Сказка вторая, в которой все оборачивается не тем, чем казалось. Глава 1.

Пока я здесь жила, любви не зная,

Афины мне казались лучше рая.

И вот — любовь! Чем хороша она,

Когда из рая сделать ад вольна?

«Сон в летнюю ночь» (Уильям Шекспир)

«Любить — значит оставаться вместе.

Это значит перейти из мира фантазий в мир,

где любовь можно лелеять — лицо к лицу,

кости к костям — питая ее преданностью.

Любить — значит остаться,

когда все в тебе кричит: «Беги!»

К.П. Эстус «Бегущая с волками»

Сказка вторая, в которой все оборачивается не тем, чем казалось.

Глава 1.

Они уже легли спать, когда позвонил Баюн. Финист бросил в трубку несколько «да», «понял» и «хорошо», встал с кровати и начал одеваться. Как и всегда в такие моменты Настя испытала глухое раздражение. Не то чтобы у нее были планы на мужа в эту ночь, но когда муж возглавляет отдел магической безопасности, является главной боевой единицей его оперативного подразделения и по ночам порой бывает дома не чаще, чем днем, спать, просто обнимая его — это уже план.

— До рассвета вернешься? — шепотом спросила она в коридоре, когда провожала его у двери.

В детской спала Яра, и они привычно старались вести себя потише.

— Не знаю, — честно ответил Финист. — Ложись спать. Закончу и напишу.

Он ушел, Настя закрыла дверь на замок, вернулась в спальню, легла в кровать и почти мгновенно провалилась в сон. Раньше ей казалось, что она никогда не сможет спать, пока он на задании, и она не знает, как он и что с ним, но потом она поняла, что спать в такие ночи — единственный способ не сойти с ума, и заставила себя научиться этому.

Она проснулась от того, что в детской заходилась криком дочь, подскочила, ринулась к ней, не разбирая спросонья дороги, больно ударилась ногой о ножку кровати. Ярослава плакала так, будто ей очень больно. Настя решила: упала, наверное, или зовет уже давно, а она отчего-то не слышала, — но Яра рыдала во сне. Она взяла дочку на руки, пытаясь успокоить, но та никак не желала затихать, билась и билась, пришлось разбудить. Глотая слезы, Яра устроилась у нее на руках, Настя принялась качать, пошла в спальню. Свет от фонаря на улице падал на стену напротив их с Финистом кровати. Настя взглянула на висящий на ней кинжал и едва не уронила дочь. Руки онемели, сердце сжалось, пропустив удар, и зашлось от ужаса. По металлу расползалось, стремясь заполнить его целиком, черное пятно.

В том, другом, их родном мире у них с Финистом был дом. Просторный светлый двухэтажный терем, который Сокол построил сам, когда узнал, что она носит под сердцем их первого ребенка. Баюн дважды входил в широкие массивные двери этого дома. В первый раз он принес им счастье, во второй — беду.

Они прожили вместе двадцать пять лет и уже нянчили первых внуков — от среднего сына — Светозара, когда Настя заболела и едва не умерла. Финист попытался вылечить ее сам и не смог, стал искать лекарство и нашел Баюна. Насте всегда казался злой иронией тот факт, что Баюну — этому порождению хаоса и изначальной тьмы — была дана сила исцелять словом настолько огромная, что он даже мог вернуть недалеко ушедшую душу.

— Все, что угодно, — сказал Финист.

— Все? — протянул кот, изогнувшись на своем столбе вопросительным знаком: острые когти впились в металл, узкие черные губы изогнулись в усмешке, — а не боишься давать такие обещания, светлый сын волхва*?

— Нет.

— Что ж… Служба. Любые мои приказы и до тех пор, пока не скажу «довольно». Клянись. На крови.

Финист согласился на условия, и в тот же вечер Баюн спел Настасье свою песню, и ей стало лучше.

Они думали, кот потребует свою награду сразу же, но он ушел, ничего не сказав, и не возвращался долгих пять лет. А потом однажды, без предупреждения и стука, вошел в их дом и коротко изложил свои требования. Соколу надлежало явиться к Лебедь и сказать, что желает служить ей, борясь с темными магами и их колдовством в соседнем мире. А позже Баюн потребует его к себе, и он должен согласиться.

