Часть 5. Семейные ценности

Предновогодняя суета опустилась на Новоприморск вместе с сильнейшим снегопадом. Даже совершив короткую перебежку от дома до автобуса, а от автобуса — до магазина или офиса, можно было успеть превратиться в небольшого снеговика. На работу стали опаздывать с удвоенным усердием — валили все на погоду. В витринах сверкали позолоченные шары, со всех углов доносились веселые новогодние мелодии, пахло мандаринами, хвоей и ароматизированными свечами.

Неумолимо надвигался самый долгожданный праздник года.

Неунывающий Барт сменил спорткар на «УАЗик», которому любая погода была ни по чем, а я еще никогда не чувствовала себя одновременно такой счастливой и такой несчастной. Счастливой, потому что после незабываемого предзакатного поцелуя отпала необходимость скрывать от мужчины мечты, что он — мужчина моей мечты. Несчастной… ох, тут все было сложнее.

Наверно, это неприятное ощущение посетило меня несколькими днями ранее, до снегопада. Все началось с того, что Барт не очень удачно заехал тяжелым ботинком в зубы одному субъекту, которого мы ловили по очередному заданию.

— Ну что ты, Машенька, — потом сказал мой «редчайший» извиняющимся тоном, — это же всего-навсего вампир. Да к тому же не самый сильный.

А меня трясло и скручивало так, что я еле могла стоять. Потому что чувствовала запах той самой крови, от которой меня предостерег Магистр словами «если не сорвешься, протянешь еще долго». Я отчаянно не хотела срываться, но разве легко это сделать, когда с подобным искушением сопряжена ежедневная работа?

О, мама дорогая!

И Барт… он так смотрел на меня, и стало так стыдно за очередную ложь на тему «я просто испугалась»! Не испугалась ведь, нет. Ни капельки. Попривыкла уже. Только кровь эта так манила, что я чудом не бросилась сама кусать вампиреныша. В трубу какую-то с такой силой вцепилась, что ноготь сломала. Помогло.

А еще, как назло, кроме этой зависимости все складывалось идеально! И предзакатный поцелуй мы с Бартом потом повторили еще несколько раз, и времени вместе стали проводить больше, и ссориться по пустякам прекратили. Даже «костюмчатые», после инцидента с пробуждением в клумбе, меня, вроде как, зауважали и приняли за свою. По крайней мере, когда Сатана и Гарри Поттер завалились к нам в конторку аккурат за пару дней до Нового Года, то не просто пробурчали неразборчивые приветствия, а торжественно продекламировали:

— Доброе утро, Мария Николаевна.

От неожиданности я выронила точилку для карандашей, которую чистила в тот момент над мусорной корзиной, и замялась, сообразив, что, кроме кличек, которые сама же им дала, ни имен, ни фамилий не знаю. Пришлось обойтись коротким «здрасьте».

Стряхивая с плеч снег, эти двое протопали в начальственный кабинет. Я замерла и прислушалась. Вот же неугомонные! И в праздники им на месте не сидится. Все ходят, заказы свои носят. Неужели у Магистра нет каникул? Хотя… в его состоянии уже вся жизнь — одни сплошные каникулы. Лежи себе, в трубочку искусственной вентиляции легких посапывай. Не сам же по заданиям бегает, а его подчиненные. Интересно, сколько ему лет? На вид — очень много. У такого древнего пня уже не только настоящие, искусственные почки откажут! И вместо сердца наверняка пламенный мотор.

Хорошенько прислушаться не удалось, потому что в комнатушку проскользнула Шурочка. Со времен отъезда Стейси, первая модница нашей курьерской конторки стала вести себя тише. То ли мести боялась, то ли без компании подкалывать меня стало не интересно.

А тут вдруг, гляньте-ка, навострилась.

— Ой, а вы наверно с Бартоломеем Иванычем на лыжах куда-нибудь в Швейцарию поедете кататься на праздники, да? — с плохо скрываемой завистью защебетала она, присев на уголок стола.

— С чего это ты взяла, что куда-то поедем? — спросила я, смирившись с тем, что коллеги прекрасно осведомлены о новой ступени в моих отношениях с начальником: после того, как сама бросилась ему на шею на их глазах, отпираться уже не имело смысла.

— Ну, он сказал, что завтра будем работать без него, — подмигнула Шурочка, — и чтобы офис закрыли на основной замок и запасной, когда будем уходить. Значит, тебя тоже не будет? Или…

Я вздохнула. Ох уж это «или». И что прикажете ей отвечать? Сама-то понятия не имела, что Барт задумал. Но от мысли, что он готовит мне какой-то сюрприз, внутри стало волнительно и щекотно. А может это… романтическое свидание? Ну то самое, со свечами и кружевным красненьким. Потому что, уделяя очень много времени работе, мы оба так уставали, что сил еле до дома хватало доползти. Наверно, поэтому дальше поцелуев дело пока и не зашло. Вроде бы и хотелось перейти на новую стадию отношений, но как-то не складывалось.

Ох, Бартоломей, чтоб тебя, Иваныч, только бы это не оказалась очередная подстава с твоей стороны!

— Мы еще выбираем… — напустила я туману, — …страну. И лыжи.

— Ага, — закивала она, — а тринадцатую зарплату нам в этом году платить будут?

— С чего это? Никогда же не платили.

— А ты спроси, а? — заискивающе протянула Шурочка.

Я только скрипнула зубами. Смирившись с неизбежным злом, то есть со мной в роли любовницы начальника, коллеги решили воспользоваться возможностью тоже оттяпать кусочек пирога.

Хорошо, что отвечать не пришлось. Дверь кабинета Барта распахнулась, оттуда появились «костюмчатые», Шурочка тут же спрыгнула со стола, страшно засмущавшись, а коммутатор ожил и заговорил голосом «редчайшего»:

— Мария Николаевна, загляните на минутку.

Я мигом забыла и про Шурочку, и про «костюмчатых», бормотавших слова прощания. Ой, что сейчас буде-е-ет… не иначе, что-то новенькое нам Магистр приготовил. Чудеса под Новый Год, ни дать ни взять.

Сама не знаю, почему каждый раз так волнуюсь. Сколько ночей мы с Бартом уже провели за работой, сколько нечисти поймали, а нет же — все равно коленки трясутся, и горло перехватывает.

«Редчайший» сидел за столом вполоборота и любовался снегопадом в окне, но, увидев меня, поднялся, на ходу застегивая пиджак. Я прижалась спиной к двери, наблюдая, как знакомой царственной походкой он приближается ко мне с загадочной ухмылкой на губах. Что-то точно будет. Божечки…

— Бартоломей Иваныч, что от вас хотели наши костюмчатые друзья? — пролепетала я, некстати вспомнив предзакатный поцелуй и ощущая, как амуры подхватили корзины с розовыми лепестками и уже заходят на вираж.

Ну ничего не могла с собой поделать! Влияет он на меня так. А теперь, когда он весь — от кончиков светлых волос до начищенных ботинок — мой, влияет еще больше.

— «Барт» и «от тебя», — поправил начальник вкрадчивым голосом, остановившись совсем близко. — Наедине можно не соблюдать формальности.

Вот же как. Его Джентльменшейство сам приучил меня раскланиваться при каждом удобном и неудобном случае, а теперь вознамерился от этого отучивать. Ну, дела…

— Я… не могу… не соблюдать формальности в стенах этого высокоморального заведения, — выдохнула я.

Барт фыркнул.

— Мария Николаевна, ну вы, бывает, как загнете! — и на руки подхватил, в глаза заглянул: — Так лучше?

О, так было гораздо лучше. Амуры вели прицельный огонь розовыми лепестками, идеальные губы начальника были совсем близко, и ему самому, похоже, нравилось таскать меня на руках по всему кабинету. Мы с матерью-природой тоже, вроде как, не возражали. Лишний повод пообниматься и все такое. Вот только увидев, что меня вот-вот посадят на начальственный стол, я завертелась ужом.

— Не надо! Ой, не надо!

У Барта стало такое лицо, будто амур его корзинкой по голове огрел, и я поспешила объяснить:

— Ассоциации у меня с этим местом нехорошие.

— Стейси? — нахмурился он и потащил меня к дивану.

Стейси, ага. А еще наемник Владемара, с которым я на этом самом столе совершила акт грехопадения. Ну, в том смысле, что выпила роковую дозу вампирской крови, после которой изменения стали необратимыми. И теперь я, вроде как, отношусь к тому сорту людей, который Барт всей душой презирает. О, мама дорогая… и как ему в этом признаться?

Можно, конечно, и не признаваться, подсказывал ехидный голосок «иного Я», которое — увы! — никуда не делось, а только попритихло после вмешательства Магистра. Просто наслаждаться полетом амуров и всем, что к нему прилагается. Но здоровый природный цинизм, выработанный во мне годами, проведенными в амплуа неудачницы, подсказывал, что долго идиллия все равно длиться не может. И что будет, когда Барт узнает о моем обмане? Что будет, когда вообще узнает?

О, боги! Ну почему, почему нельзя, чтобы все было легко и хорошо?!

А еще все время хочется укусить «редчайшего», когда он рядом. Например, как сейчас. Усадил на колени, в глаза заглядывает, по спинке ладонью поглаживает. Пахнет вкусно. Обычно приступы «кусачества» на меня нападают только в минуты треволнения. Видимо, каждая минута наедине с Бартом — именно такая.

— Я должна тебе кое в чем признаться… — через силу выдавила я. — В последнее время мне все тяжелее работать…

— Да? Мне тоже, — подхватил «редчайший», и его рука еще раз прогулялась по моей спине, — совершенно не могу думать о работе.

— Но думать о работе надо, — продолжила я, пытаясь вернуть разговор в прежнее русло.

— Без всяких сомнений. Именно поэтому, Мария Николаевна, нам обоим нужно как можно скорее избавиться от этого напряжения, — обдал он меня жарким взглядом.

— О, — сказала я, почувствовав, что краснею и теряю нить повествования.

— Да, — с прежним энтузиазмом продолжил начальник, — ну, знаешь, очень долго побыть вместе, надоесть друг другу слегка.

— О-о-о… — разочарованно протянули мы с матерью-природой. Надоесть?

— Прекратить каждую секунду думать о… о… — он замялся, подбирая слова.

— О?

Барт выдохнул и опустил голову.

— Да что такое. Чувствую себя дураком.

Как вы, наверно, уже начали догадываться, вместо «да что такое» прозвучало иное слово. До боли всем знакомое. Но смысл был примерно тот.

Я просто погладила его по щеке. Барт поднял на меня сердитый взгляд, но в глубине души я понимала: он сердится на себя.

— В общем, я взял для нас отпуск.

— О-о?!

— Маша! — рявкнул он. — Ты другие слова знаешь?

— То есть, — быстро опомнилась я, — отпуск? Для нас?! У Магистра? И он отпустил?

— Что самое удивительное — отпустил.

— Так вот зачем «костюмчатые» приходили! Сообщить?

— Да.

Голову мою тут же заполнили мысли, одна краше другой. Настоящий отпуск! Вдвоем! С «редчайшим»! Вот мы с ним допоздна гуляем по заснеженному парку, держась за руки. Вот катимся с горы на лыжах, как и фантазировала Шурочка. А вот снимаем напряжение. Очень долго снимаем. Очень. Долго. Ох-х-х…

Мать-природа насвистывала какую-то песенку и гладила кружевное красненькое.

— Маша, я ведь укол еще не делал, — предупредил Барт каким-то не своим голосом, и мне тоже стало совсем не по себе.

Амуры уже просто перевернули корзинки вверх дном и остервенело вытряхивали на наши головы их содержимое.

— Ты тоже этого хочешь? — с тайной надеждой спросила я, до сих пор не веря, что не сплю, и сейчас мне не прилетит корзинкой от амура, чтобы опомнилась.

— Очень, — с чувством ответил Барт, наполняясь изнутри каким-то удивительным сиянием.

Мать-природа тихонько застонала, потом плюнула на утюг и начала яростнее отпаривать то самое кружевное.

— И что мы… будем… делать? — в тон матери-природе простонала я, вцепившись в плечи «редчайшего» и мечтая закусать его до полусмерти.

— Поедем в гости. К моей маме.

Амуры на секунду зависли в воздухе, а потом, как спелые сливы с ветки, попадали на пол и накрылись корзинками.

— К маме?! — прокаркала я.

Нет, на самом деле, ничего не имею против бартоломеевской мамы. В конце концов, эта женщина подарила миру — и, по совместительству, мне — такого идеального мужчину. Но если для него она — мама, то для меня… свекровь? Нет, понятно, что в моем случае надо обладать определенной смелостью, можно даже сказать, наглостью, чтобы называть так родительницу мужчины, которого я целовала-то всего пару-тройку раз, не говоря уже об отсутствии помолвочного кольца или чего там полагается перед свадьбой. Но, ясное дело, оценивать меня она будет именно с этой позиции! Достойна ли я ее сына? Уникального и редчайшего представителя целой династии, рядом с которым меркнет красота греческих статуй? Мужчины, в воспитание которого явно вложено много сил? Который следит за собой, отличается отменным вкусом… в общем, очень сильно отличается от меня?

О, мама дорогая!

Вот это я попала!

Как тузик в грелку. Да.

— Новый год — по традиции семейный праздник, — пояснил Барт, — и сколько себя помню, мы всегда проводили его в кругу семьи. Только с самыми близкими и родными. А теперь я наконец-то встретил девушку, с которой мне хорошо, — он вгляделся в мое лицо и добавил: — тебя, Маш.

— А-а-а, — протянула я с облегчением.

— И не знаю, как ты, а я уже сыт по горло заданиями, погонями, бессонными ночами, — с усталым видом продолжил Барт, и в глубине души я не могла с ним не согласиться. — Хочу хоть раз отдохнуть по-человечески и ни о чем не думать. Поэтому, если у тебя нет других планов, я бы хотел, чтобы ты провела этот праздник со мной. И познакомилась с моей мамой. Уверен, вы друг другу понравитесь.

— Да как два пальца об асфальт, — пробормотала я, вне себя от треволнения.

Понравимся. Угу. Как же. Да мне пластическую операцию придется сделать, чтобы ей понравится. И выкинуть весь свой гардероб. А еще это мое «иное Я», которое дремлет до поры до времени. А ну как вылезет в неподходящий момент и выставит меня во всей красе? Вот это подстава. Всем подставам подстава!

— Ты ей-таки не понравишься, — угрюмо заметила Аллочка.

После печальных событий и смерти несостоявшегося жениха, Зураба, подруга надолго впала в депрессию. Возможно, ее мучила совесть за свою, пусть косвенную, но причастность к его гибели. Я могла бы утешить подругу тем, что ведунью-отравительницу потом наказали, а притон — все-таки вычислили и закрыли, но вряд ли бы это помогло. Поэтому, чтобы хоть немного развеять ее думы и улучшить настроение перед праздником, я вытащила Аллочку прогуляться по магазинам после работы.

Пока мы шли по торговому центру, присматриваясь к сияющим витринам, я делилась с подругой треволнениями, а она с суровым лицом жевала купленный на входе хот-дог.

— Вот и я думаю, что не понравлюсь, — вздохнула я. — Но надеюсь, что мама Барта хотя бы даст мне шанс показать себя в лучшем свете.

— Какой шанс? — пробасила Аллочка с полным ртом. — Ты же для нее не кандидатка для приема на работу. Ты — со-пер-ни-ца! Она, думаешь, своего мальчика с пеленок растила, в ванночке-таки купала, вкусняшками баловала, коленки ему зеленкой мазала, чтобы все это сокровище теперь ты к рукам прибрала?

— Но мы же с ней любим его по-разному! — попробовала возразить я.

Но спорить с Аллочкой — все равно, что бежать навстречу бульдозеру и надеяться, что это он уступит дорогу.

— Что же тут-таки разного? — подруга дожевала хот-дог и выкинула обертку в ближайшую урну, а потом облизала верхнюю губу от капель соуса. — Ты хочешь, чтобы он все время проводил с тобой. А она всю его жизнь с ним провела. Ты его типа добилась, выстрадала. А она его, между прочим, рожала! Ты хочешь, чтобы его няшистые прелести могла созерцать только ты. А она их…

— Алка! Фу! — завопила я, зажимая уши руками. — Этот вопрос я обсуждать не готова!

