Глава 9

На выходе из университета, всё-таки, поскользнулся у крыльца. Балет в моём неумелом исполнении оказался доступен нескольким студенткам, которые не нашли лучшей реакции, чем хихикнуть.

Идиотки.

Ушибленное бедро заныло так, что отнялась нога. Чувствительность к ней вернулась лишь тогда, когда я, наконец, дохромал до машины и рухнул на водительское сиденье, вцепившись руками в руль, чтобы затащить эту ногу в салон.

Чертовы туфли!

Видимо, придется купить новые подходящие по сезону.

Выбирать место покупки не было желания, да и ехать куда-либо специально для того, чтобы купить зимние ботинки, которые отходят один сезон, было бы глупо и равно потраченному впустую времени. Я хоть никуда и не тороплюсь, но бродить по магазинам, никогда не входило в мои планы. Зашел, взял то, что первое попалось на глаза и подошло по размеру, и вышел.

И для этого вполне подойдет местный торговый центр, до которого ехать недалеко.

Припарковавшись близ главного входа в ТЦ, глубоко вдохнул несколько раз в машине, прежде чем покинуть ее салон. Всё-таки бедро ныло. На перелом не похоже, но на растяжение и ушиб – вполне.

Стиснув зубы, стараясь не хромать и игнорируя боль, дошел до эскалатора и неумолимо медленно поднялся на нем на нужный этаж, где располагался известный мне магазин обуви.

По этажу идти пришлось не торопясь, потому что стоило хоть немного ускорить шаг, как ногу простреливало ноющей болью до самого затылка.

Ноющая боль в ноге, пульсирующая – в руке. День сегодня удался. Еще и лицо горело раздражением после утреннего бритья.

Телефон в кармане издал короткий сигнал о входящем смс.

«Я дома. Купи Мультику корм» – писала дочка.

Проглотил острый булыжник, вставший поперек горла. Память неконтролируемо подкидывала воспоминания о том, что ровно так же любила писать ее мама. «Я дома…», после чего всегда следовало, что я должен купить к ужину или просто пара слов о том, что она устала и хочет на ручки.

Ко мне на ручки…

Когда дочка засыпала, и мы с Машей оставались наедине, она любила забраться мне на колени, пока я сидел в кресле. Подтягивала ноги к груди, прятала неизменно прохладный нос в изгибе моей шеи и просто глубоко дышала, закрыв глаза.

Она называла это «терапия мужем». Не знаю, почему, но она была уверена в том, что запах моей кожи и тепло рук вселяли ей вселенское спокойствие. Всего-то и нужно было забраться на колени, спрятать нос, закрыть глаза и довериться моему внутреннему спокойствию, слушая размеренное сердцебиение.

Она всегда говорила, что спокойствием и величием я ей напоминаю кита. Тогда я считал это смешным и немного нелепым, но сейчас бы отдал всё за то, чтобы снова почувствовать ее холодный нос в изгибе шеи.

«Понял. Скоро приеду» – набрал в ответ и спрятал телефон в кармане пальто.

Медленно шагая мимо множества цветных витрин, неосознанно поднял взгляд на одну из них.

За толстым стеклом в окружении цветов стояла София. Не одна. Компанию ей составлял тот мужик, которого её сын, довольно-таки, сочно назвал гоблином. Девушка была увлечена обрезкой цветов и не поднимала взгляд на мужчину, который что-то ей наговаривал, тряся при этом жирными пальцами практически у самого ее лица.

«Видел бы это Сёмка, уже бежал бы с палкой» – промелькнула в голове мысль.

Поняв, что смотреть на эту парочку нет никакого интереса, решил повернуть в крыло, в котором был нужный мне обувной магазин. Но взгляд вновь сам вернулся туда, где за толщей стекла стояла парочка, только в этот раз ситуация мало напоминала дружескую болтовню.

Гоблин явно позволял себе больше, чем ему было позволено. Нарушая личные границы девушки, почти вмял ее своим пузом в стойку и попытался жирной пятерней, то ли коснуться ее шеи, то ли запустить пальцы во вьющиеся волосы.

Девушке это категорически не понравилось, судя по тому, как она шлепнула его по руке и строго посмотрела в лицо, сжав губы в тонкую белую нитку.