Кот не стал ждать ответа. Финист дал клятву, которую нельзя было нарушить.

Они долго сидели в тишине, когда закрылась крепкая дубовая дверь, что больше не могла защитить их от мира. Все внутри Насти кричало и рвалось, требуя упасть на колени, просить прощения за то, что это из-за нее Финисту пришлось потерять свободу, умолять, чтобы простил. Но она словно оцепенела и не способна была двинуться с места. А потом Сокол порывисто встал и ушел в другую комнату, вернулся с любимым кинжалом, резанул по ладони, подождал, пока лезвие станет красным, прошептал слова заговора. Металл впитал кровь, оставляя клинок чистым, Финист протянул кинжал Насте.

— Вот, — сказал он, — чтобы ты всегда знала, что я жив.

Она послушно взяла кинжал в руки. Сокол вышел на крыльцо, обернулся птицей и долго летал где-то, вернувшись только к утру.

— Ты собрала мои вещи? — спросил он.

Настя не винила его за холодность. Слишком хорошо знала, чтобы понимать: он раздавлен и просто не в состоянии сейчас проявить чуткость.

— Наши вещи, — поправила она.

Финист нахмурился.

— Разумеется я иду с тобой, — пожала плечами она, констатируя само собой разумеющееся.

— Настя… Тот мир… он не для тебя. И потом, здесь наши дети, здесь внуки. Ты должна остаться, я буду вас навещать.

— Глупости какие! — Настасья топнула ногой и продолжила, переигрывая с жизнерадостностью и улыбкой. — Как будто бы впервой идти за тобой неведомо куда. Или ты правда думал, что так легко избавишься от меня?!

Он не стал возражать. Из вещей взяли совсем немногое, Сокол сказал, все остальное в новом мире им не понадобится. Дом оставили Светозару и его жене Несмеяне. Попрощались с детьми и отправились в путь.

Она так и не извинилась. Он никогда не поднимал эту тему, служил молча и ни разу не высказал при ней недовольства. Она налаживала быт и боялась заикаться об этом, боялась, что муж обвинит ее открыто, скажет, что это из-за нее. Он был единственным, чье мнение для нее действительно имело значение. Она бы не перенесла.

Так уж случилось, что Настя умела драться и оружием владела, Финист сам учил ее когда-то, а она была хорошей ученицей. Правда, искусство мечного боя так и не одолела, но вот вот пригвоздить ножом муху к стене вполне могла. Так что порой она ходила с ним на задания. Однако, когда они попали к Баюну, то поняли, что на Буяне их не подпускали ни к чему серьезному.

— Больше ты со мной не пойдешь, — решил Финист после очередного рейда, когда Настасья сидела со стеклянными глазами, пытаясь не думать об увиденном.

И она послушалась. Но сидеть дома, ждать его, смотреть на кинжал — было невыносимо. Она пошла к Баюну, и он предложил ей познакомиться с этим миром поближе.

Много позже, когда обида и злость на Баюна поутихли, Настасья поняла, что он пытался позаботиться о них, как мог. Ему нужен был светлый безопасник, потому что он не доверял темным, опасаясь, что они начнут, пользуясь данной властью, проворачивать дела за его спиной, налаживать собственную сеть. А кто бы из светлых пошел под начало к темному? А вот Соколу, спасшему жену ценой собственной свободы, он мог довериться. Баюн пожалел Настю, дал ей возможность найти место в этом мире и работу, опять же не постеснявшись воспользоваться ее ситуацией и приставив ее к делу, где ему также нужен был свой человек. Порой по его заданию Настасья перевозила вовсе не безобидные вещи. Ей нравилось знать, что не только Сокол рискует. Так она как будто искупала свою вину перед ним. И понемногу Настя полюбила этот мир. Она сдала на права, получила образование, много читала, привела свое тело в ту форму, которая ей самой доставляла удовольствие. Ее приводил в восторг тот факт, что здесь женщина была не просто приложением к мужчине и дому, и она полюбила этот мир, в котором могла действовать самостоятельно, в котором было столько возможностей. И за это она чувствовала себя еще более виноватой: Финист не то чтобы этот мир не любил, но вынужденное подчинение Баюну отравляло его, задевая гордость. Но иногда Насте казалось, что если бы Баюн просто попросил, ее муж согласился бы занять эту должность без всяких клятв. В какой-то момент она поняла, что он получает от происходящего удовольствие. В этом мире им было лучше, чем в тридевятом, он дал им больше. Он позволил им обоим реализоваться.