Подруга нахмурила широкие брови и пожала плечами.

— Как знаешь, женщина. Но я еще ни разу не встречала ни одного хахаля, чья мамка-таки во мне бы души не чаяла.

Я с сомнением покосилась на Аллочку. Может, дело все-таки не в «мамках» ее «хахалей»? У подруги характер еще тот, тяжелый. Мужики не выдерживают, не то что их родительницы.

Тут же опомнилась совесть. Вот тут как тут появилась! А у меня? У меня характер не тяжелый? Меня кто-нибудь выдерживал? Учитывая, что особо никто и не старался, это знакомство с матерью потенциального возлюбленного будет… будет… первым?!

О, мама дорогая! И что теперь делать? У меня же опыта совсем нет!

Да ничего у меня нет. Ничегошеньки. Ой, беда-беда…

— А купи ей подарок, — вдруг задумчивым голосом посоветовала Аллочка. — Ковер, например.

— Это же казахская традиция — ковры на сватовство дарить, — проворчала я.

— Ну не ковер, — отмахнулась подруга. — Вазу.

— И что я ей скажу?

— Скажи «вот вам ваза».

— Нет, вообще. Что я ей скажу? Это будет выглядеть как попытка подлизаться.

Аллочка посмотрела на меня круглыми глазами.

— Дура ты дура! Да она же ждет, что ты-таки начнешь подлизываться! Ей будет приятно.

— Ну не знаю… — с сомнением протянула я. — Вообще, хуже не придумаешь. Я даже не знаю, о чем буду с ней говорить все эти выходные!

— Говори об ее сыне, — посоветовала Аллочка, останавливаясь напротив витрины магазина товаров из Индии. — Похвали его. Ей-таки опять же будет приятно.

— О да, это я могу, — с готовностью закивала я.

— Ну таки вот! T! Потом расскажи историю ваших отношений.

— Чего? — скривилась я.

Аллочка закатила глаза.

— Ну, с чего все началось? Как вы начали сближаться?

О, мама дорогая…

— Он меня подставил, — проворчала я. — Чуть ли не подложил под своего бывшего друга и теперешнего врага. Я считала его наркоманом и козлом. Даже уволиться хотела.

Подруга, засмотревшаяся было на богато расшитый платок из тонкой материи, басовито откашлялась.

— Кхм. Мда. Ну, расскажи-таки с того момента, как вы стали относиться друг к другу по-новому.

— Я уговорила его на очень опасное предприятие с угрозой для здоровья. В результате он чуть не помер, и мне пришлось его откачивать.

Аллочка издала странный звук, повернулась и привалилась к витрине спиной, несмотря на отчаянные жесты продавщицы, пытавшейся через стекло показать, что так делать не надо.

— Мария. Ты меня волнуешь. Ну-таки хотя бы можно рассказать, как вы поняли, что влюбились?

Я набрала в грудь побольше воздуха и опасливо покосилась на подругу.

— Я целовалась с его очень близким другом, который ему как брат, на его глазах. Ну и спала… с ними… обоими… в одной кровати… ну ты помнишь, я писала.

Лицо Аллочки приняло жалостливое выражение.

— Мария, может тебе-таки лучше не ездить, а? От греха подальше.

Я опустила голову.

— В том-то и дело. Не могу я не поехать. Это наши первые каникулы вдвоем. И Барт… он такой счастливый! И я… тоже счастливая. Потому что он рядом. И мне хочется, чтобы ему было хорошо. А ему будет хорошо, если будут соблюдены семейные традиции, и праздник пройдет в кругу близких. Воспитание у него такое, понимаешь?

Аллочка задумчиво почесала верхнюю губу.

— Какой-то он у тебя ненормальный. Нормальный мужик мечтает в новогоднюю ночь выпить для расслабона, а потом залезть под одеяло и всю ночь…

Я с шумом втянула в себя воздух и успела знаком остановить подругу, прежде чем пришлось бы отчаянно краснеть.

«Иное Я» мечтательно ухмыльнулось. Аллочкин вариант оказался ему по душе.

О, боги! Говорят, как встретишь Новый год, так его и проведешь. Похоже, меня ожидало треволнительное будущее…

На следующее утро я убедилась, что когда великий Пушкин писал «Мороз и солнце…», то не ошибся. Картина, на самом деле, получалась красивая. Снегопад закончился, установилась ясная погода. Солнце ярко светило, и снег, раскинувшийся пушистым ковром и сверкающий подобно алмазной россыпи, до боли слепил глаза.

Барт, в короткой дубленке и джинсах, совсем не похожий на начальника, зато безумно соблазнительно выглядевший в образе Ловца, заехал за мной спозаранку, сообщив, что в дороге мы проведем около часа. Я отдала ему свою сумку и забралась в «УАЗик», сонная и хмурая. Нахохлилась и спрятала нос в воротнике куртки. Очень хотелось кого-нибудь покусать. А кому на моем месте, скажите, не хотелось бы? И тут дело даже не в зависимости, в которой я так и не нашла сил признаться своему «редчайшему». Просто чуяла моя душенька, что добра от всего этого семейного праздника ждать не стоит.

Хорошо еще, что Барт словно почувствовал мой настрой, расспросами донимать не стал, только взглянул косо.

Права была Алка, ох, как права, когда советовала напиться и залезть под одеяло!

Ну, дела…

Мать Барта жила в пригородном поселке под названием Горный. Находился он в низине, зажатый с двух сторон горными хребтами. Мы проехали по ущелью, полюбовались заснеженными соснами на склонах, миновали указатель с названием населенного пункта. Место было тихое, уединенное, но дома на главной улице стояли красивые. Это вам не забытая Богом и людьми деревенька. Скорее, уголок, где можно отдохнуть от городской суеты и насладиться свежим воздухом. На подъездных дорожках красовались джипы и внедорожники. Высокие заборы скрывали дворы от любопытных глаз.

Элитное поселение.

Забор вокруг дома, у которого Барт остановил машину, не стал исключением. За стеной из белого кирпича с темно-бордовыми автоматическими воротами виднелась крыша массивного строения. Я удивилась, как мать «редчайшего» живет в такой громадине одна. Вот уж, воистину, железные нервы — это у них семейное. Мне бы повсюду привидения мерещились. Или что там обычно любит гулять по пустым комнатам замка, когда хозяева отвернутся или лягут спать?

Мы вышли из машины. Барт взял с заднего сидения наши сумки, взвесил мою в руке, приподнял бровь.

— Мария Николаевна, вы слона, что ли, туда упаковали?

Все-таки, хоть мы и перешли на «ты», а привычка не только у меня осталась. Я вздохнула.

— Вы не поверите, Бартоломей Иваныч…

— Ценю ваше чувство юмора, — хмыкнул он и нажал на кнопку домофона, установленного на воротах. — Впрочем, как и всегда.

Я пожала плечами и поковыряла носком сапога снег. Смешно ему. А там, на самом деле, слон! Все Алка виновата. Уговорила меня купить подарок в магазине товаров из Индии. Слон был большим, вырезанным из пахнущего сандалом дерева, и продавщица уверяла, что он приносит удачу. Учитывая, что за это чудовище с попоной и загнутым кверху хоботом я отвалила половину своей зарплаты, слон был просто обязан сделать нас с идеальной свекровью лучшими подругами.

Ох, ну почему же тогда так кусательно и волнительно…

Ворота дрогнули и начали медленно отъезжать в сторону. Я вытянула шею, разглядывая двор. Просторный. Хоть в снежки играй — места хватит. В углу беседка, совсем как у профессора Баранова, только у того каменная, а здесь — деревянная. С другой стороны, у забора, ель. Высокая, широколапая. Красавица. Мощеные дорожки. Небольшая теплица. А за домом, кажется, сад.

— Нравится? — спросил Барт, наклонившись и поставив сумки, и в его голосе прозвучали еле уловимые нотки гордости.

— Здесь очень уютно, — искренне призналась я.

— Мы с отцом сами все строили. Беседка — вообще только его рук дело.

О, боги! Да мой «редчайший», оказывается, еще и на все руки мастер!

— Да-а?! — протянула я, не в силах скрыть изумления.

— Да-а, Мария Николаевна, — передразнил он меня. Забавно передразнил, не обидно. Я даже фыркнула, забыв про треволнение. — А ты думала, я только спать целыми днями могу и за нечистью бегать?

— И ничего я не думала, — с притворной стервозностью проворчала я, а вездесущие амуры улучили момент и снова швырнули в нас розовыми лепестками.

— Барт! Сынок! — раздался со стороны дома женский голос.

Амуры мгновенно поразлетались в разные стороны. Я вцепилась в руку «редчайшего» да так, что едва ему кожаную перчатку ногтями не разодрала.

Ох, что сейчас буде-е-ет…

— Не бойся, ты ей понравишься, — вполголоса произнес Барт, морщась и пытаясь оторвать мои пальцы от своей руки. — Просто расслабься и будь собой. Улыбнись.

Ох, Бартоломей, чтоб тебя, Иваныч! Хорошо тебе рассуждать! Маман твоя тебя любит всяким: и спящим, и бодрствующим, и здоровым, и больным. А я для нее, как правильно сказала Аллочка, со-пер-ни-ца. И когда последний раз расслаблялась и была собой, твои «костюмчатые» друзья нашли меня в клумбе посреди города. И, слава всем богам и высшим силам, что я тогда была не голая. А то всякое, знаешь ли, могло произойти, когда внутри живет хитрое и кусачее «иное Я». Могла и во все тяжкие пуститься.

Барту, наконец, удалось отцепить меня от себя. Он распахнул объятия и сказал необыкновенно теплым и нежным голосом:

— Мама.

А затем наклонился и сжал кого-то в объятиях. Я успела увидеть длинные светлые локоны, которые подходили, скорее, девушке, чем женщине, имеющей тридцатитрехлетнего сына, две тонкие руки, с трудом обхватившие мощное тело Барта, и судорожно заулыбалась. Даже челюсть от натуги свело.

Амуры спрятались, прикрываясь корзинками как щитами. Мать-природа превратилась в соляной столб. Гордость пыталась всех образумить, но потом плюнула и махнула рукой.

Барт отстранился и…

…я увидела идеальную свекровь во всей красе.

Она, и правда, была идеальная. О, мама дорогая!

Ее лицо только слегка тронули морщины, на щеках играл свежий румянец, и я могла поклясться, что это не косметика. Либо косметика, нанесенная очень искусно, так, что и не отличишь. Волосы были тщательно уложены, на плечи накинута норковая шубка. Фигура в кремовом платье-футляре — гибкая, девичья. И ростом эта удивительная женщина едва ли превосходила меня. Я сравнила ее физические параметры с параметрами Барта, возвышавшегося над нами обеими, и подивилась, как она вообще смогла его родить и остаться живой после этого. Нет, понятно, он был младенцем. Но чтобы вырасти в такого великана, надо и родиться не крохотным.

Вот это да…

А потом я сравнила параметры свекрови со своими и представила, каково мне будет рожать ребенка от Барта.

О, мама дорогая! Зачем я вообще об этом подумала?!

Челюсть мою свело еще больше, теперь от двойного ужаса и буйной фантазии, уже в красках и лицах рисовавшей картины, одна краше другой.

Свекровь, наконец, заметила меня, и стало понятно, от кого Барт унаследовал свой ясный незабудковый взгляд.

— Это Маша. Это Светлана Дмитриевна, — представил нас друг другу «редчайший».

Несколько мгновений мать идеального мужчины молча изучала меня. Я стояла и продолжала улыбаться изо всех сил.

Божечки! А ведь перед глазами по-прежнему эти проклятущие фантазии на тему родов! Да что ж такое!

— Маша, — сказала Светлана Дмитриевна, — вам плохо? У вас зуб болит, да?

Барт тут же обратил ко мне встревоженное лицо. Под напором двух идеальных людей я спасовала еще больше.

— Нет, С…с… Светлана Дмитриевна. У меня все хорошо, — пролепетала я. И зачем-то добавила: — А я вам с… слона привезла.

Брови «редчайшего» поползли вверх. Точно такие же светлые, только искусно выщипанные и кокетливо изогнутые, брови свекрови тоже приподнялись.

Мать-природа закрыла лицо ладонью. Я едва удержалась, чтобы не последовать ее примеру.

А ведь после поцелуя в бартоломеевский бок думала, что сильнее сесть в лужу уже невозможно. Эх, наивная!

— Ну что ж… — протянула Светлана Дмитриевна, — пойдемте в дом? Чего мерзнуть? Там и познакомимся, — она потянулась и обняла Барта одной рукой. — У тебя все хорошо, сынок?

— Да, мам, — ответил он тем же нежным голосом, подхватил сумки, и счастливая пара в обнимку пошла к дому.

Мне оставалось лишь поплестись следом.

И зачем я вообще про слона ляпнула? Ну, дела…

Не успели мы войти в дом, как Барт поставил сумки на пол и торопливо снял дубленку. Под верхней одеждой у него оказалась темно-коричневая кофта крупной вязки, застегнутая на «молнию» под самое горло. Я невольно загляделась. Ну ничего не могла с собой поделать! «Редчайший» в образе начальника волнует мое воображение, а уж когда из этого образа выходит — и вовсе заставляет трепетать. И как так получается, что любая одежда ему идет и делает только краше? Ох-х-х…

Почувствовав на себе чей-то взгляд, я опомнилась. Идеальная свекровь не теряла ни секунды, продолжая наблюдать за мной. И, как назло, так кусаться захотелось! Вот сейчас бы напрыгнула на Барта, расстегнула эту кофту и вонзила зубы в шею. М-м-м…

Я почти рванула застежки на своей куртке, пытаясь усмирить «иное Я» и подумать о чем-нибудь другом, более… спокойном. А то Светлана Дмитриевна еще, чего доброго, меня за маньячку примет.

А это же ее сын. Ее драгоценный мальчик. А я — соперница. Мда.

— Мам, позаботишься о Маше? — спросил Барт. — А я пойду… поздороваюсь.

Я насторожилась. И дело тут было даже не в том, что с идеальной свекровью мне грозило остаться наедине. Куда это «редчайший» собрался? И с кем будет здороваться? Не понравилась эта пауза и этот опасливый взгляд, который он на меня мельком кинул. Говорил же, что мать живет здесь одна. Или не одна? Тогда с кем? И почему мне про этого кого-то не рассказали?

О, боги…

— Да-да, конечно, — с готовностью кивнула Светлана Дмитриевна.

Барт пересек просторный холл и начал подниматься на лестнице на второй этаж. Мы с идеальной свекровью остались стоять друг напротив друга.

— У вас интересный стиль в одежде, — сдержанно улыбнулась она. — Такой… нарочито небрежный.

Я пригладила волосы, поправила простой белый свитер с высоким горлом и пробормотала что-то нечленораздельное. И далась ей моя одежда! Ох, наверно стоило тоже в какое-нибудь платье нарядиться. Но на улице — холодно, а в джинсах и свитере — удобнее. И с Бартом мы в одном стиле оделись. Что не так?!

— Пройдем в гостиную? — предложила свекровь, и ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Обстановка в комнатах мне понравилась не меньше, чем сам дом снаружи. Деревянные полы создавали ощущение уюта и приближенности к природе. Мебель подобрали в современном стиле. А еще в гостиной оказался настоящий камин! Я представила, как здорово, наверно, греться возле живого огня непогожими зимними вечерами, и невольно заулыбалась, позабыв про дурные мысли.

Свекровь усадила меня на диван и вышла из комнаты, чтобы через несколько минут вернуться с подносом, на котором я увидела фарфоровый чайник, чашки с изящной росписью на выпуклых боках и блюдо с булочками. Расставив посуду на столике перед диваном, Светлана Дмитриевна уселась на кушетку напротив меня и сцепила пальцы в замок, сложив руки на коленях. Незабудковые глаза посмотрели в упор. И в них не было ни капли ласки.

