призвание.

За год я брился несколько раз и все эти несколько раз были по-пьяни. Когда я вдруг решался начать новую жизнь. Сбривал бороду, менял трусы, а поутру меня отпускало. Я просто забывал о том, о чем клялся сам себе еще прошлым вечером, едва удерживая вертикальное состояние.

Но сейчас, стоя перед зеркалом в состоянии абсолютного «стекла», я понимал, что не готов встретить того Пашу, которого видел в этом же отражении больше года назад. Теперь в гладко выбритую щеку не поцелует жена, не покажет мне плохо пробритое место и не исправит его сама, потому что я не вижу, где оно. Вернее, делаю вид, что не вижу. Ведь не было ничего прекраснее, чем довериться ей и наблюдать за тем, как она старательно хмурила тонкие светлые бровки и высовывала кончик языка между зубами или же прикусывала нижнюю губу – так сильно хотела довести меня до совершенства и искренне гордилась собой, когда это получалось.

Всегда получалось.

Теперь же я должен попытаться довести себя до совершенства сам. И это стоит мне колоссальных усилий прежде всего над собой. Кажется, легко поднять руку с триммером и пройтись им несколько десятков раз по отросшей бороде, но на деле это не так-то и просто.

То, что раньше казалось обыденным, теперь стало почти невыполнимым.

– Папа, можно я в школу сама уже пойду, а то ты долго? – меланхолично заявила дочь за дверным полотном.

– Я сейчас закончу и подвезу тебя, – ответил ей и, опустив взгляд от зеркала, начал водить бритвой по подбородку.

Это было похоже на погружение в холодную воду. Я дышать не мог, глядя на то, как черные волосы падали в раковину. Чувствовал, как облегчалась борода, и боялся взглянуть на себя в отражении.

Когда не осталось ничего, за что мог бы зацепиться триммер, выключил, стряхнул щеточкой остатки волос и отложил его в сторону. Собрал черную поросль из раковины, выкинул в мусорное ведро, а остатки смыл, вертя краном.

Всё. Не осталось ни следа.

Уронил лицо в прохладную воду, набранную в ладони. Обтёрся полотенцем и, так и не взглянув на отражение, покинул ванную комнату.

– Ты собралась? – обратился к Кате, которая нежилась с щенком в прихожей.

– Да, – ответила она коротко и подняла взгляд на моё лицо. Легкая улыбка слетела с губ. – Пап…

И без того тихий голос сорвался до неслышного. Голубые глаза блеснули непрошенными слезами.

– Что с тобой? – растерялся, не понимая причину её слёз. – Что случилось?

Присел рядом с дочерью на корточки и крепко сжал маленькие плечики. Она рвано всхлипнула, быстро отерла рукавом белой блузки слёзы, бегущие по щекам, и снова заглянула мне в глаза.

– Ты такой красивый, пап, – произнесла она неожиданно и бросилась мне на шею, почти опрокинув на спину.

– Катюш, – мягко похлопал её по спине. Прислушался к сдавленным всхлипам и, наконец, решился обнять покрепче, слегка покачиваясь с плачущей дочерью в руках. – Если ты не перестанешь плакать прямо сейчас, то я больше никогда не буду бриться.

– Я всё! – Катя в одно мгновение взяла себя в руки, высвободилась из моих объятий и обтерла лицо ладонями, уничтожая последние доказательства своего внезапного эмоционального срыва. – Поехали?

– Поехали, – кивнул ей.

Помог дочери надеть куртку и рюкзак. Строго глянув на Мульта, надел туфли. Зимние ботинки я так и не купил. Лень не позволяла найти время для похода в обувной. И, конечно же, я поскользнулся на подходе к машине, жестко приземлившись на бедро.

– Твою мать! – выругался, стиснув зубы, чтобы Катя не услышала.

– Купи уже ботинки, – поучительно заявила дочка, выглядывая из приоткрытой двери машины. – И поехали. У меня уроки через двадцать минут начинаются.

– Сейчас, – буркнул себе под нос.

Неуклюже поднялся с застывшей в холоде земли и отряхнул брюки и пальто от налипшего грязного снега.

За пять минут доставил Катю до школы и еще за полчаса – себя до университета.

Едва не сел на шпагат у главного крыльца, чудом успев схватиться за ограждение, но раненной сегодня утром рукой.

– Сука! – тряхнул кистью, надеясь таким образом скинуть боль.