В целом же они жили хорошо. Баюн выторговал на Буяне достойную зарплату для Сокола, соответствующую тем рискам, которым он без конца подвергал свою жизнь. И понемногу они обустроились, хотя и пришлось все начинать с нуля. Но они были вместе, и этого было достаточно.

Правда, Финист все еще хотел еще хотя бы одного ребенка, хотел дочку, а Настя — нет.

И где бы они не жили, Настя вешала кинжал на стену напротив кровати. Он был первым, на что она смотрела, когда просыпалась, и последним, когда засыпала, если Финист не ночевал дома. Лезвие чернело по краям, если Сокол был в опасности. Покрывалось пятнами, если его ранили. Но никогда еще чернота не пыталась поглотить кинжал целиком. Это могло означать лишь одно…

Яра снова расплакалась, извиваясь на руках, Настасья перехватила ее, на негнущихся ногах заходила по комнате, из-за всех стараясь не споткнуться и не упасть, попробовала молиться, но слова путались на языке, терялись в памяти, никак не получалось сосредоточиться. Нужно было пообещать что-то взамен, попробовать выменять его жизнь, но в голову не приходило ничего достаточно ценного. В какой-то момент ей показалось, что металл стал очищаться. Она подошла ближе, боясь поверить. Но нет, черные пятна таяли, Настасья заплакала от облегчения. Финист был жив. Однако чуть позже металл вновь подернулся темным, и Яра снова то успокаивалась, то начинала плакать, и уснула только за час до рассвета, когда кинжал вдруг вновь очистился.

Настасья опустила ее в кроватку, подоткнула одеяло, подложила под спину игрушечного сокола, сшитого на заказ. Пошла на кухню, трясущимися руками налила воды из графина, залпом выпила и опустилась на стул, застыв. Сил не было. Особых мыслей тоже. Небо успело посветлеть и комната наполнилась светом, а она очнулась лишь, когда повернулся ключ во входной двери, бросилась в коридор.

— Привет, — сказал Финист.

И тут Настасья заплакала.

— Ну-ну, — Сокол неловко обнял ее, всякое движение явно давалось ему тяжело. — Не плачь, ты уже знаешь, да? Неприятная вышла ночка. Ну же, Настя… Слушай, меня подлатали, конечно, но мне бы лечь.

Настасья шмыгнула носом, вытерла слезы, запрещая себе продолжать. Она отлично умела не плакать.

— Давай помогу, — сказала она, потянув за рукав куртки, но снова замерла.

На расшитом ею кушаке и на серой футболке Финиста багровели засохшие пятна крови.

— Не уверен, что отстирается, — виновато поморщился Финист. — Сможешь сделать новый? Этот в прямом смысле спас мне жизнь. Тот, кто меня откачал, без него меня бы просто не заметил в темноте. Эй, Настя… Настя!

Она всегда считала себя сильной. Редко позволяла себе слабость, тем более при муже. Но сейчас ноги подвели, в глазах потемнело, Настасья почувствовала, как ее качнуло, но Финист подхватил.

— Так! — рявкнул он. — А ну приди в себя. Я жив и относительно здоров, завтра и не вспомню. Прекрати тут нюни разводить.

Настасья пару раз кивнула, соглашаясь. Зрение прояснилось. Она высвободилась из рук Сокола, сделала несколько глубоких вздохов, возвращая самоконтроль.

— Не кричи, — пробормотала она, — Яру разбудишь. Снимай все. Что не отстираю, то сожгу.

Она была уверена, что, вернувшись в спальню, застанет Сокола в постели, но тот стоял у окна, глядя куда-то в небо. Обернулся на ее шаги.

— Ты ведь не считаешь себя виноватой в том, что я оказался должен Баюну? — спросил он.

Настасья замерла. Муж смотрел мрачно и тяжело, и явно ждал ответ, только она не знала, какой именно. Да и был ли здесь правильный ответ?

— Я… — начала она и замолчала.

— Отвечай, — процедил Сокол.