— Значит, Мария, да?

— Да, — смутилась я и снова подумала о слоне: не пора ли вручать?

Барт, чтоб тебя, ну куда ты пропал, когда ты мне так нужен! Зачем оставил на растерзание этому свекромонс… своей дорогой маме?

— А сколько вам лет, Маша?

— Двадцать восемь.

— Вот как? — идеальная бровь слегка приподнялась. — Вы уже бывали замужем?

О, боги! Да что ж такое…

— Нет.

— Вот как? — вторая бровь поползла составить компанию первой. — Но у вас, наверно, есть дети?

— Бог миловал, — брякнула я и тут же спохватилась: — то есть, считаю, что дети должны рождаться в законном браке. А раз уж брака пока не было…

Лицо Светланы Дмитриевны слегка разгладилось, и я позволила себе приглушенный вдох облегчения: вроде сказала то, что нужно.

Но долго расслабляться идеальная свекровь мне не дала.

— Раз уж речь зашла о браке… я так понимаю, вы собираетесь замуж за моего Барта?

О-о-о… лысые ежики! Моего Барта! Все, как Алка и предрекала! И что теперь делать? Что ответить? Ой, сейчас точно кого-то покусаю! Ну, дела…

— Я бы… для начала… хотела проверить… подходим ли мы друг другу, — с трудом выдавила я. — Ну, знаете… опробовать совместимость…

— В постели? — с совершенно серьезным лицом спросила Светлана Дмитриевна.

Черт!

Черт! Черт! Черт!

Я ведь совсем не это хотела сказать! А теперь выглядит так, будто речь шла именно об этом! И я выгляжу маньячкой, желающей соблазнить ее воспитанного мальчика! О, слоном ее огреть, что ли? За что мне такие треволнения?!

— Машенька, — неожиданно смягчила тон свекровь, — вы поймите, Барт никогда никого не привозил к нам домой. Особенно, на семейный праздник. Поэтому, думаю, вы согласитесь со мной, что лучше раскрыть все карты сейчас. Пока не стало слишком поздно. Он очень интеллигентный и доверчивый. Мне бы не хотелось, чтобы какая-то особа сделала ему больно.

Интеллигентный? Барт? Не то слово, конечно, но… эта женщина хоть раз слышала, как ее сын выражается? Ну, когда в образе Ловца. Вот уж когда интеллигентность и доверчивость из него прямо прет, ага. Бурным потоком. Таким бурным, что даже я невольно свой лексикон за последние месяцы расширила. Интеллигентно так расширила. Магистр мне свидетель.

— Вижу, вы уже нашли общий язык? — в дверях гостиной появился тот самый интеллигентный и доверчивый предмет нашего разговора.

Выглядел он слегка расстроенным, и я снова вспомнила о загадочной персоне, которую от меня утаили. Кто это? Почему у Барта испортилось настроение?

О, боги… а вдруг он женат? И у него куча детей? Или один ребенок, внебрачный, который живет со своей бабушкой? Не зря же свекровь и у меня про потомство интересовалась. Неспроста, ой, неспроста. Готова ли я к тому, что в жизни Барта уже была женщина, которая родила ему ребенка? Ох-х-х…

«Редчайший», тем временем, опустился на диван рядом со мной, и Светлана Дмитриевна разлила нам чай, подвинув блюдо с булочками и приглашая поесть. Мне кусок не лез в горло, а вот Барт с видимым аппетитом приступил в трапезе.

— Значит, у вас все серьезно? — как бы между прочим поинтересовалась свекровь, не сводя любящего взгляда с сына.

— Угу, — ответил он, пока я предавалась треволнению.

— А как вы познакомились?

Барт как раз делал глоток чая и не мог ответить, поэтому Светлана Дмитриевна перевела взгляд на меня. И опять вся любовь из этого взгляда словно испарилась.

Похоже, меня ждет веселая новогодняя ночь… если раньше не вышвырнут из этого дома, ага.

— Мы не знакомились, — ляпнула я.

— Мария Николаевна работает у меня личным помощником, — пришел на помощь Барт.

— Мария Николаевна? — опешила свекровь.

Мы с «редчайшим» одновременно посмотрели друг на друга.

Вот же б… беда какая!

— То есть, — осторожно начал он, явно пытаясь спасти положение, — Машенька.

— Я работала у Барта четыре года, — снова зачем-то сказала я.

— А как же вы… — свекровь сделала неопределенный жест рукой, пытаясь подобрать слова.

Ох, вот этого я и боялась! Опять Алка была права! Начались расспросы о наших отношениях.

Я почувствовала, что бледнею и начинаю сползать с дивана. Вот попала!

— Барт заставил меня…

— Для задания мне требовалась помощь, — вдруг перебил «редчайший», — от человека с достаточно крепкими нервами, стрессоустойчивого и, в то же время, готового работать в команде. За все время работы Мария Ни… Маша показала себя именно таким человеком.

— О-о-о, — повернулась я к нему.

А мне-то казалось, что он и внимания на меня все эти годы не обращал! Не говоря уже о каких-то стрессоустойчивых качествах! В незабудковом взгляде Барта плескалось уже знакомое золотистое море, и амуры между нами обменялись лепестковыми бросками.

Похоже, Светлана Николаевна прекрасно поняла, что за задания имеются в виду, потому что совсем не удивилась. Хотя, что тут странного? Если отец Барта и, по совместительству, ее муж тоже был Ловцом, то когда-то свекровь была… кем-то вроде меня?!

Открытие слегка приободрило, я даже спину выпрямила.

— И после этого вы заинтересовались друг другом? — продолжала допытываться она.

— Нет, — мотнула головой я.

— Да, — сказал Барт, — я не ожидал, что получится так легко провернуть всю операцию, и решил присмотреться внимательнее к девушке, которую, как оказалось, совсем не знал.

— Ты же объяснил это тем, что просто отдаешь долг, когда согласился поехать к профессору Баранову! — округлила я глаза, на миг забыв даже про свекровь.

«Редчайший» хитро ухмыльнулся.

— И это тоже.

— О-о-о…

Вот это подстава! И он столько времени молчал! Строил из себя сурового и безразличного начальника, хотя на самом деле уже приглядывался? Да если б я знала… да я бы… да хотя бы… краситься бы стала тщательнее, что ли!

— И тогда вы начали встречаться, — сделала вывод свекровь.

— Нет, мы поехали в командировку, — возразила я.

— В которой я понял, что напрасно борюсь с кое-чем неотвратимым, — с легкой иронией в голосе подхватил Барт.

— Это я-то неотвратимое? — стервозным голоском пропищала вдруг во мне гордость.

— Нет, — хмыкнул «редчайший», — наша работа в команде. Я понял, что упускаю нечто важное, когда пытаюсь этому помешать.

Ох-х-х… почему он никогда мне этого не говорил?!

— И ты начал действовать, — с пониманием заключила его мать.

— Ты ничего не делал! — едва ли не завопила я.

— Я не знал, как подступиться, — пожал плечами Барт.

О, боги! Он не знал, как подступиться! Вы слышали это?! Пока я чуть не померла, сражаясь ради него с владемаровыми приспешниками, русалками и прочими гадами, ползающими и бегающими, мой «редчайший» просто не знал, как подступиться! Не дойди я до Магистра, так наверно и вовсе до сих пор бы думал.

— Ты со Стейси целовался! — на последнем издыхании пролепетала я.

— Но не мог выбросить тебя из головы, — с чувством произнес Барт, и амуры с его стороны снова швырнули в меня лепестками.

— И постоянно от меня что-то скрываешь! — я так разозлилась, что только отмахнулась от этих лепестков.

— Ты тоже от меня что-то скрываешь. И ведешь себя странно. Иногда, — его глаза недвусмысленно сверкнули.

Ох, ну понятно. Намекает на то, что я его покусала. Грехи мои тяжкие-е-е.

— Так, — решительным тоном произнесла Светлана Дмитриевна, прерывая наш страстный диалог, — мне все с вами ясно.

— Что ясно? — похолодела я, пока Барт, как ни в чем не бывало, вернулся к чаепитию.

— Вы оба, — торжественно произнесла свекровь, — еще не готовы для серьезных отношений. Сами подумайте, что в этом мире невозможно пошатнуть?

«Редчайший» с глубокомысленным видом отхлебнул чаю, а я предположила:

— Слона?

Ох, каким взглядом она меня прожгла! Нет, это у моего Ловца точно наследственное. Прямо как огнем полоснула!

— Семейные ценности! — отрезала Светлана Дмитриевна. — Я-то вас, Машенька, понимаю. Трудно не увлечься таким, как мой сын — состоятельным, образованным мужчиной — учитывая, что вы, как я могу предположить, особенным достатком или карьерными успехами похвастаться не можете. Но и вы меня поймите. Ему нужна особенная женщина. Которая будет видеть в нем смысл существования. Буквально посвятит ему всю свою жизнь. Будет обладать твердыми моральными устоями. Как мне не беспокоиться, когда я отчетливо вижу, что ваши желания сводятся лишь к тому, чтобы затащить его в постель?

Барт вдруг поперхнулся и закашлялся, едва не расплескав по столу чай. Я сидела, ни жива, ни мертва.

Вот оно. Случилось. Я все-таки ей не понравилась.

— Мама, — прохрипел Барт, вытирая выступившие от надсадного кашля слезы, — мне кажется, еще рано делать такие выводы. Нам всем нужно узнать друг друга получше.

— Что ж, — с беззаботным видом пожала плечами свекровь, — у нас впереди целый вечер.

Целый вечер был, конечно, впереди. Особенно, если учесть, что даже время обеда еще не наступило. Но обидно мне стало уже сейчас. Да так, что едва слезы из глаз не текли! Ну что, скажите, такого плохого я сделала или сказала? А то, что смотрю на Барта с обожанием… так на него по-другому смотреть невозможно!

После чаепития Светлана Дмитриевна предложила мне удалиться наверх, в комнату, чтобы разложить вещи. При этом не забыла особо подчеркнуть, что спальни у нас с ее сыном будут разные. Ну, так и норовила меня задеть, ей-богу!

Комната оказалась в мансарде. Пространство распланировали с хорошим вкусом. В самой высокой части, у окна, стоял письменный стол. Сбоку, где потолок был скошен под углом, находилась кровать. Небольшой комод и кресло-качалка довершали картину.

Барт, который пошел следом, чтобы помочь донести сумку, плотно прикрыл за собой дверь и хотел обнять, но я отшатнулась.

— Твоя мама против меня!

«Редчайший» поджал губы и шумно втянул в себя воздух.

— Ладно. Возможно, она перегнула палку. Кое-где. Но ты тоже несла какую-то чушь. Что за слоны? К чему ты их упоминала? Я же просил расслабиться, улыбаться и быть собой.

— Ты не поверишь, но я была собой, — огрызнулась я, — а ты не думал, что твоя мама специально задает такие вопросы, чтобы выставить меня в невыгодном свете?

— По-твоему, моя мать не уважает мой выбор? — вдернул он светлую бровь.

О, боги! Что за неприятные холодные нотки в его голосе? Где те амуры, которые мне проходу в последние дни не давали?!

«Иное Я» высунулось и клацнуло зубами. Как будто только и ждало подходящего момента.

— Нет! — жалобно протянула я. — Но, может, тебе, действительно, не стоило начинать отношения с собственным секретарем?

— То есть, ты считаешь, что моя мама настолько ханжа, что не одобрит мои отношения с подчиненной? — Барт выпрямил спину и сложил руки на груди.

И взгляд у него был недобрым.

— Нет! — я все больше запутывалась в собственном отчаянии. — Но ты сам мне все уши прожужжал про эту субординацию. И даже во время предзакатного поцелуя о ней думал.

— Предзакатного поцелуя? — уголки его губ дрогнули, а глаза слегка посветлели.

— Ну да, — раздраженно фыркнула я, раздираемая на части «иным Я» и гордостью. — Если бы я тебе не разрешила себя поцеловать, ты бы никогда не сделал этого по собственной инициативе!

— Мария Николаевна… — с угрозой в голосе покачал головой Барт. — Вообще-то, я считаю хорошим тоном не целовать девушек против их воли и без разрешения.

О, мама дорогая! Раз мы опять по имени-отчеству, значит, дело плохо.

— Бартоломей Иваныч! — вздернула я подбородок. — Со Стейси вы почему-то таким галантным не были.

— А к чему это вы мне Стейси опять припоминаете? Мы говорили про ситуацию с моей мамой. И здесь, кстати, я не вижу ничего катастрофичного, потому что она делала то, что и любая мать на ее месте — защищала меня.

— Ах, а вас, оказывается, защищать надо? — гордость и «иное Я» неожиданно были оттеснены в сторону стервозностью, тоже выпрямившей спину и сложившей руки на груди. — От коварных женщин, решивших посягнуть на вашу мужскую честь. — Я округлила глаза. — В постель вас, видите ли, затащить хочу. Ай-яй-яй.

Глаза «редчайшего» вспыхнули. Он сделал шаг и заключил меня в объятия, из которых, как ни старалась, я не могла вырваться.

— А вы, правда, хотите, Мария Николаевна?

От этих «обнимашек» меня как из ушата холодной водой окатили. Сначала озноб прошиб, а потом по всему телу стало горячо-горячо. Амуры, до этого обеспокоенные нашей перепалкой, заинтересованно подняли головы.

— Ну, ваша мама же никогда не ошибается? — проворчала я.

— Нет. Никогда раньше не замечал, чтобы ошибалась. Идите-ка сюда.

— Вообще-то, мы ссорились.

— Поссоримся еще. Чуть попозже.

Я почувствовала, что Барт наклоняется ко мне. Ох-х-х… ходячее искушение! За что мне все это? Я вцепилась в его кофту и осмелилась поднять голову.

— Не надо, — прошептала слабым голосом за мгновение до того, как его губы коснулись моих, — это же… дом вашей мамы… которая… дала нам разные спальни… специально… чтобы я вас не затащила…

Говорить без пауз не получалось, потому что «редчайший» вознамерился заглушить все мои протесты своими поцелуями и, надо сказать, почти в этом преуспел.

— А вы представьте, Мария Николаевна, — произнес он, крепче прижимая меня к себе, — что вам снова пятнадцать, и вы пришли ко мне делать уроки. Дверь закрыта, и мама внизу.

— Бартоломей Иваныч, когда мне было пятнадцать, вы уже докторскую защитили…

«Иное Я» вовсю скалило зубы в опасной близости от теплой бартоломеевской шеи. Я крепко зажмурилась, пытаясь думать о Магистре и его наставлениях, но получалось думать только о запахе Барта и силе его объятий.

— И, тем не менее, отговорки для родителей никогда не теряли актуальности, — почти шепотом закончил он.

Окончательно почувствовавшие свободу амуры вошли в крутое пике. Нам с Бартом стало не до шуток. Он подхватил меня на руки. То ли привычка уже у него сложилась такая, то ли спину берег, наклоняться каждый раз не хотел. От обилия розовых лепестков, сыпавшихся на наши головы, заложило уши и перебило дыхание.

«Иное Я» только этого и ждало. Не успела я опомниться, как руки сами потянули за «молнию» бартоломеевской кофты, обнажили шею, а губы — приникли к вкусно пахнущей коже. Я немножко попыталась бороться с собой, но в итоге, сказав про себя любимое слово Ловца, все-таки его укусила.

Ну ничего не могла с собой поделать!

И это было огромное наслаждение.

Такое, что даже почувствовав привкус крови, я не нашла в себе сил остановиться. Барт тихонько застонал и отклонил голову чуть в сторону, открывая мне тем самым еще больший доступ.

Мать-природа схлопотала экстаз еще на этапе подхватывания на руки и никак не могла помешать творившемуся безобразию. Амуры бесновались и, похоже, всерьез подумывали устроить вакханалию. Гордость занималась разглядыванием своего отражения в зеркале. «Иное Я» жмурило янтарные глазищи и все крепче присасывалось к моему «редчайшему».

— Кхм! — раздалось со стороны двери.

И это «кхм» было очень-очень возмущенным…

Ну, все. Мне — конец.

