Тайрс Дин

Обучение Яны стало для меня откровением. Я видел много талантливых пилотов, но она… Она была иной. Её ум работал не просто быстро – он работал правильно, то есть Яна не зазубривала схемы шаттла «Рилос», она понимала их, как будто её мозг был заранее настроен на полоты в космосе. Она задавала вопросы не о том, «что это за кнопка», а о том, «как система поведёт себя при отказе второго контура» или «какова задержка между ручным вводом и реакцией маневровых двигателей». У неё было интуитивное чувство машины, пространства и риска.

Я наблюдал, как она пробегает взглядом по голопроекциям приборных панелей. Она схватывала на лету, иногда опережала мои объяснения. Это было профессиональное восхищение чистотой воды.

«Яна – пилот от бога», – думал я, и горькая ирония этой мысли резала, как нож. Какой бог позволил сотворить с ней такое, чтобы потом забросить её сюда, сначала в лапы румдалцам, а потом под мою ответственность?

Но под этим профессиональным восхищением копилось и нечто иное. Я ловил себя на том, что задерживаю взгляд на изгибе её шеи, когда она наклонялась над схемой. Отмечал про себя мелодичный, низковатый тембр её голоса, когда она что-то уточняла. Её редкая, внезапная улыбка, когда у неё получалось правильно выполнить манёвр на симуляторе, разгоняла тяжёлую атмосферу в ангаре и дарила душевное тепло.

Я стал ждать наши ночные тренировки, жаждая, чтобы мой привычный рабочий день, как можно скорее закончился. И ждал этого уже не только как наставник, но и как… мужчина, заинтересовавшийся женщиной. Это было опасно, глупо, но я отмахивался от этих мыслей, запирая их в самом дальнем уголке сознания под тяжёлым засовом долга и протокола. Ведь понимал, что, даже если бы мои чувства были взаимными, нам бы всё равно не удалось быть вместе. Теперь я бракованный риндалец, который не сможет создать полноценную парную связь. Вернее… уже не могу. Ведь свой шанс уже давно потратил на Айлу, подарившую мне сына. Единственное хорошее, что она сделала – подарила жизнь Нату.

***

И вот случилась эта роковая тренировка. Она выкладывалась по полной, её движения стали острее, быстрее, почти отчаянными. Я тоже выложился, поддавшись азарту спарринга, желанию проверить её, подтолкнуть к новому пределу. А потом – подсечка, её падение и инстинктивное желание не дать ей упасть.

Именно в тот миг, когда её тело мягко обрушилось на меня и я почувствовал её вес, тепло, запах кожи – все мои барьеры, которые с трудом возводил между нами, с треском разлетелись на мельчайшие осколки. Я увидел её глаза в сантиметрах от своих. Увидел в них не страх, не растерянность, а ту же самую бурю, что бушевала во мне: шок, осознание близости, и… приглашение. Или это было лишь моё безумное желание?

Мой мозг отключился, и я поцеловал Яну. Это было извержение. Давление, копившееся неделями – от её мужества, упрямого света в кромешной тьме, невыносимого влечения, которое я пытался отрицать. Впервые за долгие годы я так сильно жаждал обладать женщиной.

Её губы были именно такими, какими я, сам того не признавая, их представлял: мягкими, отзывчивыми, сладкими. И её ответ… Всемилостивая Рамада, её ответ! Он был таким же яростным и жадным, как мой. Она не оттолкнула, а прижалась сильнее. В тот момент я вновь вспомнил, каково это – гореть, ощущая в своих объятиях желанную женщину.

А потом… потом я ощутил её движения, её инстинктивный, неосознанный ответ на моё возбуждение. И этот слабый, непроизвольный жест довёл меня до края. До той белой горячки желания, от которой перехватывает дыхание и мутнеет рассудок. Я был готов забыть всё: свой пост, своё прошлое, её прошлое, её опасность. Готов был позволить этому пожару поглотить нас обоих.

И именно тогда она вырвалась. Отпрянула. Её глаза, секунду назад тёмные от страсти, стали огромными от ужаса и стыда.

Её «простите» прозвучало как приговор. Реальность налетела со всей своей безжалостной тяжестью. Сейчас я – её единственная защита в этом мире. А я только что поставил под угрозу всё это ради чего? Ради того, чтобы снова почувствовать себя живым? Ради возможности обжечься ещё раз?

Я поднялся, собирая остатки самообладания и старательно выравнивая дыхание. Мои слова о «непрофессионализме» и «границах» были механическими, пустыми. Я произносил их, чтобы восстановить хоть какой-то порядок в рушащемся мире, чтобы защитить Яну от меня самого.

Уходя из зала, я чувствовал на своих губах жгучий отпечаток её поцелуя, а в глубине души – леденящий страх. Страх не перед крахом службы. А перед тем, что Яна пробудила во мне то, что я считал навсегда мёртвым – настоящее, всепоглощающее желание.

И это было в тысячу раз опаснее любой её пси-способности. Потому что теперь, чтобы спасти её, мне придётся бороться не только с Даром и научным центром, а ещё и с самим собой. С этим новым, безумным знанием, что я хочу её как мужчина хочет женщину. Так же сильно, так же безнадёжно, как когда-то горел – и как потом проклинал тот самый дар парности, который принёс мне лишь боль. Теперь эта боль обрела новое лицо и новое имя – капитан Яна Синичкина.