Годы, что Финист провел, возглавляя свой отдел, ожесточили его. Не то чтобы он давал ей повод бояться, но он стал резче и холоднее, и порой в его интонациях и взглядах проскальзывало то, чего Настасья предпочитала не замечать. И вот сейчас он смотрел на нее, будто допрашивал, а она была не его женой, а обвиняемой. Но Настасья прожила с ним шестьдесят лет, тридцать из которых он боролся с тьмой, и выдержала взгляд.

— Конечно, я так считаю, — так спокойно, как только могла, ответила она. — А разве я могу думать иначе?

Сокол нахмурился, брови сошлись на переносице.

— Почему ты никогда об этом не говорила?

Настя вздохнула, дошла до кровати, села. Она терпеть не могла выяснять отношения в спальне, почему-то именно здесь их ссоры всегда заканчивались особенно плохо.

— Не смогла, — честно ответила она. — Сначала думала, а вдруг ты согласишься, я бы с ума сошла. А потом мы приспособились, прижились, ты повеселел… Ну, и у моих извинений, пожалуй, вышел срок годности.

— И что все это значит? — спросил Сокол.

Голос его все еще был холодным и жестким.

— Прекрати со мной так разговаривать, — оборвала его Настасья. — У тебя для этого твои темные есть. А я твоя жена.

— Тридцать лет вины? Настя, я тебя слишком хорошо знаю. И теперь все твои командировки, все твои вечерние отлучки предстают передо мной в другом свете. Я думал, ты испытываешь этот мир на прочность, развлекаешься, наконец-то получив все, о чем мечтала, а ты… бежала от меня?

— Не от тебя, — Настя покачала головой.

— От чего же?

— Я боялась за тебя, невыносимо просто сидеть дома и ждать… И ты изменился. Как будто бы ты мог не измениться после всего этого… Но иногда я ловила себя на мысли, что вообще не узнаю тебя…

Сокол опустился в стоящее рядом с кроватью кресло. «Наверное, — подумала Настя, ему тяжело стоять после ранений». Нужно было помочь. Осмотреть раны, уложить в постель, напоить горячим и дать поспать. Сейчас они договорят и…

— Ты что, хотела от меня уйти? — неверяще спросил Сокол.

— Нет конечно! — воскликнула Настасья. — Разве я могла бы уйти от тебя после того, во что ты из-за меня вляпался?

Этого говорить точно не стоило. Она поняла это сразу же, как только последнее слово сорвалось с губ. На лицо мужу будто маску надели.

— Я не это имела… — начала было Настя, но Финист перебил.

— Так, — продолжил допрос он. — Тогда зачем же ты согласилась на еще одного ребенка? Ты ведь сама предложила.

Настя сглотнула, но она понимала, что начав говорить, уже не сможет остановиться.

— Черный шабаш на Велесову ночь** три года назад, — прошептала она. — Кинжал почернел на половину. Я пообещала себе и богам, что если ты вернешься живым, я сделаю то, что ты хочешь, и рожу тебе еще ребенка.

В спальне повисла страшная мертвая тишина. Настасья боялась оторвать взгляд от узора на ковре, но зря, Сокол на нее не смотрел. Вдруг он подскочил, открыл шкаф, выхватил из него первые попавшиеся футболку и джинсы, поспешно надел их и вылетел из комнаты. Настя сорвалась за ним. Он обувался в коридоре.

— Не уходи, — взмолилась она, — давай поговорим.

— Поговорили, — ответил он, не глядя на нее, и едва ли не выбежал в подъезд, грохнув дверью.

В детской подала голос Яра. Настя тоскливо взглянула в просматривающееся из коридора окно спальни. Иногда ей хотелось поступить так же, как поступал Финист, когда оказывался в сложной ситуации или просто желал остаться один и подумать: взобраться на подоконник, замереть на мгновение, а потом устремиться в небо…

***

Сокол пил. Баюн дал ему отгул на сегодня, о чем известил всех его подчиненных, и Финист был уверен, что его кабинет станет последним местом, где его будут искать. Сюда он и направился сразу после того, как наконец принял душ в подвале общежития. Там как всегда были проблемы с горячей водой, ее можно было подогреть магией, но ледяной поток оказался именно тем, что надо, минут на пятнадцать мысли стали кристально чистыми, и за это время Сокол успел составить план. План был предельно прост: напиться до беспамятства и таким образом спасти себя от помешательства. Вот его он и реализовывал с упорством опытного полководца, превращающего стратегию в реальность. Наверное поэтому оказался не готов к тому, что-то кто-то все же откроет вообще-то запертую дверь и шагнет к нему в кабинет без стука. Но мест, куда Кощей стучался, прежде чем войти, было не так-то много.