Мы с Бартом отпрыгнули друг от друга. Он выглядел растерянным и весьма возбужденным, а на шее краснел след от моих зубов. Его мать, стоявшая в дверях, уперла руки в бока и испепеляла меня взглядом. О, могу поклясться, был бы у нее томагавк — меня б тут уже не стояло! Еще бы, не успела оглянуться, а ее драгоценный мальчик уже завлечен в комнату и… покусан.

О, боги! Если бы идеальная свекровь застала нас в постели в гораздо более интимной обстановке, клянусь, тогда б мне и то было бы комфортнее находиться перед ее светлым взором, чем сейчас!

Я вытерла губы рукавом белого свитера и попыталась последовать совету Барта: быть собой и улыбаться.

— Мама. Ты как-то не вовремя, — сказал он, слегка дрожащими руками пытаясь застегнуть кофту.

— И это не то, что вы подумали, — поддакнула я и попыталась заулыбаться еще шире.

— Тебе лучше не знать, что она подумала, — вполголоса проворчал Барт.

Я шумно сглотнула.

Идеальная свекровь еще раз расстреляла меня взглядом, а потом произнесла:

— Я думаю, вы не откажетесь помочь мне с приготовлением обеда, Машенька?

Ох, как же прозвучало это ее «Машенька»! С такой интонацией вместо моего имени можно было любые другие слова подставлять. Те самые. Интеллигентные. И доверчивые. Ага.

— Да, — произнес Барт, все еще пытавшийся отдышаться, — а я, пожалуй, сделаю укол. И прилягу ненадолго.

— Не торопись, сынок, — милостиво разрешила Светлана Дмитриевна и жестом приказала мне следовать за ней.

Что тут началось! Мама дорогая! Стоило нам спуститься на первый этаж и пройти на кухню, как свекровь отработанным жестом мясника повязала поверх элегантного платья клеенчатый фартук и приступила к разделке… нет, не коровьей ноги. Меня. В переносном смысле, конечно.

«А что это вы, Машенька, даже руки перед готовкой не помоете?» «О, а кто это вас учил так нарезать овощи?» «Вы так прекрасно управляетесь с миксером! Возьмите тряпочку, потом вон те брызги за собой подотрите». «Машенька, кажется, у вас все сгорело. Ну, ничего. Когда в первый раз стоите у плиты, такое бывает».

Я носилась как угорелая по кухне битых два часа и только и делала, что мыла, чистила, резала, натирала, выкладывала и поджаривала. И за все это время Светлана Дмитриевна, помахивавшая деревянной лопаткой как мечом полководца, не уставала комментировать мои действия.

Какая там гордость! Какое там «иное Я»! Какие там амуры! Больше всего в тот момент мне хотелось подняться наверх и прибить чем-нибудь тяжелым «редчайшего» за эту гениальнейшую идею с отпуском, а потом спуститься вниз и устроить кровавую баню его маме.

Вот это веселый Новый год! Прямо обхохочешься!

Когда все съестное, наконец-то, было нарезано, заправлено, нажарено и напарено, свекровь перешла к следующей части обязательной программы и повела меня на экскурсию по дому. Зачем ей это понадобилось, учитывая, что каких-то полчаса назад она из меня чуть душу со своей готовкой не вытрясла, а теперь притворилась ностальгирующим экскурсоводом — одному лешему известно.

— Вот это мой Ванечка, — с теплотой поведала Светлана Дмитриевна, заведя меня в приличных размеров комнату и останавливаясь напротив полки с фотографиями.

Судя по обстановке, это был кабинет. Или библиотека. Множество книг, небольшая раскладная лесенка, чтобы дотягиваться с нее до самых верхних полок, письменный стол, кресла и зачем-то рояль. Пахло воском для натирания мебели и книжной пылью.

С фотографии на меня смотрел очень красивый мужчина в простой белой рубашке с расстегнутым воротником. Он буквально покорял своей улыбкой, а от глаз расходились едва заметные лучики-морщинки, выдававшие возраст. Барт во многом походил на отца, но взгляд все-таки унаследовал от матери.

— Как вы познакомились? — не сдержала я любопытства.

Светлана Дмитриевна словно только и ждала этого вопроса.

— Я поступила на первый курс педагогического, — охотно начала она. — Молодая, зеленая, пришла, никого не знала. И тут начинается занятие, и в аудиторию входит преподаватель. Высокий, статный. Симпатичный. Когда он на меня посмотрел, я сразу поняла — это судьба.

Так-та-а-к. Преподаватель и студентка, значит? Что ж, это лишь немногим лучше, чем начальник и секретарь. Или хуже?

— Он был намного старше вас?

— Нет. Не намного. Ваня только окончил магистратуру, и ему разрешили преподавать. Просто мужчины в этой семье… вы знаете, Машенька, Барт ведь не первый в своем роде.

— Знаю, — кивнула я. — У вас целая династия Ловцов. И все уникальные способности передаются по наследству.

— Да. Поэтому я очень обрадовалась, когда узнала, что первенец будет мальчик. В роду Ивановых только мальчики получают такие умения. А для Вани было очень важно продолжить свой род и передать умения наследнику.

Я мечтательно вздохнула со свекровью в унисон, за что тут же была опущена с небес на землю:

— Но до этого мы полгода общались как друзья, после чего Ваня сделал мне официальное предложение, и в первый раз мы поцеловались только после свадьбы. Мне, конечно, пришлось уйти из института.

Уела, называется. Намекает на то, что я с ее сыном в спальне творила, ага.

— А мы четыре года общались как коллеги, — стервозным голоском брякнула я, — после чего Барт официально попросил у меня разрешения на поцелуй. Нравы нынче посвободнее, конечно…

Идеальные брови свекрови взмыли вверх.

— Вот как?

— Угу, — с глубокомысленным видом кивнула я и приступила к изучению других фотографий.

В том, что в этой семье царили теплые родственные отношения, не оставалось сомнений. Барт был запечатлен с матерью на фоне летнего луга и с отцом — за праздничным столом. А еще с обоими родителями — там он выглядел так же, как на фотографиях из интернета, белозубо и беззаботно.

Но следующее фото заставило мою спину покрыться испариной, а руки — задрожать. Да так, что когда я этими самыми трясущимися руками взялась за стеклянную рамку, то чуть ее не выронила.

Этого не может быть!

Этого… не… может быть!

Не может?!

— Что с вами, Маша? — откуда-то издалека донесся голос Светланы Дмитриевны.

Я стояла и смотрела на фотографию, и казалось, что земля уходит из-под ног. Ах, ты ж, Бартоломей, чтоб тебя, Иваныч! Как ты мог мне не сказать? Ну как ты мог, а? После всего, что между нами было!

— Кто это? — прокаркала я не своим голосом и ткнула пальцем в снимок улыбающейся девочки.

Она сидела на поляне в окружении одуванчиков. Судя по всему, фотографировали весной. Яркое желтое платьице контрастировало с сочной зеленой травой. У девочки были очень красивые голубые глаза и светлые волосы, заплетенные в две косички с белыми бантиками на концах.

Светлана Дмитриевна ответила не сразу. Она забрала из моих ходуном ходивших рук снимок и погладила кончиком указательного пальца лицо ребенка.

— Это моя дочь. Анечка. Поздний ребенок. У них с Бартом почти шестнадцать лет разницы.

— Она… — я проглотила сухой ком в горле, — …жива?

Зеркала! Наше путешествие с «редчайшим» в затягивающий и жуткий потусторонний мир! Там мы боролись не только с сущностями, овладевшими внучкой профессора Баранова. И не только с мертвыми призраками. Мы боролись со своими собственными воспоминаниями. За мной ходила бабушка. И до сих пор я вздрагиваю, вспоминая, какие страшные черные глаза у нее были. А за Бартом ходила… девочка.

Эта самая девочка!

И он спрашивал, какого цвета у нее глаза.

И приказал мне на нее не смотреть.

И ему самому было очень трудно ее игнорировать.

Свекровь поставила фотографию на полку и повернулась ко мне.

— Теперь вы понимаете, Маша, почему я считаю, что вы с моим сыном поторопились бросаться в объятия друг другу? Он еще не доверяет вам, раз вы не знаете, что случилось с Аней. Подробности знают только члены семьи. Можно сказать, это наша семейная тайна. И мы стараемся, чтобы за пределы семьи информация не выходила.

Не доверяет? Мне?

— Так она жива? Он с ней ходил здороваться, когда приехал? — догадалась я.

Вот кто живет в этом доме помимо его матери. Вот что означают его недомолвки.

— Да. Хотите, я вас познакомлю, раз уж вы здесь? — взгляд свекрови источал холодное любопытство: как же отреагирую?

Я отреагировала просто. Мне как воздух требовалось узнать, почему Барт скрывал сестру. Только одно настораживало.

— Но я же не член семьи. Почему вы вдруг решили доверить мне тайну?

Светлана Дмитриевна ненадолго задумалась.

— Я хочу, чтобы вы, Маша, сами для себя определились, сможете ли вы влиться в нашу семью. Уважать наши правила и традиции. Потому что поразвлекаться с моим сыном и просто уйти я вам не позволю.

И — ей-богу! — это прозвучало как «тебя вынесут отсюда в черном полиэтиленовом мешке вперед ногами».

Ну, дела…

— Ведите уже знакомиться, — только и простонала я.

Сестру Барта я сразу не узнала. И дело даже не в том, что когда свекровь провела меня в самую дальнюю комнату на втором этаже и толкнула дверь, пропуская вперед, я увидела то, что никак не ожидала увидеть. Медицинскую аппаратуру. Сиделку — бледную пожилую женщину, примостившуюся с книгой на стуле возле кровати. Вытянувшееся по струнке тело под белой простыней.

Девочку с фотографии я не узнала, потому что… она превратилась в скелет.

Обтянутое кожей, угловатое тело подростка. Нездоровый цвет лица. Тусклые безжизненные волосы. Тяжелый спертый воздух в комнате. Меня охватило ощущение дежа вю. Схожую картину я видела в логове Магистра. Только сейчас на мне не было скафандра, и никто не заставлял проходить процедуру обеззараживания тела.

— Она в коме, — спокойным голосом пояснила Светлана Дмитриевна, входя следом за мной и делая знак сиделке, чтобы та оставила нас наедине. Женщина послушно отложила книгу, встала и вышла, не поднимая на меня глаз. — Уже давно. Врачи сказали, что раз не проснулась раньше, то теперь это необратимо. И предлагали отключить от аппаратов. Тогда мы забрали ее домой.

— Сколько ей лет? Четырнадцать?

— Восемнадцать.

О, мама дорогая! Эта девочка никак не выглядела на восемнадцать.

— Как… это случилось? — пролепетала я, оглядывая несчастную.

Подумать только, если в зеркалах Аня осталась маленькой девочкой, значит, она выросла, оставаясь прикованной к постели? И к потустороннему миру, где мы ее встретили?

Ужасно. Просто ужасно.

— Мой сын рассказывал, как погиб его отец? — поинтересовалась свекровь.

Я кивнула.

— Они ходили в зеркала. Барт сказал, что оттуда практически невозможно вернуться, что и случилось с вашим мужем.

— Они ходили туда из-за Ани.

Я повернулась к ней в безмолвном изумлении.

— В мою дочь вселилось существо, — Светлана Дмитриевна обладала хорошей выдержкой, но ее голос слегка дрогнул, — тогда я не сильно в этом еще разбиралась. Ваня предпочитал заниматься своими делами сам, оберегая меня и мои нервы. Аня стала сама не своя, рычала, билась в судорогах, закатывала глаза. Ваня говорил, что тварь очень сильная. Что ни пытался делать — это не помогало. Барт как раз учился в Америке. Узнав, он тут же прилетел.

Ужас ледяной лапой сжал мое сердце. Вот почему мой «редчайший» бросил Стейси, толком ничего не объяснив американской невесте. Вспомнилась Ольга, внучка профессора Баранова, и то, каких сил нам стоило ее усмирить. Уж я-то на себе почувствовала ее почти нечеловеческую силу. И видела тех страшных зазеркальных существ…

Божечки. С Аней случилось то же самое?

— Муж и сын решились на сложную операцию, — продолжила Светлана Дмитриевна. — Все приготовили с особой тщательностью. — Она вздохнула и покачала головой. — Но у Барта было так мало опыта! А Ваня совсем не щадил себя в те годы, используя способности на пределе.

Я охнула и схватилась за спинку кровати. Кажется, мне было известно, что произошло дальше…

— Вы можете не продолжать, Светлана Дмитриевна, — посочувствовала я, — Барт описывал, как умер его отец. Мне кажется, тот случай до сих пор не прошел для него бесследно.

— Еще бы, — с горечью усмехнулась свекровь. — Они оба умирали. На моих глазах. А я ничего не могла сделать. Им становилось все хуже и хуже. И Аня упала в обморок и не приходила в себя. В какой-то момент я подумала, что сейчас потеряю всю свою семью. Всех до одного. Мужа. Сына. Дочь.

Мне показалось, что в ее глазах блеснули слезы. Пересилив себя, я подошла и погладила ее по плечу. Ну и пусть моя свекровь — стерва. Но я бы ни за какие коврижки не хотела пережить то, что довелось ей.

— Хорошо, что добрые люди подсказали куда бежать, — Светлана Дмитриевна покосилась на мою руку, но не отстранилась. — Я тогда не знала, что есть кто-то сильнее моего Вани. Сильнее… всех. Но он помог.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, о ком идет речь.

— Это был Магистр?

Свекровь вскинула на меня испуганный взгляд. Это удивило. Такая железная леди способна чего-то бояться?

— Д-да. Так его называют. К сожалению, к его вмешательству уже много времени прошло, и вытащить оттуда удалось только Барта. И то не бесследно. Нервная система моего сына… — она сделала паузу, словно собираясь с духом, — …мне сказали, что она сгорела.

— Как?! — ахнула я.

— От перенапряжения. Как сгорает сложная аппаратура от внезапного скачка тока или от перегрева, — она покачала головой, — мне трудно это объяснить на пальцах. Насколько я поняла, нагрузка на нервную систему моего мужа и сына была столь велика, что Ваня умер, не приходя в сознание, а Барт… говорят, он бы тоже умер, но повезло, что организм был молодой и сильный. Вот Ване не повезло. Но что-то в моем сыне поменялось. У него стали учащаться приступы.

— Ему потребовалось больше уколов, — пробормотала я.

Все сходилось одно к одному. Недоумение Кэт о том, что она знала Барта другим. Что раньше ему приходилось делать укол только раз в сутки. Признание самого «редчайшего» в том, что его способности разрушают организм, и время между уколами сокращается.

Его слова «случалось ли с вами что-то, заставившее посмотреть на жизнь по-другому?»

Тогда я думала, что Барт говорит о стрессе, полученном от потери отца.

Но теперь осознала, что за простой с виду фразой скрывалось нечто большее.

Что, если… в результате тех страшных событий природный баланс был нарушен? Что-то сломалось в «редчайшем». Что-то, сдвинувшее центр тяжести, золотую середину, позволявшую Барту жить и ощущать себя здоровым человеком. И это что-то по-прежнему смещалось, уменьшая амплитуду и отпущенное ему время.

— Теперь вы понимаете, Маша, почему я так оберегаю своего единственного сына? — спросила свекровь. — Он и Анечка — самое ценное, что у меня осталось.

О, теперь я понимала. Божечки, еще как понимала! Мать-природа рыдала в носовой платок так, что даже «иное Я» подвинулось и затихло. А из меня слова полились рекой. Лились и лились. Глаза у Светланы Дмитриевны все округлялись и округлялись.

Но я просто ничего не могла с собой поделать!

Рассказала ей и как в зеркала мы с «редчайшим» ходили, и о том, что я сама — дура ой дура! — заставила его это сделать, а он не отказал. А мне тогда все казалось большим жутковатым приключением. Ну и, заодно, как-то само собой поведалось и про русалку, и про особняк Владемара, с которого начались наши с Бартом отношения, и даже про вампирские притоны. И как до Магистра добралась. Все как на духу выложила! Без романтического флера, которым «редчайший» до этого окутывал для мамы нашу историю.