Пришлось замедлить шаг и насторожено наблюдать за ситуацией. Не знаю, почему, но что-то внутри сдерживало меня от того, чтобы равнодушно пройти мимо. Казалось, даже ноги отказывались идти дальше, пока я… что? Пока не досмотрю до конца?

Вот только, что здесь интересного? Смотреть на то, как толстяк подкатывает свои яйца к девушке и получает по ним же?

Похоже, мозг к концу дня уже плохо обрабатывает информацию, не разбираясь в том, на чем стоит заострять внимание, а мимо чего можно пройти, не обернувшись.

Удар по руке гоблином был воспринят как быком красная тряпка: обе его руки скрылись за стойкой, на которой стояли цветы. Судя по тому, как София дернулась, убрал он их не в карманы своих штанов, а ей на зад, при том не совсем благочестиво.

Секатор в ее руке вжался в несчетное количество подбородков толстяка. И без того красная рожа стала почти багровой от ярости, закипающей в нем.

Не до конца осознавая цель своего поступка, вошел в цветочный магазин, разрушив их «идиллию» звоном китайского колокольчика, висящего на двери.

Гоблин отпрянул от Софии, проведя толстыми пальцами по подбородкам, словно проверяя, не проступила ли кровь, или жир (в его случае), после тесного контакта с секатором.

– Позже договорим, – бросил он ей сердито и прошел мимо меня, толкнув плечом.

Специально. Лишь чудом мне хватило выдержки для того, чтобы не вступить с ним в конфликт. Будь во мне хоть немного алкоголя, я бы уже разбивал его рылом витрину.

София не поднимала на меня взгляд. Тяжело дыша, положила на стойку секатор и поправила передник, разгладив его с излишней тщательностью. Еще раз вобрала побольше воздуха в легкие и, наконец, подняла на меня взгляд полный отрешенности.

– Привет, – натянутая улыбка исказила ее губы. – Букет или несколько одиночек?

На короткое мгновение завис, вспоминая, что оказался в цветочном магазинчике.

– Одиночек, – бросил первое, что пришло в голову, так как пауза явно затянулась.

Подошел ближе к стойке и оперся о нее локтями, глядя на то, как Соня надевала рабочие перчатки.

– Какие цветы предпочитает твоя дама? – задала она, явно, дежурный вопрос. Только в этот раз в глаза смотреть не стала, предпочитая вместо этого бегло оглядывать цветы вокруг себя, словно сама здесь оказалась впервые.

– Ирисы, – произнес название цветов, которые когда-то часто покупал.

– Необычно, – хмыкнула она и зашла за стеклянную дверцу холодильника.

Опустил взгляд на руку, пульсирующую болью. На бинте, который еще утром был белоснежным, выступила кровь. Я совсем забыл о том, что его нужно было поменять хотя бы один раз за день. Теперь вместо бинта, мою руку обматывало подобие грязной тряпки, которой, возможно, еще сегодня мыли полы.

– Ты не менял повязку? – шокировано спросила София, положив рядом со мной цветы. – У тебя где-то есть запасная рука?

Интонация училки задела что-то внутри. Захотелось по-пацански начать выпендриваться, но вместо этого тактично промолчал, сжав и разжав кулак раненной кисти.

Девушка сняла рабочие перчатки и бросила их на стойку рядом со мной, зашла мне за спину и включила кран, чтобы помыть руки. Некоторое время в помещении царил только шум воды, поток которой прервался так же быстро как и был начат. После секундной заминки, София вернулась за стойку, которая служила барьером между нами. Выдвинула ящик снизу и достала из него косметичку.

– У меня здесь с медикаментами не густо, только зеленка, обезболивающее и бинт с пластырем. Но могу сходить в аптеку, тут рядом.

– Не нужно, – мотнул головой и попытался убрать раненную руку со стойки, но девушка резко поймала меня за пальцы и потянула на себя.

Со свистом втянул воздух через нос, стиснул зубы и со злобой заглянул ей в лицо. В этот раз она не стала отводить взгляд и смотрела не меня столь же злобно в ответ.

– Не веди себя как маленький. Я быстро перебинтую и можешь идти, куда хочешь, – выплюнула она нервно.