На бинте проступила кровь.

Да и хрен с ней. Вся не вытечет.

Спрятал руку в карман пальто и вошел в университет.

– Доброе утро, – завела свою унылую шарманку скучающая бабка на проходной. Подняла взгляд, чтобы заглянуть в пропуск, и приоткрыла рот, увидев моё лицо. – Павел Романович?

– Не похож? – вопросительно выгнул бровь и заглянул в удостоверение, на фотографии в котором был гладко выбрит. – По-моему, одно лицо. Или мне ехать домой?

– Проходите, Павел Романович.

Турникет показал зеленую стрелку и я, стараясь не смотреть на проходящих мимо студентов и коллег, дошёл до кафедры. Положил исправленные и заполненные по новой бумаги на край стола секретаря, и поспешил самоустраниться раньше, чем она распахнет рот, чтобы что-то мне сказать.

– Павел Романович! – пробасил знакомый голос из открытой двери кабинета декана.

– Андрей Владимирович, – коротко кивнул в его сторону, не намереваясь сбавлять темп.

– Паша, зайди ко мне, – отбросил Андрей официоз.

– У меня пара.

– Опоздаешь, – отрезал он и дёрнул головой в сторону своего кабинета.

Под пристальным немигающим взглядом секретарши прошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Андрей широкой поступью обошёл стол и сел в его главе, указав мне рукой на стул с одной из сторон.

– Чем обязан? – не спешил я садиться.

– Сесть не хочешь?

– Нет времени.

– Паша, – начал декан и сложил руки перед собой на стол, вертя между пальцами дорогую ручку. – Я, да и другие, заметили, что ты взял себя в руки и это радует…

– И? Радуйтесь молча. Хороший мальчик не просит гладить его по головке, – крутанулся на пятках и направился к выходу из кабинета декана.

– Я хотел позвонить в опеку… – словно удар в спину.

– Что? – остановился, едва коснувшись ручки двери, и снова повернулся к Андрею. – Что ты сказал?

– На юбилее у Гены мы обсуждали твою… – пытался он подобрать слова. – …Ситуацию, и решили, что звонок в опеку будет приемлемым вариантом для того, чтобы вытащить хотя бы Катю из всего этого, – глухо пояснил он, продолжая разглядывать ручку в своих руках. – Но ты в понедельник пришел абсолютно трезвым и даже взялся за бумаги…

– Ты хотел позвонить в опеку, чтобы у меня забрали дочь? – цедил я сквозь стиснутые зубы. Оперся ладонями о стол с противоположной стороны от Андрея, ожидая, когда он соизволит поднять взгляд и сказать мне всё это в глаза.

– А что нам оставалось делать? – отбросил он ручку в сторону и, наконец, поднял на меня взгляд. – Ты год бухал, Паша. Год! Любой другой позвонил бы в опеку уже через месяца три-четыре. Ты хоть осознаешь, что подвергаешь свою дочь опасности?

– И вы решили спасти ее, отправив в детский дом? Это благородство с твоей стороны? Со стороны всех тех, кто считает меня своим другом? – гремел гневно на весь кабинет. – Тогда не забудьте сразу после опеки позвонить в полицию. Потому что, уверяю, если хоть один из вас посмеет коснуться моей семьи, я не побоюсь сесть за чьё-нибудь убийство.

– Ты бы сделал то же самое, если бы с одним из нас случилось что-то подобное! – повысил Андрей голос и тоже встал, оперевшись ладонями о стол. – У меня два сына. Два! И если бы я бухал так же, как это делаешь ты, то ты бы первый позвонил в опеку, чтобы их у меня забрали! Так что не строй из себя обиженку. Сколько раз мы пытались с тобой поговорить, обсудить случившееся, чем-то помочь? Дохрена, Паша! Дохрена раз. И каждый из них мы были посланы тобой в далёкое пешее.

Кровь шумела в ушах. Неконтролируемо трясло от желания что-нибудь разбить. Например, лицо человека, стоящего с противоположной стороны стола. Этого человека я считал другом около двадцати лет. И ни в один из дней не мог предположить, что однажды дружба закончится именно вот так – грязным поступком за моей спиной.

Опустил взгляд на пульсирующую болью руку. На следы проступившей крови на еще утром белом бинте.

– Помнишь? – начал я тихо, продолжая смотреть на окровавленный бинт. – На третьем курсе университета тебя бросила девчонка?