Только про одну вещь язык не повернулся поведать. Про бутылочку с кровью, которой меня опаивал владемаровый приспешник.

Мда.

Слаба я, слаба духом. И тут ничего не поделать.

Свекровь в процессе рассказа то краснела, то бледнела, то отходила к тумбочке — положить под язык глицин. Умолкнув, я опустила голову. Ну, все, теперь точно меня из родового гнезда с треском выпрут! Ведь только что я призналась безутешной исстрадавшейся матери, что ее сын как минимум один раз из-за меня чуть Богу душу не отдал. И плевать, что потом я пару раз его спасала. Если хорошенько подумать, то сама же и доводила ситуацию до необходимости спасения.

О, боги! Столько времени считала Барта подставой всей своей жизни. А теперь получается… что подстава — я?!

— Знаете, Маша, — задумчиво проговорила Светлана Дмитриевна, — когда сегодня утром я увидела вас, то подумала, что мой сын сошел с ума.

Я только еще сильнее понурилась. Началось…

— Вы совершенно не в его вкусе! — продолжала свекровь.

— Не длинноногая модель, знаю, — проворчала я.

Гордость сложила руки на груди и фыркнула. И совершенно не обязательно каждый раз напоминать о моей ущербности!

— И это тоже, — согласилась Светлана Дмитриевна. — Но не только. Вы слишком простая. Какая-то… бесхитростная.

— О, — покачала я головой, — вот тут не надо. Я — очень хитростная. Не такая, как Алка, конечно. Но все же. Видели бы вы, как перед Цыпляком продавщицу сигаретного ларька изображала! А на балалайке сыграть неумеючи? Не каждый сможет! А знаете, что я Стейси сказала? Ну, американской невесте?

Слава всем богам, на этом месте хватило ума остановиться. Но свекровь и не настаивала на продолжении. Показалось, что она даже слегка улыбнулась.

— Если бы вы были, как говорите, хитростная, то не стали бы рассказывать мне все то, что поведали.

— Я просто пыталась быть собой, — нахохлилась я. — Барт посоветовал.

— Вы его любите, — заключила она.

— Хотела бы ответить «нет»… — вздохнула я. — Но не могу.

— Тогда считайте, что мое родительское благословение вы получили.

Я постояла, посмотрела на неподвижную Анечку, поковыряла ногтем высокую спинку ее кровати. Получить-то получила. Только вот что теперь со всем этим богатством делать?

Барт нашел меня в беседке, куда я сбежала, чтобы привести мысли в порядок. На свежем морозном воздухе это получалось лучше. Сидела, рассматривала синюю крышу дома напротив, чистое небо, подмерзших ворон, каркавших во все горло с веток ближайшего дерева. В беседке пахло древесной смолой и лаком. Солнечные лучи красиво подсвечивали резные перила. На душе было тяжко.

«Редчайший» остановился у входа. Я услышала, как он топчется на одном месте и неохотно повернула голову. Лицо у него было виноватое. И дубленка застегнута явно наспех.

— Маша, ты обиделась?

Нет, Бартоломей, чтоб тебя, Иваныч, я тобой восхитилась! В очередной раз. Как дура. Восхитилась тем, что ты пошел спасать профессорскую внучку туда, где однажды чуть не помер, и где осталась твоя сестра, и сделал это только потому, что я тебя попросила.

А вообще, да.

Я обижена.

И ты — козел.

Вот.

— Почему ты не рассказал мне? — спросила я вслух. — Я же видела Аню. Там. В зеркалах.

— Ну, ты тоже что-то скрываешь, — пожал он плечами. — Мы об этом говорили. И я каждые пять минут не стою с ножом у твоего горла, требуя, чтобы ты выложила правду. Захочешь — сама расскажешь.

Ах, вот как? Ах, он так?!

— Я скрываю кое-что, — вздернула я подбородок, — потому что боюсь тебя потерять, если ты узнаешь. Понял? Ты скрывал свою сестру, потому что не хотел со мной сближаться. Есть разница?

Незабудковые глаза полыхнули негодованием.

— Мария Николаевна… — покачал Барт головой.

— Бартоломей Иваныч, — прошипела я, — говорила же, что узнаю все ваши тайны. Сама. Получите-распишитесь.

Он поджал губы.

— Это еще не все мои тайны. Пойдем, прогуляемся? Расскажу.

Я посмотрела на протянутую мне руку. А перчатки Барт не надел. Забыл? Тысячу раз уже видела эти пальцы, и все равно они кажутся мне самыми совершенными на свете. Ох-х-х…

В общем, конечно же, я согласилась. Ничего не могла с собой поделать. И вообще. Мать-природа заставила. А гордость? Гордость решила сделать вид, что ее это не касается.

Мы вышли на улицу и побрели вдоль ряда домов. Поселок оказался очень тихим, даже случайных прохожих не встречалось. Только поскрипывание снега под ногами да горластые вороны. Барт привлек меня к себе, и я прижалась щекой к его груди.

Как же с ним хорошо! Несмотря ни на что. Удивительно. И амуры тут как тут. Розовыми лепестками пока не посыпают, но как-то подозрительно кружат.

— Мне кажется, это была проверка со стороны твоей мамы, — призналась я. — Она специально мне рассказала.

— Может, это и к лучшему.

— И все равно, я не понимаю, почему надо было все скрывать. Что тут такого страшного? Нет, то есть, это, конечно, страшно, — я поежилась и почувствовала, как рука Барта крепче сжала мое плечо, — зеркала и потусторонние существа в них… но почему ты не мог просто сказать, что та девочка — твоя сестра?!

— Потому что я принес в дом то зеркало, понимаешь? — приглушенным голосом ответил «редчайший». — Не очень-то легко в таком признаться.

— Зеркало?!

— В наш дом. Я принес зеркало, из которого выбралась тварь, которая забрала Аню.

— О-о-о…

— Говорил же, что у меня не было опыта. Подсознательно я ощущал, что там что-то есть, когда мы с Владкой ради хохмы залезли в один старый дом. Девчонок попугать хотели.

Ох, ну почему, почему если случается какая-нибудь гадость, то в этом непременно замешан Владемар? Ну, дела…

— Зеркало выглядело очень старым, — продолжал Барт, пока мы дошли до угла и свернули на следующую улицу, такую же тихую и безлюдную. — И жутким. С непонятными надписями на кованой раме, трещинами по углам стекла. Я принес и спрятал его на чердаке. Хотел чуть позже изучить. Или просто иногда вытаскивать. На Хэллоуин, например. И забыл.

— Забыл?

— Да. Пришел ответ из Америки. Прислали грант на обучение. Это было то, о чем я мечтал. На радостях быстро собрался и уехал. А там закрутилось. Я познакомился с Лэнданом и Кэт, встретил Стейси…

При упоминании имени соперницы я только тихонько скрипнула зубами.

— Но зеркало же было на чердаке. Как вообще…

— Помнишь, я спрашивал у профессора, как давно Ольга мучается? Это же все происходит постепенно. Существа выбирают самую легкую, но в то же время самую молодую, жизнеспособную жертву в доме. Что-то происходило, но отец, видимо, был занят своими делами. Он постоянно был в делах, разъездах. Мама не имеет способностей, поэтому не могла вовремя что-то заметить. А потом все внезапно началось.

Барт волновался, я ощутила это по тому, как невольно он все ускорял шаг. Мы достигли окраины поселка и продолжали идти по накатанной автомобилями колее. Справа раскинулся лес, слева сверкнул ледяной коркой небольшой пруд с пологими берегами. Летом в нем наверняка плещется местная ребятня. Если тут она есть, конечно.

— Но мы же ходили в зеркала вместе, — осторожно напомнила я, пытаясь успокоить «редчайшего». — И все прошло успешно. Ты вытолкнул меня, я смогла разбудить тебя. Почему у вас с отцом не получилось?

— Потому что нам с тобой крупно повезло, Машенька, — он наклонил голову, дыхнул мне в макушку. Я зажмурилась от нежности. Амуры хором сладко вздохнули. — Существа в доме профессора были не очень сильны. В моем же зеркале сидела какая-то древняя тварь. Когда мы с отцом вошли, она захватила нас…

Барт осекся, и некоторое время я слышала лишь его учащенное дыхание.

— В общем, это была круговерть слоев. Воспоминания, пласты отражений самого зеркала, все твари, которых когда-либо встречал отец, его страхи, мои страхи… в какой-то момент я вообще перестал ориентироваться, где мы находимся.

Похоже, ему по-прежнему нелегко было воскрешать в памяти увиденное.

Я вцепилась в дубленку «редчайшего», стоило лишь вспомнить, как сама бродила в зазеркальных пластах. Люди с черными глазами, на которых нельзя смотреть. Меня постоянно выкидывало в воспоминания о детстве, и только Барт раз за разом находил и вытаскивал обратно. А если бы некому было вытащить? Что случилось бы тогда?

— Вас смог спасти только Магистр?

— Да. И Маша… прекрати постоянно о нем говорить.

— Но почему?! Почему все его боятся?

Укатанная колея все больше терялась под слоем снега, но сейчас я не разбирала дороги. Меня взволновала история с сестрой Барта, да еще и стоило коснуться загадочного господина М. как «редчайший» опять начал говорить загадками!

А я-то думала, у нас пятиминутка откровенности. Ну, дела…

Барт вздохнул. Словно ему предстояло сделать очень трудную и нежеланную работу.

— Мы не боимся его. Мы его охраняем.

— О-о-о?!

Вот так поворот! Вот так «нежданчик»! Все время я полагала, что имя повелителя «костюмчатых» нельзя произносить, потому что постигнет кара. Ну, вроде как разразит гром на этом самом месте. Или загадочный М будет являться во снах и душить. Или «медвежья болезнь» нападет. Но оказалось…

— Я знаю, что ты видела его, — сказал Барт.

— Угу-м, — с виноватым видом промычала я.

— Тебя предупреждали о том, что ты должна сохранить все в секрете?

И тут я спохватилась. «Редчайший» же не знает, в каком состоянии я предстала пред светлые магистровы очи! Не знает, что Магистр притупил мою зависимость, а, заодно, слух, зрение и сознание на какое-то время! Даже если мне что-то в тот момент и втолковывали, не помнила я ни черта. А может, и не втолковывали. Я же ясно дала понять, что работаю с Бартом и пришла ради него. Возможно, «костюмчатые» решили, что сама знаю все их правила. Да и вела себя… кхм… вызывающе. О, боги…

— В секрете от кого? — пролепетала я.

— Ото всех. Любой нечисти. Думаешь, у него мало врагов? Насколько он силен ментально, настолько же слаб физически.

— Он выглядит очень стареньким…

— Он такой и есть. Нет собственного иммунитета, и тело давно не может поддерживать себя самостоятельно.

Я вспомнила, как меня тщательно дезинфицировали и заставляли надевать скафандр. Получается… даже бактерии губительны для Магистра!

— Лежит как Ленин в мавзолее… — пробормотала я.

— Можно и так сказать, — неохотно согласился Барт, замедляя шаги, а потом и вовсе останавливаясь.

Он развернул меня к себе и заглянул в глаза.

— Но если умрет его тело — умрет и мозг. А нам нельзя этого допускать, — он замялся, — мне нельзя этого допускать.

— Тебе? — с нехорошим предчувствием повторила я.

— Ты и представить себе не можешь, что за способности у этого человека, — покачал головой Барт.

— Пока нет, — осторожно согласилась я.

— Помнишь, я рассказывал, что происходит со мной, если не сделать укол?

— Ты начинаешь слышать чужие мысли. А иногда… — я набрала в грудь побольше воздуха, вспоминая его приступ в лифте «Амакса», — когда все плохо, ты начинаешь их даже воспроизводить. Работаешь как радиоприемник на чьей-то частоте.

— И это сводит меня с ума, — подвел итог Барт. — такое впечатление, что много людей одновременно орут каждый свое над ухом. Ну, это когда уже слишком долго без лекарства. Поначалу я могу переключаться с одного на другого и управлять потоком информации.

— Я помню.

— Ну вот. А он…

— Повелитель «костюмчатых»?

— Да, Машенька. Как всегда ценю твою находчивость, — невольная улыбка тронула губы Барта, и мне вдруг нестерпимо захотелось его поцеловать. — Он может делать так бесконечно. Управлять потоком и слушать. Ему не нужны уколы. Его нервная система выдерживает! Представляешь?!

Глаза у «редчайшего» загорелись. Совсем как у ребенка, которому пообещали подарок.

— Он — уникальный, Маша! Таких больше нет. Его ментальные возможности простираются на довольно большие расстояния.

— За пределы одного квартала?

— В пределах целого города! — Барт сделал паузу и добавил более тихим голосом: — И это тоже одна из причин, по которой лишний раз не стоит привлекать его внимание упоминанием имени.

— То есть, — ахнула я, — он сейчас может нас слышать?

«Редчайший» только кивнул.

О, мама дорогая! Напишу себе напоминалку никогда не упоминать имя магистрово всуе. Особенно в неподходящих для этого местах. В душе, например. Или в постели с Бартом. Если до нее дойдет, конечно. Ох-х-х…

— Хорошо, но если он такой… великий, то почему вы так обеспокоены его защитой? Он же вам заранее может рассказать, кто к нему идет и зачем.

— Это не отменяет опасности заговора, — отрезал Барт. — Что мешает всем озлобленным существам, которых мы держим под контролем, объединиться, узнать его местонахождение, ворваться, взять количеством, нахрапом, перебить всех, кто там есть, а потом просто убить его? Ведь по факту это сделать легко. Одним пальцем.

— Поэтому к нему возят с мешком на голове!

— К нему вообще никого не пускают, — скептически поправил меня Барт. — Обычно его роль играет Матвей.

— Матвей? — я покопалась в памяти, подбирая подходящих кандидатов, — ах, это тот! Благородный, в возрасте и костюме? Встречал меня, в душ провожал, — я увидела, как округляются глаза Барта и тут же поправилась: — для санобработки. Между прочим, я его прогнала.

О да, мы с «иным Я» тогда были в ударе.

Барт обхватил мое лицо в ладони. Сразу стало волнительно и томительно. Амуры усиленно захлопали крыльями.

— У каждого из нас есть свое прикрытие. Другое место работы. Официальный вид деятельности. И у тебя должен быть.

— Наша конторка? Ты поэтому ее держишь? Я думала, для отмывания доходов.

Барт сдавленно выругался.

— Спасибо, что нас налоговая не слышит, Мария Николаевна. Но сейчас не об этом. Ты не должна никому говорить о том, что он…

— Повелитель «костюмчатых»?

— Да. Что он в таком состоянии. Мы все усиленно поддерживаем легенду, что он крепок и полон сил. И вообще, лучше не упоминай никому даже в дружеской беседе, что имеешь какое-то отношение. Если враги услышат и захотят выудить информацию — могут применить и силу.

Божечки! Да за что мне все это! Сначала от меня все скрывали. Теперь поверяют тайны, одну за другой, от которых все становится еще опаснее!

— Не волнуйся, без работы тебя не оставлю, — проворчала я.

— Что? — вскинул Барт золотистую бровь.

В воздухе начал кружить мелкий снежок. Я заметила это, когда несколько снежинок упало на плечи моего Ловца.

Странно, а холода совсем не чувствуется. Наверно, потому что Барт меня обнимает.

— Ну, я так поняла, что он тебе платит за работу? — пояснила я. — Причем, неплохие деньги. И если что-то случится, вы все останетесь вроде как без управляющего? Ну, знаешь, рыба без головы не живет и все такое.

Барт закрыл глаза и тихонько застонал.

— Маша. Ты так ничего и не поняла? Неплохие деньги я зарабатывал и до него.

— А что?! — слегка надулась я.

Нет, ну правда. Что такого я не поняла? По-моему, очень даже правильные выводы сделала.

— Я же объяснял. Он…

— Повелитель «костюмчатых»?

— Б…, да, — похоже, терпение у «редчайшего» стало заканчиваться, раз лексикон обогатился любимыми словами, — он помог моей семье.