Обалдело посмотрел на нее, но кисть убирать не стал. Кто знает, какими еще она владеет фокусами с применением в них секатора?

Заметив, что я больше не собираюсь оказывать сопротивление, София выдохнула с некоторым облегчением и приступила к развязыванию, завязанным ей же утром бинта. Тонкие длинные пальцы дрожали. Сомневаюсь, что она боялась вида крови, скорее, дело в недавней стычке с гоблином, о котором мы оба, не сговариваясь, решили молчать.

На узких запястьях ее рук было множество браслетов, на левом из них красовались часы с неоправданно широким ремешком. Такой можно вместо ремня для поддержки брюк использовать, а не тратить лоскуток на наручные часы.

– Придется прижечь зеленкой, – диагностировала она тихо, мягко обхватив мою раненную кисть прохладными пальцами. – Потерпишь?

– Обрабатывай, – произнес безразлично.

Маленькое облако белой ваты в одно мгновение впитало темно-зеленую жидкость. Теплые карие глаза внимательно заглянули в мои.

– Вдохни поглубже, – полушепотом сорвалось с ее губ, и я неосознанно выполнил команду.

Одну из ран зажгло острой болью, затем еще одну и еще.

Чтобы отвлечься от места внезапной пытки, бросил взгляд на букет. Не желая заострять внимание на том, что обработка ран зеленкой пошла по второму кругу, пересчитал ирисы, которых оказалось десять. Десять? Почему она решила собрать мне букет из четного числа цветов?

– Видимо, спрашивать про прививки от столбняка и бешенства, смысла нет? – спросила София, мягко, но туго бинтуя кисть.

– Почему ты дала мне четное количество цветов?

– Разве ты не для… неё? – бросила она быстрый взгляд на обручальное кольцо на моем пальце.

В груди защемило. Захотелось надавить на нее кулаком, чтобы снять скованность и позволить себе дышать.

В одно мгновение из головы вылетели все мысли, оставив вместо себя белый шум.

– Прости! – всполошилась София, и тонкие руки начали какой-то хаотичный танец в воздухе. – Я опять лезу не в свое дело. Давай, я тебе добавлю до нечетного количества.

– Не нужно, – остановил ее севшим голосом. Продолжая смотреть на букет, снова и снова пересчитывал в нем цветы. Потянулся к внутреннему карману пальто. – Сколько с меня?

– Нисколько, – ответила девушка, не задумываясь. Нахмурив брови, с трудом поднял на нее взгляд, видя ее лицо, словно через мутную пленку. Убрав руки за спину, она отрицательно качнула головой. – Я не возьму.

Руки безвольно повисли по швам. Взгляд вернулся к букету фиолетовых цветов и расфокусировался, превратив его в неразличимое пятно на стойке. Белый шум всё больше заглушал сознание, не позволяя добраться до собственных мыслей.

Что я хочу сделать? О чем я, вообще, думаю, глядя на любимые цветы жены? Наверное, о том, что их нужно подарить ей…

С трудом оторвал взгляд от букета, зажмурился, прогоняя неясность зрения, и посмотрела прямо в лицо девушки, которая за всё это время так и не изменила своего положения, по-прежнему пряча руки за спиной.

Неуверенно потянулся к букету и взял его со стойки. Аккуратно прижал к груди, снова пересчитав цветы.

Десять. Их всё еще десять.

Вновь взглянул на Софию и коротко ей кивнул. Губы отказывались подчиняться, зубы словно срослись, дергая желваки.

Развернулся на пятках и уверенно покинул цветочный магазинчик, а затем и весь торговый центр. На парковке сел в машину, положил букет на пассажирское сиденье и снова завис, гипнотизируя взглядом руль.

Я, правда, на это решился?

Еще один взгляд на цветы, чтобы убедиться в своих намерениях, и я без малейшего сомнения выехал с парковки торгового центра, а затем и загород к месту, к которому никто не ездит просто так. Для визита в это место существует всегда один повод – смерть. Твоих близких или твоя собственная.

Старые покосившиеся кладбищенские ворота опутывал иссохший плющ. Когда-то голубая краска на ржавом металле давно облетела и была унесена ветром. Маленькая калитка, которая, казалось, когда-то служила ограждением в детском саду, судя по жизнерадостному солнышку в центре, скрипела петлями из-за дразнящего ее ветра.