– Ну? – выплюнул он, тяжело дыша.

– Ты тогда закрылся в комнате почти на месяц, бухал и горланил песни на всю общагу. Никого к себе не подпускал. Слал всех, кто посмеет хотя бы постучать в дверь. Тебя едва не выгнали из общежития и университета за подобные выходки. А потом я на веревке спустился с четвертого этажа на твой третий и выбил кулаком окно, чтобы попасть к тебе и распить с тобой бутылку армянского коньяка.

– Помню, как мы потом стеклили это окно трясущимися от похмелья руками, – покачал он головой и улыбнулся.

– Так вот, Андрей. Ты когда-то тоже не хотел никого видеть и подпускать к себе. Ради того, чтобы тебя вытянуть из той ямы, я спустился на старой веревке с четвертого на третий и выбил окно. Теперь, что сделал ты… Два раза позвонил в дверной звонок моей квартиры. И всё. Всё, Андрюха. Это были все твои «дохрена» раз. А теперь ты хочешь совершить третий звонок, но уже в опеку?

Он опустил взгляд в стол. Кожа лица и шеи покрылась багрянцем. Сжал челюсти так, что зашевелились уши.

– Если бы у тебя случилось что-то, что заставило бы тебя снова замкнуться, – продолжил я, не дождавшись ответа. – Я бы снова спустился к тебе по той дохлой веревке, не боясь того, что ты опять можешь выбить мне зуб.

Он молчал. Шевеля ноздрями от глубоких вдохов и выдохов, гипнотизировал поверхность стола рядом с моей забинтованной рукой.

– А ты звони, друг, звони, – бросил я ему напоследок и оттолкнулся от стола.

Беспрепятственно вышел из кабинета. Тяжелыми шагами прошел в коридор, уговаривая себя от того, чтобы пустится во все тяжкие. В груди зудило от желания выпить и закурить. Но я понимал, что с моей стороны этот поступок будет расцениваться, как попытка обратить на себя внимание или же попросту, как подростковый бунт. Хоть подростки повально и не напивается до невменяемого состояния, но и такой мой поступок взрослым уже не назовешь. Особенно вкупе с тем, что я собираюсь сбежать с пар, ради того, чтобы всё это сделать.

Бухать в начале рабочего дня – плохая идея, но покурить – можно себе позволить, пусть даже с опозданием на пару. Всё равно студенты не являются на нее вовремя.

Внутренний двор университета подходил для этого идеально. Просто потому что, если я выйду из университета через главные двери, то уже ничто не удержит меня от того, чтобы сесть в машину и уехать, куда глаза глядят.

Нужно попытаться удержать себя в рамках, удерживая себя в рамках учебного заведения.

Зайдя под козырёк здания, в котором находились мастерские художников и репетиционные залы для танцоров, прижался спиной к стене. Глухо ударился затылком о кирпичную кладку и прикрыл на мгновение глаза, вдыхая и выдыхая морозный ноябрьский воздух.

Нащупал в кармане пальто пачку сигарет и зажигалку. Из мятой картонки достал сигарету, подкурил её о трясущееся на ветру пламя. Спрятал руки в карманы пальто и, зажимаю сигаретный фильтр уголком губ, выпустил облако горького дыма.

– Сука! – покачал головой и невесело сам себе усмехнулся.

«Я хотел позвонить в опеку» – эти слова, сказанные человеком, которого я считал другом, ржавым гвоздём царапали грудную клетку изнутри и снаружи. Импульсивно хотелось вернуться обратно, подняться в кабинет и дать ему по роже, но какое-то странное чувство и раздражительно спокойный голос в голове, говорили о том, что это ничего мне не даст.

Твою мать! Я познал дзен после собачьего укуса? Может, укол от бешенства – не такая уж и плохая идея? Хотя, с бешенством я, наверное, наоборот должен действовать куда более безумнее, чем просто курить, подпирая спиной стену.

Но, отчего-то, мне захотелось спрятаться в бронированном коконе. Вернуться домой, закрыться в квартире и никого не видеть и не слышать несколько месяцев.

Они обсуждали мою ситуацию…

Иными словами: они обсуждали смерть моей жены, сидя за праздничным столом в обнимку со своими живыми и вполне здравствующими женами.

Видимо, обсуждали так, словно хоть на йоту имеют представление о том, каково мне, что я чувствую и как со всем этим живу.