— Ах, да! Вот об этом я тоже хотела спросить. Он мог тогда еще ходить, раз явился к вам?

— Нет. Мне говорили, что он давно такой. Просто появился там… в том мире. Потустороннем. Силой мысли, понимаешь?

— И вытолкнул тебя?

— Он должен был вытолкнуть сначала моего отца. Но отец воспротивился. Хотел, чтобы я вышел первым. И это стоило ему жизни. Что касается Ани… она слишком глубоко. Ее невозможно достать оттуда. Так мне сказали. Но если бы не повелитель, как ты его называешь, моя сестра бы умерла.

— Ты спрашивал, какого цвета у нее глаза. Поэтому? У всех были черные. А у нее — такие, как у тебя. Это что-то значит?

— Да. Это значит, что ее душа еще жива. Она живет там, понимаешь, Маша? Повелитель «костюмчатых» каким-то образом связал ее с собой. Он — что-то типа якоря для нее. Невозможно вытянуть в наш мир, но и глубже она не погрузится. Он ее держит. И если он умрет… — Барт отвел взгляд и поджал губы в уже знакомую мне суровую складку.

— Она умрет тоже, — в ужасе закончила за него я. — Вы поэтому не отключаете ее от аппаратов? Она столько лет пролежала в коме, выросла, превратилась из девочки в девушку. И все это время вы… надеетесь, что вернется?

— Мама, — сухо сказал Барт. — Мама надеется. Я просто делаю все, что от меня зависит. В конце концов, это ведь я притащил то зеркало.

— А… где оно сейчас?

— Мы разбили его. Уничтожили. Жаль, что это не помогло.

Я замолчала, обдумывая услышанное. С каждой фразой Барта мне все более становилось понятно его положение. Он не хотел становиться Ловцом, говорил же, что считал такое занятие глупым и старомодным. Но стал им, чтобы служить Магистру, от которого зависела жизнь сестры. Жизнь ли? Я не могла предположить, что произошло с разумом бедной девочки после стольких лет в зазеркалье. Наедине со страшными тварями. Потерянной между чужими воспоминаниями и пластами прошлого. Даже если она очнется, сможет ли разговаривать? Быть разумной? Или давно сошла с ума?

Следом появилось сочувствие к Светлане Дмитриевне. Она говорила, что самое ценное, что у нее осталось — это ее дети. Вот почему свекровь так пеклась о благополучии сына и с таким негативом приняла меня. Она словно пыталась слепить домик из мокрого песка и поселить внутри семью, сохранить ее, уберечь от любого зла извне, мнимого и реального. А домик разваливался… и ценности в нем того и гляди грозило смыть волной.

Барт терпеливо ждал, пока я надумаю свои думы. Может, даже читал их отражение на моем лице. А мне вдруг стало стыдно. Момент был такой… искренний. И наверно следовало, в свою очередь, рассказать про зависимость, и про опаивание, и про то, что Магистр помог и мне.

Но язык опять не повернулся.

Что я могла сказать Барту? Что он доверил семейные тайны девушке, которая носит в себе «иное Я» и сама, вроде как, наполовину принадлежит к той нечисти, от которой Ловцы и охраняют своего драгоценного Магистра? И что я не могу дать никакой гарантии, что у меня не будет когда-нибудь срыва? Кусаюсь-то будь здоров как. И постоянно хочется это делать. Хоть и держусь.

Вместо признаний я просто обняла Барта и прижалась щекой к его груди. Так хотелось забыть все, как страшный сон, и просто быть вместе!

— Не волнуйся. Твоя тайна уйдет со мной в могилу.

— Если раньше в могилу не уйду я, — с горькой иронией отозвался «редчайший». — Меня ведь совесть мучает, Маш. Тебе нужен кто-то, кто не оставит тебя вдовой в сорок лет. Тот, с кем ты проживешь до глубокой старости и не окажешься брошенной на произвол судьбы.

— Даже если останусь вдовой в сорок лет, — я подняла голову, — то буду знать, что прожила все эти годы с самым лучшим, единственным и неповторимым мужчиной. С человеком, которого люблю. К тому же, с чего ты поставил такую границу — сорок? Почему не пятьдесят? Не шестьдесят? Я буду благодарна судьбе за каждый год, проведенный рядом с тобой. — Я вцепилась в рукава его дубленки и заглянула в глаза. — Я люблю тебя, Барт.

Сказала — и замерла. Потому что слова сами сорвались с языка. И шли они не из головы — от сердца. А сердцу, как известно, не прикажешь.

«Редчайший» долго смотрел в мое лицо, словно пытался что-то в нем прочесть, и, наконец, произнес:

— Я тоже очень тебя люблю.

Я только вдохнула — а выдохнуть и забыла. Барт склонил голову и поцеловал меня. Его губы ласкали мои губы. Пальцы, теплые, несмотря на мороз, нашли и сжали мои холодные пальцы. Пар от его дыхания согревал мою щеку. Крохотные волоски на его щеке кололи кончик моего носа. Я закрыла глаза и падала, падала, падала в океан его любви, чувствуя себя самой счастливой женщиной на свете.

И меня ожидал чудесный новый год. Новый во всех смыслах.

Когда амуры основательно опустошили свои корзины, а мать-природа всерьез взялась за составление плей-листа к нашей первой с Бартом совместной романтической ночи, «иное Я» явно затеяло какую-то подставу. Потому что прямо на середине полуденных поцелуев, грозивших плавно перейти в предзакатные, меня вдруг скрутило как кошку в стиральной машине.

Я согнулась в три погибели и упала бы, если бы Барт меня не поддержал.

— Маша? — в его голосе слышалось беспокойство, — что с тобой?

«Иное Я» блаженно заулыбалось во всю свою широкую пасть.

— Кровь, — прохрипела я, чувствуя, что еще немного — и сорвусь с места, — ты чувствуешь? Просто воняет кровью!

— Ничего не чувствую, — повел носом «редчайший». — Откуда?

Я подняла голову. Ветер поменялся. Когда мы шли из поселка, он дул в спину. Теперь — доносил из леса запах хвои и… не только. О, мама дорогая! Вампира с разбитой губой я еще могла вытерпеть. Но там, откуда пахло, одной разбитой губой явно не обошлось.

Я вырвалась из рук «редчайшего» и, не помня себя, побежала.

— Маша! — растерянно крикнул он вслед, но меня уже было не остановить.

Снег замел все тропинки, но «иное Я» вело меня, указывало, буквально толкало в спину.

Вон там, между деревьев, кажется, есть проход.

Голый кустарник царапал руки. Ветки норовили хлестнуть по лицу. Деревья. Деревья. Деревья. Запах все явственнее. За спиной хруст снега и очень длинные витиеватые ругательства. Кажется, не только на русском. И, кажется, цензурных слов в них совсем нет. Барт. Не отстает. Ох, лучше бы отстал! Ему не стоит видеть меня в таком состоянии. Когда мной владеет «иное Я». Когда оно…

Увидев на открывшейся взору поляне ярко-алое пятно на снегу, я прыгнула туда. Барт опоздал всего на мгновение. Когда он рухнул на спину в сугроб, довольно грубо заломив меня в умелом захвате, я уже успела сунуть пригоршню кровавой ледяной кашицы в рот.

Холодный вихрь, поднятый от наших пируэтов, ударил в лицо, устремился за шиворот, пробрав мурашками по всей спине.

— Когда ты собиралась мне сказать, а? — сердито прошипел «редчайший» на ухо и очень ощутимо встряхнул. — Когда, Мария Николаевна?!

— Ни-хах-да! — пробубнила я с полным ртом, протягивая руку за новой порцией.

— Кто? — потребовал он, пытаясь помешать мне.

— Владе-маро-вый прис-пех-ник.

В ответ последовала очень долгая и очень интеллигентная бартоломеевская тирада. Его маме бы понравилось. Ага.

— Буду бить по рукам! — пригрозил Барт.

— Хах-ро-буй! — ответила я, улучив момент и запихивая в рот вторую пригоршню.

— Да остановись же ты! Мы же не знаем, чья это кровь!

— Ха-ха-я раз-ница?

Барт буквально окунул меня головой в ближайший сугроб. Обжигающе холодная масса попала в лицо, уши и за шиворот, и это слегка отрезвило. «Редчайший» перевернул меня на спину и навис сверху. В незабудковом взгляде сверкали грозовые всполохи.

— Если это человеческая кровь, то не страшно, — произнес он, — если здесь кто-то пролил кровь вампира… Маша, ты хоть понимаешь, чем это грозит?

— Угу, — промычала я и мысленно дала пинка «иному Я». Вот же рожа желтоглазая! Сидело, ждало своего часа и дождалось! — Привыканием. И срывом. Мне жаль, что ты узнал об этом… так.

— Да я знал! — прорычал Барт. — Знал! Ты думаешь, от твоих назойливых мыслишек можно куда-то скрыться? Или всерьез надеялась, что та отговорка про тушенку подействовала? Такая пена, как шла у тебя, бывает только в одном случае!

— Зачем тогда общаешься со мной? Ты же вампиров ненавидишь.

— А зачем ты общаешься со мной? — он снова встряхнул меня. Еще немного снега засыпалось за шиворот, и я подумала, что если так будет продолжаться, то скоро моя шея не выдержит. — Я всегда буду с тобой, Маша! Уже не могу по-другому. Но мне казалось, мы договаривались, что ты никогда ничего не будешь делать за моей спиной.

Наш спор был прерван жалобным женским криком, долетевшим откуда-то из-за деревьев. Барт вскинул голову. Прислушался.

— Давайте уже пойдем спасать мир, а? — проворчала я, пытаясь столкнуть тяжеленного «редчайшего» с себя.

Он посмотрел на меня без тени ласки.

— Наш разговор не окончен, Мария Николаевна. Закончим дома. И не дай Бог, я увижу, что вы опять жуете чью-то кровь.

— Да чтоб мне сыром ср… то есть, как скажете, Бартоломей Иваныч, только слезьте, сил нет под вами лежать! И как вас ваши фотомодели выдерживали?

— Никто не жаловался, — проворчал он, поднимаясь и легко поставив на ноги меня.

— Буду первой, — так же сварливо отозвалась я, пытаясь отряхнуть куртку и джинсы от налипшего снега.

— Да сколько угодно! — фыркнул «редчайший».

— Да пожалуйста!

— Да на здоровье!

— Да не обляпайтесь!

— Маша! — на лице Барта читалось явное желание свернуть мне шею. — Свяжу и накажу!

— Покусаю! — ехидно прищурилась я.

«Редчайший» с коротким и мучительным стоном прикрыл глаза, шепотом сказал одно очень неприличное слово, развернулся и пошел в ту сторону, откуда доносились крики. Я покосилась на аппетитное алое пятно на снегу, но пересилила себя и покарабкалась через сугробы следом за Бартом.

А что? Ну чего он на меня рычал?! И ничего я за его спиной не делала. Сам в полиции сидел, никто ему не виноват, что меня вампиры в это время против воли споили.

На следующей опушке в это время разворачивалась настоящая трагедия. Девушка со взлохмаченными каштановыми волосами, в легком, не по погоде, платье, с выражением дикого ужаса на лице, опираясь на локти и отталкиваясь пятками, пыталась отползти от мужика в потрепанной спортивной куртке, который надвигался на нее. Ноги бедняжки были босыми, а на правой лодыжке я увидела обрывок замызганной веревки. Кожа вокруг казалась не просто стерта до крови, там уже зияли раны. Этот-то кровавый след, видимо, и привел нас сюда.

Сразу становилось понятно, что перед нами сбежавшая пленница, которую догнал ее… надзиратель? Мучитель?

Пока я задавалась этими вопросами, Барт уже начал действовать. Услышав шаги, мужик обернулся — и тут же рухнул навзничь от одного точного удара ноги. Ох, «редчайший»! А ты, оказывается, не только двери таким движением открывать можешь! Запретив матери-природе замирать от восторга, ибо момент — неподходящий, я устремилась к несчастной жертве и хотела помочь подняться, но удушающий запах ее крови снова пробудил внутри утихомирившееся было «иное Я».

В общем, кажется, я цапнула ее. По-моему, даже несколько раз. Девушка жалобно вскрикивала и отбивалась от меня. Барт поражал воображение сочетанием несочетаемых слов, пока пытался одновременно допинать мужика и помешать мне.

Думаю, лесные звери, если они там водились, никогда еще не видали такой вакханалии. Мда.

Наконец, мужик понял, что пора спасаться бегством, вскочил и, прихрамывая, исчез за деревьями. Я тут же оказалась в нежном захвате своего «редчайшего». Ну, знаете, когда одна рука с большой любовью обхватывает шею, а вторая — не менее ласково фиксирует туловище, чтобы не дергалось. И дышать при этом еще трудновато. От переполняющего сердце восторга, ага.

Барт попятился, отволакивая меня от девушки. В прямом смысле отволакивая, потому что мои ноги оставили за собой «лыжню». Несчастная жертва двойного нападения тяжело дышала и смотрела на нас огромными полными слез глазами.

Она была вся синяя от холода.

Если не считать двух красных полукружий на плече, оставленных зубами кое-кого.

О, боги!

— Не убивайте ее! — вдруг промолвила незнакомка и посмотрела на меня с сочувствием. — Мне кажется, она не в себе.

— Убивать?! — недобрым голосом усмехнулся над моим ухом Барт. — Да я жить без нее не могу.

— Взаимно, — прошипела я, ощущая, как остатки воздуха покидают легкие, а нового поступления не предвидится.

Испуг в глазах незнакомки постепенно сменялся недоумением.

«Редчайший» разжал-таки крепкие объятия, и я рухнула к его ногам, жадно глотая воздух. С большой благодарностью стукнула кулаком пониже коленки за то, что чуть не придушил. Выслушала в ответ пожелания моей матушке доброго здравия и долгих лет жизни на очень интеллигентном языке.

Ох, чует моя душенька, не видать мне романтичной новогодней ночи. Как пить дать! Не уживется Барт с моим «иным Я».

Да еще девица эта, полуголая, от испуга как оправилась, так и давай в моего «редчайшего» глазками стрелять. А Его Джентльменшейство, недолго думая, дубленку снял, к оборвашке этой подошел и укутал. Ух! Ненавижу, когда он такой галантный со всеми, а не только со мной! Да еще это кусачее, иное, опять что-то замышляет, ждет, принюхивается…

— Кто этот человек, который преследовал вас? — спросил Барт, подхватывая замерзшую девицу на руки.

Нет, понятно, что с такой-то развороченной ногой идти она сама вряд ли бы смогла. Но… ох, чтоб его!

— Я… я не знаю, — лицо незнакомки снова приняло испуганное выражение, — он… похитил меня… и держал в каком-то подвале… не знаю, кто он… но он заставлял меня искать сокровища… и… и отбирал.

— Сокровища? — удивился Барт, продолжая прижимать ее к своей груди и бесить тем самым мою мать-природу, гордость, амуров и даже «иное Я».

Девица потупилась и замолчала.

— Давайте уже ее куда-нибудь отнесем, — проворчала я, с трудом удерживаясь, чтобы не покусать их обоих. — А потом допросим.

— Отнесем домой и погреем. Боюсь, как бы не случилось обморожения, — согласился Барт и направился обратно к дороге.

Незнакомка положила голову ему на плечо, ее длинные каштановые лохмы и синие замерзшие пятки покачивались в такт шагам «редчайшего».

О, мне грозил самый кусачий новый год в моей жизни!

Светлана Дмитриевна выбежала на порог и, завидев нашу процессию — ее сын с полуголой девицей на руках впереди, я — за ними, и мы все с ног до головы мокрые от снега и продрогшие — всплеснула руками.

— Ой, а вы что, в снежки играли?

— Угу, — ответила я из-за спины Барта, — главным образом, мной.

— Мама, — сказал «редчайший», — кажется, тут срочно нужна медицинская помощь.

— Проходите, проходите, — заволновалась свекровь.

Но незнакомке, видимо, требовалась не только медицинская помощь, но и психиатрическая. Потому что, едва мы вошли в дом, как она выскользнула из объятий моего «редчайшего» и с криком «Сокровище!», припадая на раненую ногу, буквально на четвереньках устремилась на второй этаж.