Заглушил двигатель, выключил свет фар. Позволив себе еще секунду сомнений, схватил с сиденья букет и вышел из машины, хлопнув дверью. Звук оказался слишком внезапным для местных обитателей, и уже в следующую секунду в небо взмыло черное облако ворон, не стесняющихся в надломленных возмущениях.

Подняв воротник пальто от холодного ветра, вошел в распахнутую калитку. Еще одна особенность подобных мест – здесь всегда ветрено. Всегда. Вне зависимости от времени года и погодных условий. Здесь всегда встречает и провожает холодный ветер, который словно норовит забраться под кожу, надеясь, что его заберут с собой и согреют. Но, к его сожалению, он обречен вечно скитаться между могильными плитами, без надежды на покой.

Из сторожевого домика показалась седая голова смотрителя, а затем и он весь.

– Через двадцать минут стемнеет, – сказал высокий и худой старик. – Тебе хватит или дать фонарь?

– Не нужно, – бросил ему, проходя мимо.

Я боялся останавливаться. Не потому что кладбище имело свойство нагонять жути на человека, а потому что боялся передумать. Казалось, маленькая заминка может стоить мне взявшейся из ниоткуда решительности приехать сюда.

Я не помнил точного расположения места ее могилы, но я четко помнил старый ветвистый тополь рядом с ней, под которым провел ночь после похорон.

Ступая всё дальше по многочисленным узким тропам, словно на свет маяка шел к этому дереву. Цветы, стебли которых я сжимал излишне сильно, тяжелили руку. Под подошвой туфель хрустел снег, смешанный с мелким гравием, а ветер продолжал неустанно хлестать в лицо, словно наказывая меня за то, что давно здесь не появлялся.

Чем ближе подходил к тополю, тем настойчивее чувствовал, что каждый новый шаг к ее могиле дается с трудом. Словно ноги сковывает бетонными плитами, врастающими в сырую холодную землю.

Шаг, другой, третий…

Я не знал точного расположения могилы. Не будь здесь тополя, то я бы не нашел ее никогда. За последний год кладбище разрослось. Слишком. В день похорон её могила была крайней, а дальше только пустырь, который теперь был заполнен памятниками и крестами.

Я помнил лишь о том, что на ее могила был установлен крест с фотографией. Теперь же на его месте стоял черный гранитный камень, но с той же фотографией.

В одно мгновение из легких вышибло дыхание. Грудную клетку сковало холодными цепями, ломающими кости.

Маша смотрела на меня с черного памятника своей могилы и улыбалась. Весело и легко. Ровно как в тот день, когда я делал эту фотографию.

Первое родительское собрание нашей дочери. Мы освободились пораньше с работы, чтобы подготовиться к нему. Вернее, себе мы внушили, что это подготовка к собранию, когда объедались спелой черемухи в городском парке. Маша съела больше, забрасывая в рот сразу по несколько ягод. Потом мы поняли, что наши губы и языки стали фиолетовыми.

Жвачка помогла отбелить зубы, а вот с губами было проще – у Маши. Красная помада великолепно замаскировала след детства на любимых губах. И именно этими губами она улыбалась мне, демонстрируя на камеру телефона фиолетовый язык. Этот кадр был единственным, где она просто улыбалась.

Могли ли мы предположить в тот день, что эта фотография станет той самой для памятника над годами жизни? Никогда. Вряд ли кто-то задумывается об этом.

– Привет, – произнес я одними губами.

Маша всё так же улыбалась мне с фотографии.

Онемевшие пальцы с трудом открыли кованную оградку. Ступая мелкими шажками, словно боясь нарушить ее покой, подошел ближе к памятнику и замер. Эта короткая черточка обозначающая продолжительность ее жизни, словно резала по горлу.

Дышать снова стало невыносимо трудно. Сжал кулаки и почувствовал в одном из них букет, который привез специально для нее.

– Твои любимые, – сказал зачем-то и аккуратно положил у памятника, сев рядом с ним на корточки.