– О чём пыхтите? – внезапно раздавшийся в стороне голос, заставил вздрогнуть.

Опустил взгляд от свинцового неба и встретился с глазами, скрытыми за очками.

– Жильцова, – выдохнул её фамилию вместе с дымом. – Вали на пары. Опоздаешь.

– Пятнадцать минут – не опоздание, – ответила она в свойственной ей равнодушной манере и прислонилась спиной к стене рядом со мной.

Стоя почти плечом к плечу, молча выпускали дым, окрашивая воздух сизым.

– Катя постаралась? – спросила девушка.

Повернул к ней голову и вопросительно посмотрел в глаза.

– Борода, – указала она подбородком. – Судя по руке, вы сопротивлялись. А судя по лицу, Катя оказалась сильнее.

– Собака укусила.

– Вряд ли ваш мелкий пёс мог кого-то покусать до такой степени.

– Это не он.

– Вы изменили ему с другим псом?

– Жильцова, – зажмурил глаза и устало выдохнул. – Что тебе от меня нужно?

– От вас? – почти смеялась она. – Ничего. Просто озвучиваю вслух тот вопрос, который будет написан на лицах всех, кто увидит ваше гладкое лицо и окровавленный бинт на руке. Только и всего. Ну, так и? За что вас покусали?

– За то, что спас одну девушку от стаи бездомных собак. Всё? Вопросов больше нет? – раздраженно затянулся так, что грозил обжечь пальцы.

– Достойно, – проговорила Жильцова, глядя прямо перед собой.

– Чего достойно?

Молча пожала плечами, дернула головой и затянулась сигаретой. Выдохнула тонкую струйку дыма и, наконец, сказала:

– А хрен его знает. Но чего-то же достоин ваш поступок? Настоящего мужчины, например, или отчаявшегося идиота. Смотря, с какой стороны посмотреть.

Повисло молчание. Закинул в урну тлеющий фильтр и снова убрал руки в карманы пальто. В стенах университета раздался звонок, оповещающий о начале занятий. Бросил взгляд на Жильцову, которая продолжала курить, блуждая равнодушным взглядом по окнам.

– Я сегодня понял, что у меня никогда не было друзей, – неожиданно сорвалось с губ, пока я разглядывал её профиль. – На эту ситуацию тоже можно посмотреть с двух сторон?

– Странно, что вы поняли это только сегодня, – произнесла она, не изменившись в лице. – Дружба – это иллюзия, созданная людьми от одиночества. Не зря же детки порой создают себе выдуманного друга. С ним не так страшно и одиноко, чем без него. Просто ваш выдуманный друг, вернее тот, человек, которому вы придумали титул «друг», просуществовал с вами чуть дольше, чем у остальных. Только и всего… Я верю в любовь и ненависть, а дружба – это что-то среднее, промежуточное, подвешенное и совершенно нестабильное. А если отбросить мой каменный реализм и попытаться оценить ситуацию с двух сторон, то и друга вашего тоже можно понять: вы больше года отталкивали от себя всех. Так почему же вы не радуетесь тому, что у вас это, наконец, получилось? – повернулась она ко мне. – Простите, конечно, но и вы нихрена не душка.

– Тогда какого черта ты цедишь свою философию и стоишь тут со мной?

– Я стою тут, но я не с вами. Я просто курю, как и вы. Но, если хотите, то можете придумать, что мы дружим, – уголок ее тонких губ вяло дернулся, и она отвернулась от меня. Сделала еще одну затяжку и швырнула тлеющую сигарету в урну. Убрала пачку сигарет в объёмный рюкзак и снова повернулась ко мне, поправив криво сидящую шапку. – А если не хотите страдать херней, то сходите в ТЦ и купите себе зимние ботинки. Ваш балет у крыльца универа был увлекателен, но сомневаюсь, что он безопасен. Вряд ли, Катя мечтала убирать дерьмо из-под отца, который сломает себе что-нибудь важное, – изрекла она надменно и так быстро натянула на лицо маску веселости, что я не поверил в то, что это всё ещё она. – Ну, что, дружище? Покеда?

Подняла руку, ожидая, что я ей шлепну по раскрытой ладони.

– Иди уже, Жильцова, – вздохнул снисходительно и снова уперся затылком в стену.

– Вот такая вот она – иллюзия дружбы, Паша. Пыф – и нету.