— Что за странная особа? — сказала свекровь, и я поперхнулась собственным «иным Я», потому что вместо «странная особа» прозвучало… ну, в общем, вы поняли.

Лицо Барта, подарившего мне косой взгляд, подернулось легким оттенком кумача, и вдруг подумалось, что семья Ивановых так же многогранна, как бриллиант, обнаруженный в Аллочкином кольце.

А еще они — очень интеллигентные люди.

Куда уж мне.

— Мне кажется, это разновидность лепрекона, — изрек Барт, когда я прокашлялась и смогла смотреть на его мать без крайней степени изумления.

— Вот как? — удивилась свекровь, совершенно не обратившая внимания на мой приступ.

— Да. Когда она заговорила о сокровищах, я засомневался. Но теперь уверен. Такие существа вполне безобидны и, в основном, ничем не отличаются от обычных людей, хоть и предпочитают жить уединенно. Но у них особое восприятие ко всем более-менее ценным вещам. Будь то предмет искусства, старая монета или антиквариат. Найдя что-то подобное, такие люди всей душой прикипают к излюбленной вещи и не могут расстаться с ней. Все тащат домой и складывают там.

— Моя пре-е-еле-е-сть, — невольно вырвалось у меня.

— Вот именно, — подтвердил «редчайший», пропустив мимо ушей сарказм в моем голосе.

— И что? — спросила я. — Зачем ее кому-то похищать?

— Ну, она же ясно сказала: чтобы искать сокровища. Видимо, бедную девушку заставляли служить своеобразным локатором. В остальное время держали на привязи. Но ее побег можно понять. Говорю же, таким существам почти физически больно расставаться с дорогими вещами. Не выдержала постоянных издевательств.

— И что нам с ней теперь делать? — наморщила лоб свекровь.

— Для начала — хотя бы изловить.

Любительница сокровищ нашлась, конечно же, в моей спальне. Сумка, с которой я приехала, стояла распотрошенной, а беглянка, с довольным выражением лица, сидела по-турецки на полу, обхватив всеми конечностями… моего слона.

— Сокровище! — сообщила она, когда мы вошли.

— Откуда здесь слон? — всплеснула руками свекровь.

— А это, Светлана Дмитриевна, вам, — вздохнула я. — Приносит удачу.

— И лепреконов, — проворчал Барт и полез разнимать девицу и слона.

Как вы уже поняли, ни черта он в этом не преуспел. Незнакомка начала рыдать в три ручья, мотать головой, кататься по полу, повторяя: «Сокровище, сокровище». В общем, расставаться с подарком для свекрови отказалась. Барт так и отнес их в гостиную. Вместе со слоном, ага.

Туда же была приглашена сиделка Анечки, оказавшаяся не просто сиделкой, а очень даже медсестрой. Пока они вдвоем с идеальной свекровью хлопотали над раненой ногой любительницы слонов, «редчайший» всеми силами пытался сдержать мое «иное Я», потому что запах крови стоял… умопомрачительный. В конце концов, Барт сдался и просто выволок меня в коридор. Закатал рукав до локтя, выставил перед собой предплечье, покрытое мелкими светлыми волосками.

— Давай, Мария Николаевна. Вижу, тебе сейчас это необходимо.

— Ни за что! — возмутилась я, а «иное Я» тут же цапнуло так услужливо подставленную теплую руку. Только зубы по браслету «Картье» скрипнули, ага.

Барт поморщился и посмотрел на меня сверху вниз с жалостью.

— Легче?

— Угум-с, — пробубнила я, постаравшись вложить в ответный взгляд как можно больше вины.

Он вздохнул.

— И что мне с тобой делать?

Я пожала плечами, не разжимая челюстей. Стоять так оказалось действительно намного легче, чем терпеть аромат крови, полагаясь лишь на силу воли. Амуры между нами с «редчайшим», несмотря на комичность и трагичность положения, умудрились обменяться лепестковыми бросками.

— Владемар все просчитал, — заметил Барт, — не могу представить себе ничего хуже.

— А я мо-фу! — возразила я, подумав о том, что стало бы со мной без вмешательства Магистра.

По крайней мере, насколько я разобралась в хитростях кровозависимости, мою тягу к покусанию можно было считать безобидной. Преждевременная смерть от старения и разрушения организма мне не грозила. Кому грозила погибель — так это моим покусанным жертвам, если я увлекусь. А вот если хлебнуть еще вампирской крови… совершить то, что Магистр назвал срывом…

О, мама дорогая! Неужели всю жизнь придется жить с этим страхом?

— Не придется, — прочел мои мысли «редчайший» и погладил свободной рукой по волосам, — мы что-нибудь придумаем.

Мать-природа сладко вздохнула, переполняясь надеждой, что еще не все потеряно. «Иное Я» было слишком увлечено вонзанием зубов в бартоломеевскую руку, чтобы протестовать. Амуры нестройным хором затянули «Аве, Мария!»

И тут в коридор вышла Светлана Дмитриевна. Увидев ошеломляющую картину — ее сын стоит, выставив перед собой руку, а на этой руке небольшим бульдожиком повисла я — схватилась за сердце.

— Что здесь происходит?

— Маше плохо, — пояснил Барт.

— Мне фа-ра-фо! — возмутилась я.

Свекровь посмотрела на нас по очереди и покачала головой.

Не знаю, кто как, а я уже от новогоднего вечера не ждала ничего хорошего.

За праздничный стол садились странной компанией. Свекровь, я, Барт и любительница слонов, оказавшаяся в миру Кристиной. А что? Не выгонять же бедняжку обратно на мороз.

За то время, пока «редчайший» отправился поспать, а мы женской компанией накрывали на стол, удалось выяснить, что Кристина не местная, в Новоприморске никого не знает, и держали ее где-то неподалеку наверняка в надежде запустить по домам местных богачей. Светлана Дмитриевна даже припомнила, что на прошлой неделе слышала про какое-то ограбление дома на окраине. Стянули антикварные часы и что-то из посуды. Заметив, как неловко стало Кристине, тему решили замять. В конце концов, что возьмешь с больного человека? Ну ладно, не больного, а с природными особенностями. У меня, вон, тоже рыльце в пушку. Иначе свекровь, передавая мне стопку чистых тарелок, не заметила бы, что прежде чем кусать мужчину, неплохо бы вспомнить, что он чей-то сын и брат.

О, грехи мои тяжкие! А ведь мы с ней вроде как стали уже душа в душу!

В углу переливалась разноцветными огоньками гирлянды праздничная елка, фоном включили телевизор с новогодними песнями. Барт хлопнул пробкой, струя шампанского взметнулась ввысь, слегка забрызгав край стола и ковер на полу. Кристина, не расстававшаяся со слоном, бережно прикрыла сокровище рукавами подаренного свекровью теплого халата. «Редчайший» наполнил бокалы, по прозрачным стенкам которых тонкими струйками поднимались пузырьки.

— Полночь еще не наступила, но давайте с первым тостом уже загадаем по самому сокровенному желанию! — предложила свекровь.

Кристина подняла бокал и украдкой погладила по спине слона. Светлана Дмитриевна посмотрела куда-то поверх наших голов, и ее глаза наполнились влагой.

«Хочу, чтобы ты всегда была счастлива», — сказал Барт в моей голове.

Пить я, конечно, не собиралась, подняла бокал из вежливости, но от неожиданности едва не пролила содержимое. А когда посмотрела на «редчайшего»…

Таких сияющих глаз я не видела у него с тех самых пор, когда мы выбрались из зеркал и сидели в беседке профессора Баранова.

«Мое счастье — там, где ты. Хочу всегда быть с тобой», — мысленно ответила я.

Амуры взялись за руки и закружились в восторженном хороводе. Мать-природа украдкой вытерла уголки глаз платочком. «Иное Я» спряталось, зная, что ему здесь не рады.

Мы вчетвером поднесли бокалы, раздался хрустальный звон и…

…погас свет.

Первые мгновения никто не решался заговорить. Моя рука с бокалом так и застыла.

— Аня… — начала я, подумав об аппаратах, поддерживающих жизнь сестры Барта.

— У нее отдельный генератор, — понял мой намек «редчайший», — а у нас наверно пробки вырубило. Пойду посмотрю.

— Скорее всего, проводок отошел, — сказала свекровь, — я все хотела тебе сказать, уже не в первый раз такое. За домом, на столбе. Отходит контакт, что ли. Надень куртку, а то замерзнешь.

Когда Барт вышел разбираться с электричеством, в комнате снова повисла неловкая тишина.

— Я боюсь, — вдруг пожаловалась Кристина. — А вдруг это за моим сокровищем пришли?

— Да кому нужен твой слон! — попробовала успокоить ее я. — Вон, кажется, и Барт возвращается.

Действительно, хлопнула входная дверь, и послышались шаги. Но когда мужчина вошел в комнату, раздался звон разбившегося об пол бокала.

И, похоже, этот бокал уронила я.

Потому что лучше бы пришли за слоном.

Да я бы им не только слона, все, что есть в этом доме, отдала!

Но тот, кто появился в гостиной дома Ивановых, пришел явно не за антиквариатом.

И не за девушкой-лепреконом.

За мной.

Потому что это был Владемар.

Я узнала его в полутьме так же прекрасно, как если бы он стоял в лучах яркого света. Это лицо невозможно было не узнать — слишком часто оно являлось мне в кошмарах.

Вполголоса выругалась свекровь. Откуда-то из-под стола доносились тихие всхлипывания Кристины. Владемар посмотрел прямо на меня. Его волосы стали короче и уже не падали на глаза, но тонкие черты, умное лицо со слегка презрительной усмешкой, худощавая фигура — все было как в тот раз. В особняке.

Послышалось звяканье столового серебра. Я невольно повернулась и заметила, что свекровь схватилась за нож.

— Маша, спрячься за меня! — приказала она твердым голосом, и я невольно восхитилась хладнокровием этой женщины. — Если я правильно узнала нашего гостя, ничего хорошего от него ждать не стоит.

Я снова посмотрела на Владемара и сглотнула.

Сделала робкий шаг назад.

Еще шаг.

Запнулась о выставленный стул и едва не упала.

Воспользовавшись этим, вампир оказался у стола и тоже схватил нож.

— Маша! — голос свекрови буквально звенел. — Сюда!

Я сделала еще один осторожный шаг в обход стула.

Владемар улыбнулся мне. Искренне, радостно, как своей хорошей знакомой. Вскинув руку, так что из рукава длинного пальто показалось запястье, он резким движением полоснул по своей коже.

Лучше бы он этого не делал.

Нож со слабым металлическим лязганьем ударился о доски пола.

Я упала на колени.

Я ползла к вампиру.

Я умоляла хотя бы о капле этой восхитительной жидкости.

Я рыдала и протягивала к нему руки.

Или это уже была не я?

Мир вокруг застыл в немом изумлении. Владемар сжалился и протянул мне ладонь, по которой стекали темно-красные струйки.

Я впилась в его руку жадными губами. Всхлипывала, давилась и глотала, жмурясь от наслаждения. Вцепилась пальцами, дернула на себя, чтобы ни на миг не отрываться от животворного источника.

Владемар возвышался надо мной, такой же красивый как греческие статуи. И такой же холодный. Я сжалась у его ног, страшась лишь момента, когда у меня отберут удовольствие.

Вампир ласково погладил меня по волосам другой рукой.

— Молодец. Послушная девочка.

Послушная?! Да я готова была убить любого, на кого он только покажет пальцем!

Хозяин. Теперь у меня есть хозяин. Он немногословен. Но мне и нет нужды беседовать с ним. Все, чего я хочу — регулярное кормление. И мне повезло. Мой хозяин очень добр ко мне.

Иногда он посещает меня всего на несколько минут. Иногда остается подольше, садится на край деревянной доски, которая служит мне постелью, и мы вместе думаем каждый о своем, пока я с благодарностью пью из его руки.

Странной девчонке внутри меня не нравится здесь. Ее воротит от запаха жестяного ведра в углу, а еще она боится мышей, которые иногда роются в соломе. А когда я смотрю… мы смотрим на железные прутья решетки, которая не пускает нас в темный сырой коридор, туда, откуда приходит хозяин, странная девчонка плачет.

Я не плачу.

Мне хорошо.

У меня есть хозяин.

Иногда, как например, сегодня, он желает поговорить. Я жмурюсь, пью из его руки и слушаю. На самом деле, мне все равно, о чем рассказывает хозяин. Лишь бы не уходил подольше. Лишь бы не отбирал у меня руку.

Сегодня он рассказывает какую-то скучную историю о друзьях. Мол, дружили они много лет, так близко, что их принимали за своих в семьях друг друга. Зачем мне эта история? Кровь, вот что важно. Сладкая. Вкусная. Но я молчу. Хозяин хочет поговорить. Я хочу крови.

Хозяин гладит меня по голове и называет Машенькой. В глазах у него — недобрые огоньки. Ему тоже нравится, когда я не могу оторваться от его руки. Я отзываюсь на Машеньку, мурлычу, трусь о его ладонь щекой, носом, губами. Мне все равно, кто она такая. Хозяин зовет меня этим именем — значит, так оно и есть. Странная девчонка внутри вопит. Но я знаю, что ее вопли скоро стихнут, стоит лишь выпить еще немного больше.

Хозяин признается, что когда-то и сам страдал от такой жажды. От желания крови. И что давала ему кровь очень красивая женщина. Такая, что он всегда зажмуривался от радости, когда приближался к ней. Я понимаю хозяина. Я тоже зажмуриваюсь от радости, когда он рядом. Если он прикажет лечь на пол и ползать перед ним — с удовольствием сделаю это. Но хозяин добрый. Он только болтает и поглаживает меня по голове.

Та красивая женщина тоже нуждалась в еде. И она просила хозяина помочь ей. Разве можно отказать? Я бы не отказала. А еще красивая женщина пообещала, что всегда будет с хозяином. Это ли не истинное счастье? Каждый раз, когда он уходит, и мне приходится ждать, становится плохо. Очень плохо. Так, что хочется разорваться на части и умереть. И странная девчонка тогда не дает покоя своими криками в моей голове. Так что я понимаю хозяина.

Красивая женщина провела с хозяином ритуал. Чтобы они стали равными. Как два божества. Как две половинки одного целого. Я тут же спрашиваю, проведет ли хозяин такой ритуал со мной? Буду ли я с ним на равных? Хотелось бы. Он качает головой, улыбается и говорит, что у меня другое предназначение. Что я — его посланник мести. Мне все равно, кто такой посланник мести. Но если хозяин хочет, я буду им.

Я спрашиваю хозяина, почему он сейчас не с той красивой женщиной. И тут же сжимаюсь в комок: ему не нравятся такие вопросы. Очень не нравятся. Я боюсь, что сейчас он накажет меня, отберет руку. Но он только хмурится. И молчит. И его красивое лицо искажается безобразной гримасой. И он, с трудом выдавливая из себя слово за словом, говорит мне, что она мертва.

Мне все равно, мертва она или жива, но я очень боюсь, что хозяин отберет руку, поэтому тоже хмурюсь. И молчу. И корчу гримасы.

А потом хозяин говорит, что красивую женщину убил его друг. Хозяин всего лишь один раз пригласил его. Хотел показать всю прелесть нового существования и предложить разделить ее. Как и полагается друзьям. А тот убил красивую женщину без тени сожаления, не дрогнувшей рукой. Хозяин простил его, хоть они и стали врагами. Поклялись не встречаться друг у друга на пути — только так можно было существовать в пределах одного города. Но потом тот человек снова предал его. Второй раз. И этого уже стерпеть было невозможно.

Хозяин называет имя, и оно кажется мне знакомым. Где-то я слышала его… но память отказывается говорить, где. Остается лишь смутное ощущение, что воспоминания эти не из приятных. Странная девчонка внутри буквально беснуется, когда слышит его. Но я — само спокойствие. Пока у меня есть хозяин и его рука.