— Чего тебе опять? — буркнул Сокол, с тоской ощущая в сжатой под столом ладони стакан с медом, который успел спрятать. — Мне снова поиграть для тебя в живой щит?

Кощей выглядел уставшим. Извиняться за вторжение он не стал, как и расшаркиваться. Сокол за это был благодарен, он любил в людях прямоту и терпеть не мог длительные вступления.

— Не злись на Василису, — сказал Кощей. Наверное, это должно было прозвучать извинительным тоном, но у Кощея не получилось. — Она была не в себе, когда рассказала мне, а я этим воспользовался.

Сокол обжег его взглядом.

— Как же вы, темные, мне осточертели, — с нескрываемой неприязнью ответил он. — Когда-то я сохранил твой секрет просто потому, что ты попросил. Я прекрасно представлял, что начнется, если кто-нибудь узнает, что вы вместе. Пожалел. И вот как ты отплатил мне… Впрочем, теперь я знаю, что все время в этом мире моя жена была глубоко несчастна и, кажется, вообще хотела уйти от меня, а дочь мне родила из чувства долга. Если это знание того стоило, то, наверное, спасибо.

Мед в стакане и хмель в нем манили прямо-таки непреодолимо. «Зачем я ему все это рассказываю? Не пошел бы ты, Кощей, вон», — беззлобно подумал Сокол. Злиться еще и на него сил не было.

— Я ошибся, — уверенно произнес Кощей.

Сокол вскинул бровь.

— Это у тебя вместо «извини»? — спросил он. — Тогда будь спокоен, на Василису я зла не держу. Она меня сдала, она же меня и спасла. А решение использовать меня принял ты. Но тебе повезло, у меня выходной. А по выходным я скидываю маску жестокосердного охотника на темных и превращаюсь в послушную комнатную болонку, которая не способна ни на кого сердиться…

— Ты что, пьян? — нахмурился Кощей и перевел взгляд на лежащую на столе упаковку нарезного бородинского и бутылку из темного непрозрачного стекла.

Сокол хохотнул.

— Будешь читать мне мораль? Меня дважды за ночь чуть не укокошили, и все стараниями твоей бывшей в ситуации, в которой я вообще не должен был оказаться, если бы ты все нам нормально рассказал заранее. И вот я лежал, умирал и думал о том, что оставляю свою жену вдовой, а свою малолетнюю дочь сиротой, потому что один дебил решил, что ему все можно, а потом эта самая жена, без которой я… В общем заявила, что ребенка она мне родила из чувства долга! И что, мне нельзя выпить? Ну ты и мудак… Иди-ка домой. Твоя семейная жизнь ведь спасена…

Но Кощей вместо того, чтобы выйти из кабинета, неожиданно придвинул к столу один из стоящих у стены стульев и сел.

— Нальешь? — спросил он.

Сокол посмотрел на него с недоверием.

— Ты же вроде у нас тут главный трезвенник? — прищурился он.

— До вчерашнего дня Василиса не помнила меня месяц, а этой ночью я отрубил голову своей бывшей жене, которая едва не убила нынешнюю. Многовато для двадцати четырех часов. Ситуация располагает…

Сокол помолчал, потом хмыкнул.

— Да пожалуйста…

Он достал из нижнего ящика стола кружку с несмытыми до конца кольцами от заварки на стенках и налил в нее из бутылки. Сверкнула в свете окна золотом прозрачная жидкость.

Кощей поднял бровь.

— Вот это сюрприз, — протянул он.