И снова эта короткая черточка полоснула по горлу, оставляя на нем новый рубец, который никогда не заживет. Черточка, по сторонам от которой были две даты. Один и тот же день, один и тот же месяц. Разница только в годах – ровно тридцать три.

– Больше года прошло…

Не знаю, зачем, но казалось, что говорить нужно вслух. И пусть голос не принадлежал мне, а горло душило колючей проволокой невысказанных чувств, молчать не хотелось.

– Прости, что не приходил раньше. Я не верил… До сих пор не верю…

Очертания фотографии размылись. Судорожно вдохнул и потёр лицо руками, надавив кончиками пальцев на закрытые глаза.

– Сделай так, чтобы это был всего лишь плохой сон, Маша, – шептал, боясь открыть глаза. – Или одна из твоих шуток, когда ты будто уходила на работу, а сама пряталась в шкафу в прихожей, чтобы напугать меня… Не дай мне поверить в то, что я вижу, родная.

Бескомпромиссный порыв холодного ветра ударил в спину. Не удержав равновесия на корточках, рухнул на колени, почти коснувшись лбом черного гранита. Словно кто-то настойчиво ткнул меня носом в факт того, что я вижу то, что вижу.

Могилу собственной жены.

Упрямо покачал головой. Увидел пыль на фотографии, не думая, сорвал с руки бинт, разорвав тугой узел непослушными пальцами. Протер фотографию и прислонился к ней лбом.

– Я виноват. Виноват, – шептал, закрыв глаза. – Виноват…

Холод гранита иглами впивался в кожу. Ветер становился всё более агрессивным: трепал одежду, волосы, заставлял дрожать.

– Ты злишься? Конечно, ты злишься. Помнишь, как ты сравнивала моё спокойствие с величественностью кита? Только китом я был рядом с тобой, а без тебя я всего лишь трусливая крыса, которую выкинули в канаву… Что-то барахтаюсь, пытаюсь сдохнуть, но не выходит… – злая усмешка скривила пересохшие губы. – Видишь? Я даже сдохнуть без тебя нормально не могу, а ты хочешь, чтобы я жил. Зачем?

Ветер становился все яростнее. Сухие ветки тополя трещали над головой. Тело пробило крупной дрожью.

Кладбище утонуло в сумерках и через несколько минут вовсе погрузиться во тьму.

– Прогоняешь меня? – оторвался от памятника, поцеловал фотографию и прислонился к ней лбом, снова прикрыв глаза. – Хорошо, я уйду. Только скажи, что мне делать там? Ведь тебя там нет?

Ветер резко стих. Вокруг не осталось ни звука. Мир погрузился в абсолютную тишину, словно давая мне возможность услышать то, о чем я так прошу.

Но ни звука. Ничего…

Только пустота, бьющая по сознанию.

– Я еще приду, – произнес одними губами. – Обещаю, Маша.

Поднялся с колен. Еще раз взглянул на фотографию и, спрятав руки в карманы пальто, вышел за оградку, закрыв за собой калитку.

Опустив голову, в полутьме добрался до ворот, которые оказались распахнутыми настежь.

– Ветер что-то сегодня лютует. Тебя выгоняет, видимо. Вот и ворота открыл, – крикнул из приоткрытого окна смотритель.

Не стал ему ничего отвечать. Молча вышел через открытые ворота и сел в машину, хлопнув дверью.

Затылком уперся в подголовник и с силой зажмурил глаза. Глубоко вдохнул, пытаясь выровнять дыхание и успокоить бьющийся в висках пульс.

Открыл глаза и огляделся. За окном стало совсем темно. Вытащил руки из карманов пальто и понял, что до сих пор сжимаю в одной из них сорванный бинт. Неосознанно перебрал его пальцами и услышал, как что-то упал на пол машины. Включил свет в салоне и посмотрел себе в ноги, с удивлением заметив там белый цветок ромашки. Живой цветок со слегка помятыми лепестками.

Откуда он в моем кармане? На могиле Маши не было живых цветов, кроме тех, что я только что принес. Откуда он мог взяться в моем кармане?

Взглянул через стекло туда, где в свете луны стоял старый тополь, шевеля сухими ветками на слабом ветру.

Говорят, что с кладбища нельзя ничего уносить с собой, но отчего-то казалось правильным, что этот цветок останется со мной.