И тогда хозяин плачет. Крупные прозрачные слезы катятся по его прекрасному лицу. О, если бы я не была так занята божественной пищей, непременно утерла бы их. Губами. Но кровь важнее. Когда хозяин отбирает руку, начинаю плакать я. Но он неумолим. Наклоняется, оставляет короткий холодный поцелуй на моих губах и уходит.

Я только провожаю его взглядом. Почему-то в последнее время все труднее вставать с этой доски. Кажется, что от крови я так быстро молодею, что прохожу процесс развития наоборот. Очнувшись здесь в первый раз, чувствовала себя достаточно взрослой женщиной. Но сейчас время повернулось вспять, и скоро стану младенцем. Младенцы ведь не сидят и с трудом поворачивают голову. Не важно. Главное, чтобы хозяин приходил и вливал в мой рот нектар богов.

Когда хозяин уходит, в клетке напротив просыпается эта женщина. Обычно, заслышав шаги, она зарывается в солому и лежит неподвижно. Ей приносят хлеб и воду — чего не приносят мне. Но это не важно. Моя пища вкуснее, и я с отвращением отворачиваюсь, когда эта женщина начинает жевать свои сухари.

Эта женщина имеет странное влияние на девчонку внутри меня. Особенно, когда прижимает грязное заплаканное лицо к прутьям клетки и пытается до нее докричаться.

— Машенька, борись! — призывает она. — Ты не должна сдаваться. Мой сын найдет нас. Рано или поздно.

Мне не нравится, что все называют меня Машенькой. И не хочется, чтобы какой-то сын этой женщины нашел нас. Мне хорошо здесь, с хозяином. Поэтому я отворачиваюсь и закрываю уши ладонями. Странная девчонка внутри меня сопротивляется. Но куда ей? Мы обе заключены в одно тело, и это тело скоро станет прелестным младенцем. Пухленьким и розовым. Главное, чтобы его не забывали кормить.

— Он придет, придет, — зачем-то шепчу я, погружаясь в сон.

Спохватываюсь, заставляю странную девчонку внутри замолчать. Наконец, мы обе, обессиленные, уплываем в царство грез. И я грежу только о новом визите хозяина. А она — о незнакомце, который мне смутно неприятен.

Повторяется круг за кругом. Мы со странной девчонкой ведем постоянную непримиримую борьбу, которая прекращается с приходом хозяина и возобновляется с его уходом. Но с каждым разом ее голос звучит внутри все тише. И с каждым разом хозяин все более доволен мной. Я подумываю перестать ползать до ведра в углу — ведь я, действительно, младенец, нуждающийся в уходе — но когда признаюсь вслух, это лишь забавляет его.

Хозяин говорит, что осталось совсем немного. Что скоро он даст мне напоследок самый роскошный деликатес. И показывает на эту женщину в клетке напротив. Я радостно скалю зубы. Если хозяин пожелает, сделаю что угодно. Девчонка внутри уже не спорит. Мне кажется, она сидит там тихо и смотрит на происходящее огромными безразличными глазами. Тем лучше. Пообедаю в тишине и спокойствии.

Хозяин говорит, что в следующий раз, когда он придет, все и случится.

Я улыбаюсь и киваю.

Как только хозяин покидает нас, эта женщина начинает с удвоенной силой умолять Машеньку. Она клянется, что осталось совсем немного, что скоро за ними придут. Я ухмыляюсь. Ну да, как же. Здесь владения хозяина. Мы — глубоко под землей. Очень, очень глубоко. Хозяин сам так сказал. Сюда приходит только он.

— Барт любит тебя! — твердит эта женщина. — Не забывай об этом. Держись за это!

Вот глупая! Она же, вроде как, ненавидела нас. Ну, меня и ту странную девчонку. А теперь вон как трясется. Даже слезы текут по грязным щекам.

— Вот, — вынимает откуда-то из складок одежды что-то длинное и поблескивающее. — Успела спрятать, когда нас забирали. Осторожно, не порежься. Берегла на крайний случай, но, кажется, он настал. Убери куда-нибудь. Ко мне эта тварь приближается осторожно, но в тебе уже не сомневается. Пырни его, да поглубже, когда улучишь момент.

Она прицеливается и бросает мне предмет сквозь прутья. Странная девчонка внутри безразлично следит за его полетом. Но меня разбирает любопытство. Что там задумали против моего хозяина?

Подвигаюсь к краю доски… младенцы ведь ползают с трудом. Как далеко до соломы, в которой сверкает длинный предмет! Подвигаюсь еще…

Краткий миг полета. Бух! Кажется, что из груди весь дух вышибло. Даже девчонка оживает. Боль — она такая. Мигом отрезвляет. Мы тянем дрожащую руку со скрючившимися пальцами к любопытному предмету.

Я помню, как это называется.

Нож.

Этот нож я где-то видела. Память подбрасывает смутные очертания праздничного стола. И эта женщина была там тоже. И неприятный субъект, которого она так ждет, тоже появлялся. Я хохочу во весь голос, но кажется, будто пищит котенок.

Я все расскажу хозяину. Пусть только придет.

Эта женщина смотрит на меня с надеждой.

Глупая. Я ведь снова хочу есть.

Мы лежим на соломе, сжимая в ладони рукоять ножа, которая уже стала теплой.

Девчонка как-то странно затаилась. Выжидает. Чего? Я все равно сильнее ее. Она давно не ела. А я питаюсь несколько раз в день.

Вдалеке слышится лязганье отпираемых замков. Так всегда бывает, когда приходит хозяин. Сначала лязганье замка, потом неторопливые шаги. Потом еда.

Хозяин хмурится, увидев, что мы лежим на полу. Он спрашивает, упала ли я потому что хотела ползти к ведру. Киваю, боюсь рассердить его и остаться без еды. Слишком уж сердито звучит его голос. Хозяин открывает клетку и заходит внутрь. Наклоняется. Я расслабленно приоткрываю рот и жду новую порцию. Странная девчонка внутри вдруг делает выпад рукой. На это уходят все наши силы. Нож вонзается в живот моего хозяина, но погружается едва ли на четверть.

Сжимаюсь в страхе. Зачем она это сделала? Зачем? В тот момент, когда я расслабилась и обо всем забыла! Хозяин свирепеет. С ужасом наблюдаю, как наливается кровью его лицо. Как вздуваются на шее вены. Он с размаху дает нам пинка, зажимая одной рукой свою рану. Между пальцев течет кровь. Я отлетаю к стене, ударяюсь всем телом, ощущая, как что-то хрустит и ломается в груди и ногах. Как будто сухие ветки. Все, что мне нужно — это еда. Тем более, вот она, на его животе, на пальцах. В свободном доступе.

Что-то резко меняется. Хозяин вскидывает голову. Эта женщина истошно вопит из своей клетки, хотя до этого всегда сидела смирно. Где-то слышится топот, крики, выстрелы и снова крики.

Мы со странной девчонкой плывем по волнам оцепенения. В коридор врывается чья-то тень. Потом еще одна. Хозяин рычит, бросается на незнакомцев. Слышится шорох ног по каменному полу, ругательства, несколько коротких выстрелов.

Надо мной склоняется человек. Я скорее ощущаю это, чем вижу. С трудом разлепляю веки и охаю от огорчения: явился неприятный незнакомец из смутных видений. Я плачу, нет, рыдаю навзрыд. Потому что это не хозяин.

— Машенька, — шепчет он, — как же так, Машенька.

— Ненавижу тебя, — рычу я, переполняясь голодом и злостью.

— Ты пришел… — обрывает меня странная девчонка.

— Конечно, пришел, — глаза неприятного незнакомца влажно блестят, голос слегка дрожит, то и дело перебиваясь в шепот, — я же сказал, что всегда буду с тобой.

— Поздно, — это уже произносим мы обе. Я — с затаенным злорадством, она — с сожалением.

Он резким жестом закусывает костяшки сжатого кулака.

— Барт! — окликает мужской голос. — Успеем. Довезем.

Неприятный незнакомец на миг отворачивается. Я вижу след зубов на изгибе его шеи и припоминаю, что его кровь очень приятная на вкус. Это единственное мое приятное воспоминание о нем.

Боль молнией простреливает тело, когда меня поднимают в воздух. Не кричу. Зачем? Еды все равно не дадут. Трясет. Кажется, этот незнакомец не умеет ходить нормальным шагом, раз передвигается бегом. Его лицо парит в тумане надо мной.

— Мария Николаевна, не умирай. Не умирай, слышишь? А ну, не умирай! Мы же договорились, что я умру первым!

Под монотонное бормотание я отключаюсь, напоследок всерьез обеспокоившись тем, что стало с хозяином.

Это было эпичное побоище. Так сказала моя идеальная свекровь. Да именно этими словами: эпичное побоище. Не знаю, что может быть эпичного в том, что десяток «костюмчатых» обезвредил и скрутил одного-единственного вампира.

Но уточнять как-то не хочется. Вообще, вспоминать то, что случилось в подземельях под особняком Владемара, мне не очень приятно.

Стоит апрель. За окном вовсю палит солнце. От такого солнца у меня обычно выскакивают веснушки по всему носу и верхней губе. Но сейчас я жду не дождусь, когда его лучи коснутся моего лица.

Пролежать на больничной койке три с половиной месяца — это вам не шутки.

Барт закутывает меня в куртку и выносит на руках. Вид у него восторженно-взволнованный. Это первый раз, когда врачи разрешили мне выйти на воздух. И мы, наконец-то, можем побыть вдвоем.

Нет, он навещал меня в больнице и раньше. Да что там — ходил почти каждый день. И Аллочка ходила. И идеальная свекровь навещала. После освобождения из рук вампира все у нас с ней наладилось. Но вы же понимаете, что посиделки в больничной палате не сравнить с прогулкой на улицу.

Больница расположена на возвышенности, и большая часть города, в низине, видна как на ладони. Особенно, если сесть не на скамейках вокруг центральной клумбы, где обычно собираются все больные и навещающие их родственники, а пройти дальше, к ограде, в кованую беседку среди плакучих ив.

Барт устраивает меня на деревянной скамье, садится рядом, держит за руку. Я кладу голову ему на плечо. Закрываю глаза. Вдыхаю полной грудью свежий весенний воздух. Такой вкусный после затхлости больничных палат!

— Как приятно просто посидеть вот так, на солнышке! — признаюсь ему я.

— Я рад, что все-таки успел. Тогда, — отвечает мой «редчайший».

Все это он уже говорил мне. Рассказывал и про то, как его оглушили за углом дома. Как пришел в себя через какое-то время, вернулся и нашел только насмерть перепуганную любительницу слонов, спрятавшуюся со своим сокровищем под столом с длинной скатертью и поэтому не замеченную Владемаром, который просто не ожидал, что с нами может быть кто-то еще.

Барт успел поведать и о том, как выспрашивал у Кристины, куда мы делись, как, наконец, под угрозой отобрать слона, выпытал описание внешности вампира. Как помчался к Магистру, только для того, чтобы узнать, что накануне ночью Владемар сбежал из-под охраны. Соратники вампира не оставили того в беде, тщательно продумывая и подготавливая его побег. Все было сыграно, как по нотам.

Собрав подмогу, Барт бросился к особняку, но встретил сильный отпор. Я помнила тот особняк: огороженный периметр, вооруженная охрана. Пробивались в несколько подходов. Пришлось ждать еще подкрепление, чтобы проникнуть на нижние, подземные этажи, куда и спрятали нас со Светланой Дмитриевной.

Страшно подумать — до прихода Барта за нами прошло чуть более суток, а у меня как будто вся жизнь пронеслась перед глазами. Наверно, так и было, учитывая ущерб, нанесенный моему телу от почти ежечасной кормежки. Хотя тогда мне казалось, что проходят дни…

Не было бы счастья — да несчастье помогло. Переломы, срочная транспортировка в полевых условиях до больницы: я потеряла очень много крови. Пришлось делать переливание. И это чудесным образом исцелило мою зависимость. Нет, красоткой в один миг не стала. До сих пор из зеркала на меня смотрела осунувшаяся девица с серым цветом лица, тусклыми волосами и безжизненным взглядом. Но запах крови теперь привлекал не больше, чем любого другого обычного человека.

И это была победа.

Моя победа над смертью и черным проклятием. К тому же, на моем примере у многих несчастных, попавших в зависимость, появилась надежда на исцеление. Страшно подумать, что раньше никому не приходило в голову применить такой способ для лечения людей, которых считали отверженными.

А еще это была наша общая победа над Владемаром, который хотел отомстить бывшему другу, сотворив с его девушкой то, что не пожелаешь и врагу. Я не оправдывала Барта. Возможно, он тоже был не прав, когда, находясь в расстроенных чувствах после трагического случая с сестрой, поддался первым эмоциям и инстинкту Ловца и убил вампиршу, обратившую Владемара, вместо того, чтобы попытаться решить дело без кровопролития.

— Думаю, Владемар был в отчаянии, раз пошел на такое, — задумчиво говорю я. — Он не смог пережить того случая, когда мы подставили его с незаконным бизнесом.

Барт хмурится. Даже ласковый весенний ветерок, который щекочет наши лица, не может развеять резко испортившегося настроения.

— Он слишком много себе позволил. Его природа, вампирская сущность, начала толкать на неправильные поступки. Он стал чувствовать, что ему все можно, и это развратило его.

Я вздыхаю. «Иное Я» бесследно исчезло вместе с вливанием новой крови в организм, но странное ощущение какой-то жалости к вампиру осталось.

— Просто Владемар потерял любимую. Его тоже можно понять.

Барт, прищурившись, смотрит вдаль. Я чувствую, что принятие этого факта дается ему нелегко.

— Может и так, — наконец, соглашается он. — Наверно, ты права. У каждого должен быть человек, ради которого хочется жить. И большой удар, когда тебя пытаются этого человека лишить.

Его рука сжимает мое плечо. Похоже, Владемар, пусть косвенно, но все-таки преподал урок бывшему другу.

— А ради меня тебе хочется жить? — интересуюсь я, украдкой любуясь его профилем на фоне безоблачного ярко-голубого неба.

Барт поворачивает голову и смотрит мне в глаза.

— Не могу представить, что было бы, не согласись ты поехать тогда со мной к Владемару, — с чувством произносит он.

— Ну… — я делаю вид, что перебираю в уме варианты, а на самом деле с трудом сдерживаю смех. — Я наверняка не узнала бы много нового и интересного о своем начальнике.

— О, — подхватывает Барт игру, — например, что он спит двадцать часов в сутки?

— Нет, — я уже улыбаюсь, не таясь, — что он — неотразимый и безупречно вежливый доктор экономических наук.

«Редчайший» вскидывает бровь.

— Ты хотела сказать: Ловец на разбитом «УАЗе»?

Я тянусь и целую его в подбородок.

— Мужчина, с которым каждую ночь совершаешь новое приключение.

— Человек, который всегда будет тебя спасать из этих приключений, — бормочет он, пытаясь поймать мои губы.

— Я тоже буду. Спасать. И Аню мы придумаем, как спасти. Со временем. И вообще, все у нас теперь будет хорошо. Я в это верю.

— Точно. Особенно, учитывая, что Владемара посадили в камеру самого строгого режима, и в охранниках у него самые проверенные люди, так что выберется он оттуда минимум лет через двести.

— Ну, у нас и кроме Владемара найдется, чем заняться, — дразню Барта я.

— Не хочу сейчас об этом думать, — серьезно отвечает он. — Тебе нужно выздоравливать и восстанавливать силы. Возьмем небольшой перерыв. Никаких заданий. Никаких проблем.

— Последний раз, когда ты взял отпуск… — начинаю я, но «редчайший» одним взглядом заставляет меня замолчать.

Очень жарким взглядом.

— На этот раз настоящий отпуск.

— И что? Будем просто сидеть на солнышке как старички?!

— Будем, Мария Николаевна. Если, конечно, старички делают так.

Он целует меня, прижимая к себе все крепче. Над головой едва слышно, боясь помешать, хлопают крыльями восторженные амуры. Где-то в ветвях чирикают радостные воробьи. С высаженных клумб долетает пряный аромат нарциссов.

Нас окутывает полнейшее счастье и безмятежность.