— А то! — довольно улыбнулся Финист. — Настоящий хмельной мед***! Мой старшенький, Борислав, поставляет. Он у нас все никак остепениться не может. Много удали и гоняется за какой-то призрачной великой любовью. Средний — Светозар — уже скоро, наверно, моих правнуков нянчить будет, а младшенький — Тихомир — весь ушел в книги, хочет стать великим волхвом, как его дед… Это Настя имя выбирала, хотела, чтобы хоть один ребенок был поспокойнее… перестаралась малость…

Вспомнив про жену, Сокол осекся и снова помрачнел лицом. Пододвинул Кощею кружку. Тот осушил ее, словно пил воду, в несколько глотков, со стуком поставил на стол.

— Хорошо, — сказал он и потянулся к хлебу.

Сокол довольно усмехнулся. Он налил Кощею еще, и в этот момент ожил экран сотового, переведенного на беззвучный режим. Звонила Настя. Финист сбросил вызов и закинул телефон в ящик стола.

— Ладно, — буркнул он и сделал большой глоток из своего стакана. — Выкладывай, зачем на самом деле пришел.

Кощей, погруженный в свои мысли, не обратил внимания на его махинации с телефоном. Он нахмурился, цокнул языком, повертел в руках кружку, сделал еще глоток.

— За этим в том числе. Но еще… Баюну я уже сказал… Марья была не одна, — наконец выдохнул он. — Кто-то помогал ей. Слишком красиво все сложилось. Она вышла в нужном городе, ей тут же попалась ведьма, потом она схоронилась в случайно попавшейся ей землянке, потом нашла меня… Да даже если не брать все это в расчет… Не она дала Василисе яблоко…

В голосе Кощея прорезались злые нотки, охранные амулеты вокруг Сокола нагрелись и заискрились, и он подался вперед и выдернул из рук Кощея кружку, тем самым приводя его в чувство.

— Темным больше не наливать, — констатировал Сокол, — а то разнесешь тут все, не совладав с эмоциями. А третью смерть за сегодня я могу и не пережить, уж ты-то меня вряд ли станешь откачивать.

Кощей сжал кулаки, но амулеты успокоились.

— Ты прав, — качнул головой он, — не стоит мне, и вообще нужно домой, не хочу оставлять Василису одну надолго. Она спит сейчас, но вдруг что.

— Вот так и становятся подкаблучниками, — мрачно усмехнулся Сокол.

— У каждого туда свой путь, — парировал Кощей.

— Туше. Так что там с помощником?

— Понятия не имею, как его искать. Я уже возвращался к землянке, но магического следа нет, он скорее всего прибрался за собой. Но он меня беспокоит. Просто имей все это в виду.

— Ушам не верю, — протянул Сокол, откинувшись на спинку кресла и сделав очередной глоток из стакана. — Ты учишься на собственных ошибках. Какое редкое качество!

В этот раз амулеты не сработали, но одна из теней вдруг оторвалась от складок одежды Финиста и выбила стакан из рук, подхватила в полете, поставила на стол и истлела.

— Светлым тоже пора заканчивать, — протянул Кощей. — И вообще, брось ты все это. Настасья любит тебя, иначе бы ее обереги не срабатывали, она ж не ведьма. Да и любой, кто хоть раз видел вас вместе, подтвердит, что вы пара года. Она просто устала, и вам надо поговорить. Надави на Баюна, пусть даст тебе отпуск, отправь дочь к старшим детям, проведи время с женой. Она отдохнет, успокоится, и все у вас будет хорошо.

— И когда это ты заделался семейным психологом? — прищурился Сокол.

Кощей улыбнулся:

— Жизнь долгая, чему только не научишься.

Финист подавил вздох. По его мнению после сегодняшней ночи Кощей был последним, кому стоило рассуждать о правильном поведении в браке. Да и его с Василисой пятнадцать лет против их с Настасьей шестидесяти явно проигрывали. Но, как показывала практика, иногда вопрос был вовсе не в сроках.

Кощей встал из-за стола.

— Спасибо за мед. Выше всяких похвал.

— А ты? Как собираешься все налаживать? — спросил Сокол, испытывающе глядя на него.

— А у меня и так все хорошо, — ответил Кощей и вышел за дверь.

Финист усмехнулся, покачал головой и снова потянулся к стакану. Он переоценил Кощея: до того, чтобы учиться на всех своих ошибках, ему явно было далеко.

***

Домой Сокол завалился ближе к полуночи. Едва не сшиб вешалку в прихожей, зашикал сам на себя: так можно и дочь разбудить. Настя вышла из спальни: растрепанная, завернутая в халат поверх сорочки, с красными глазами и бледным лицом.

— Я думала, ты не вернешься, — ровно сказала она.

— Правда решила, что так легко от меня избавишься?! — усмехнулся Сокол,

— Были основания, — пожала плечами Настя, потом прищурилась, присмотрелась внимательнее. — Ты что, пьян?

— Вдрызг, — подтвердил Сокол, решив не отрицать очевидное. Тем более, этот вопрос сегодня явно выбился в лидеры, Настя была третьей, кто задал его ему. И раз уж он начал говорить правду, то решил идти до конца. — И если ты мне сейчас не поможешь, то я упаду прямо тут.

— Всемогущие боги, — Настя потерла пальцами переносицу, то ли понарошку, то ли взаправду решая, бросить его отсыпаться здесь или все же помочь дойти до кровати. Многолетняя преданность победила, она подошла ближе. — Обопрись на меня, разувайся. Да тише ты! Разбудишь Ярославу, поколочу.

Сокол с трудом избавился от обуви, попутно и не удержался, прижал ее к себе, уткнулся носом в макушку, шумно сделал вдох. Настя пахла чем-то звонким, почти девчачьим, озорным и неуловимым, что заставляло его улыбаться даже спустя шестьдесят лет брака. А еще Настя пахла домом, в котором его ждали.

— Вот и Баюн тоже самое сказал, — прошептал Сокол. — Нашел меня… По запаху, наверное… Приказал идти домой, а то, говорит, тебя жена побьет и права будет, а ты ценный сотрудник, тебе завтра на работу… Только он не знает ничего, ты у меня такая хорошая, ты меня бить не будешь… Полбутылки меда утащил, сказал, в целях спасения персонала от пьянства… Ага, знаю я его цели… Свинья он после этого, а не кошак…

— Финист, ты меня раздавишь, — просипела Настя и наконец вырвалась из его медвежьей хватки.

С ее помощью он все-таки добрался до спальни, рухнул на кровать, с блаженством ощущая под собой недвижимое постоянство твердой поверхности. Не то чтобы он был так сильно пьян, соображал вроде бы хорошо, даже слишком для того, кто хотел забыться, но ноги почему-то служить отказывались.

Настя помогла ему стянуть футболку и джинсы, хотела уйти, но он поймал ее за руку, притянул, едва ли не опрокидывая на себя. Она покорно села рядом, погладила его по волосам.

— Останься, — невнятно пробормотал он заплетающимся языком, ее растрепанный вид вызывал у него щемящее чувство нежности. — А Кощей говорит, ты меня любишь… — добавил он зачем-то.

— Что? — у Настасьи смешно округлились глаза. — Ты пил с Кощеем?!

— Ага, знаешь, он вообще нормальный мужик, хотя рожу я бы ему все-таки набил… Но Баюн сказал, успею еще…

И увидел, как у Насти несколько раз дернулось веко. Финист погладил ее по щеке, стянул с собранных в гульку волос резинку и пропустил через пальцы несколько черных прядей.

— Насть, не уходи от меня, а, — грустно попросил он. — Мы обязательно что-нибудь придумаем и справимся. Помнишь, Борислав в четыре года решил, что козел та же лошадь, спрыгнул на него с забора, а тот и понес… Сейчас смешно вспоминать, а тогда так страшно было. Вот и сейчас так страшно, Настен, а потом смеяться будем, какие мы дураки были…

— Ты и есть дурак, я никуда не собиралась, — прошептала Настя. — И я не говорила, что не люблю тебя. Я очень тебя люблю. Но еще раз напьешься, будешь ночевать на коврике под дверью.

— Не злись, — вздохнул Финист. — Я пил, потому что мне уже давно по-настоящему страшно не было, забыл, каково это, не стерпел.

Он подтянулся поближе, устраиваясь головой у нее на коленях, уткнулся носом ей в живот. Настя по привычке запустила пальцы в его волосы, массируя. Сокол заурчал.

— На-асть, а помнишь, какой я пир устроил, когда Борислав родился… Неделю гуляли.

— Помню, — буркнула Настасья, но он услышал в ее голосе улыбку. — Вы ему спать не давали, я вас всех тогда люто ненавидела.

— И когда Светозар родился пировали… И Тихомир. А рождение Ярославы как следует не отметили… Не дело это… Надо собрать всех… Дочка же… Любимая… Единственная… Потом придет какой-нибудь… Задурит… Права заявит… Все поотстреляю…

— Ну да, будто ты в свое время не так же поступил, — пробормотала Настя, но Финист уже спал.

Она аккуратно высвободилась из его ослабевшего захвата, переложила его голову со своих колен, встала, поцеловала в макушку и хотела уйти, но не смогла. Легла сзади, обняла со спины. Пахло медом (она все делала вид, что не в курсе, что бренчит в сумке Сокола после встреч со старшим сыном) и родным мужчиной.

Весь день она провела, рисуя в воображении сцены одна хуже другой, и пытаясь успокоить дочь, которая, прекрасно ощущая состояние матери, выдавала истерику за истерикой, прервавшись только на недолгий дневной сон, время которого Настя провела лежа с ней рядом, уставившись в точку в потолке. Кинжал на стене сверкал отполированными боками, и к концу дня Настасья поймала себя на желании выдернуть его из рамы и разломать. Ушел, значит ушел. Сбрасывает, и пусть. У нее вообще-то тоже гордость есть. А вечером, когда Яра наконец уснула, она не выдержала. Разрыдалась. Решила, коли придет — дверь ему не откроет. Кто ж знал, что убегая, он успел прихватить с собой ключ.

Ну и ладно, будто в первый раз ругаются. И хуже бывало. Зато ночи в обнимку с мужем она все-таки дождалась. Живым, целым и невредимым мужем, пусть и пьяным впервые за долгие годы. Нужно наслаждаться, а там видно будет. Утро вечера мудренее. Что-нибудь да придумают. Всегда придумывали.

_________________________________________________

* -«…Поехал Любомир Ведаславич на торжище. Дела свои сделал, старшим дочерям подарки выбрал, а младшей ничего не нашёл: нету того Соколиного пёрышка на торжище.

Едет отец в скуф лесной и видит он: идёт по дороге, опираясь на посох дубовый, старый волхв, старше его, вовсе ветхий.

— Здравствуй, дедушка!

— Здравствуй, милый. О чем у тебя тоска-кручина?

— А как ей не быть, дедушка! Наказывала мне дочь привезти ей одно пёрышко Ясна Сокола из чертога Финиста. Искал я ей то пёрышко, а его нету. А дочь-то она у меня меньшая, самая любимая, пуще всех мне её жалко.

Старый волхв задумался, а потом и говорит:

— Ин так и быть!

Развязал он заплечный мешок и вынул из него коробочку.

— Спрячь, — говорит, — коробочку, в ней пёрышко от Ясна Сокола из чертога Финиста. Да упомни ещё слова мои: есть у меня один сын; тебе дочь жалко, а мне сына. Ан не хочет мой сын сейчас жениться, а уж время ему пришло. Не хочет — неволить нельзя. И сказывает он мне: кто-де попросит у тебя это пёрышко, ты отдай, говорит, — это невеста моя, Сварогом данная, просит.

Сказал свои слова старый волхв — и вдруг нету его, исчез он неизвестно куда: был он или не был!..»

«Сказ о Ясном Соколе из чертогов Финиста»

** -Велесова ночь– славянский праздник, который встречаем холодной ночьюс 31 октября на 1 ноября. Легенды рассказывают, что в последнюю ночь октябряБог Велесотпирает дверь между мирами. Находится она посерёдке межНавью и Правью – в мире Яви. На пороге этой двери встречаются братья-близнецыБелобогиЧернобог. ОсеньюБелобогпередаётЧернобогуКоло года в знак того, что тьма победила свет и будет властвовать в Яви полгода. После, уже весной, дверь отворится вновь и Кого года вернётся под управлениеБелобога.

*** - Хмельной медовый напиток у русов, упоминается путешественником Ибн-Руста в 921 году. В смесь мёда и сока ягод ещё до начала брожения добавляли хмель. В результате мёд получался более крепким. Идеальным сроком выдержки для хмельного мёда считались 10 лет, но употреблять его можно было уже на третий год.