Глава 12

В следующие несколько часов я очень плохо понимаю, что происходит. Где я вообще, кто я? Мне что-то говорят, что-то вкалывают в вену и обрабатывают рану на ноге, от пули, которая прошла по касательной.

Я ничего не чувствую.

У меня в груди выжженная пустошь.

Врачи скорой помощи, в которую меня привезли, ничего не знают о произошедшем. Им сообщили, что меня нашли на улице без сознания и сразу привезли сюда.

Без документов, без сознания и без желания жить.

Когда медсестра прекращает меня допрашивать, уже не надеясь на адекватные реакции с моей стороны, меня оставляют в покое. В абсолютной тишине при полной темноте, я могу слышать дыхание своих соседок по палате.

Снова и снова проматываю перед глазами последние минуты с Сеней и не могу понять, почему именно он. Почему не я? А главное, зачем мне теперь быть здесь? Если я всё равно не уберегла его от этой участи? Не нужно было соглашаться на эту сделку. Не нужно было вообще смотреть на него!

Слёзы обжигают глаза, а в груди снова делается настолько тесно, что не хватает места воздуху. Звериная тоска выгрызает мне внутренности, а кислотная кровь выжигает вены, и я снова впадаю во тьму, у которой нет никакого дна.

***

Кажется, что утро наступает целую вечность спустя. Зачем мне утро? Незачем. Мне так же не нужны день, вечер и ночь. Сразу после обхода меня переводят в вип-палату и я понимаю, что Сомов прознал, где я нахожусь.

Но мне уже плевать.

Мне всё равно, о чем меня просят врачи, когда наступает время процедур и перевязок. Мне плевать, что на ноге останется шрам. Кому не всё равно, когда из груди просто вырвано сердце? Болит совсем не там, где накладывают повязки. Болит там, где никто не видит.

Ближе к обеду меня всё же уговаривают сходить в процедурный кабинет. Не столько из-за того, что оно мне нужно, а из-за того, что молоденькая медсестра смотрит на меня своими огромными оленьими глазами и едва не умоляет, говоря, что её вышвырнут из больницы, если я продолжу себя вести в том же духе. Девушку мне становится жаль, и я молча следую за ней.

Но каково же моё удивление, когда за дверью на стуле я обнаруживаю Дана!

Хмурюсь и сжимаю губы, чтобы вновь не утратить связь с реальностью. Слёзы молниеносно застилают глаза, и я не произношу его имя, нет. Я его буквально рыдаю:

– Дан!

Парень подскакивает и хватает меня за плечи. Говорит что-то, но я не слышу, потому что сердце колотится в ушах. Тогда он хорошенько встряхивает меня, от чего я проглатываю крайний взрыд и слышу уверенное:

– Жив! Жив, Оль, услышь меня!

Но я не верю своим ушам. Вскидываю на него взгляд и смотрю с непониманием. Зачем он это говорит? Говорит ли он это вообще или это моя больная психика?

– Что? – переспрашиваю его, не надеясь особо на чудо.

– В отделении интенсивной терапии. Ночью сделали операцию. Состояние тяжёлое, но жив, слышишь?

До этого момента, я не знала, что можно реветь белугой от облегчения. Не знала, что такое, когда камень падает с души. Не понимала, что важнее человека в моей жизни нет и никогда не будет.

В ту секунду я вдыхаю полной грудью, но снова чувствую слабость в ногах. Дан подхватывает меня на руки и усаживает в кресло, прося медсестру о помощи, но та заглядывает в мои глаза, проверяет реакцию и убеждает его, что я в норме.

– Это нормально в её состоянии, – жмет плечами девушка. – Воронова, раз вам так плохо, возвращайтесь в палату.

Но я не хочу. Перевожу взгляд на Дана и чётко произношу, чтобы у него не осталось сомнений в моих намерениях:

– Я хочу его увидеть!

Парень приподнимает удивлённо брови, но ответить не успевает, потому что за него это делает девушка:

– В отделение интенсивной терапии нельзя посторонним. Если всё в порядке, завтра его переведут в обычную палату, тогда сможете навестить.

И она оставляет нас с парнем наедине. Тот садится на корточки и кладёт руку мне на калено. Жест поддержки и утешения я принимаю, но жду хоть каких-то слов в оправдание и Дан не оттягивает неизбежное:

– Мы хотели сообщить, когда его переведут, Оль. Не знали, что будет. Боялись, что дадим лишнюю надежду. Врач не давал положительных прогнозов, понимаешь?

– Не понимаю, – сиплю, не контролируя поток слез.

– А я понимаю, Оля. Дважды за сутки пережить смерть близкого человека это все равно, что самому сдохнуть! – взрывается парень.

Я прекращаю плакать и смотрю на него по-новому. В его глазах полно боли, которую вряд ли что-то может переплюнуть.

Киваю и поднимаюсь со стула, чтобы вернуться в палату. У меня ещё есть призрачная надежда на то, что я увижу своего монстра.

– Оль, – вдруг окликает меня Дан. – Мы и Ежа едва не потеряли. Ему в голову выстрелили, когда он Арса вытаскивал. Зубов завязал перестрелку у ворот. Ребята его положили, но и в потерях немало.

Может быть, это неправильно, но я чувствую облегчение, когда слышу, что Зубова нет больше. Ещё одна угроза устранена. Сомов теперь без защиты, а это значит, что к нам с мамой он точно не полезет.

Я смотрю на Дана и не знаю, что сказать, но нахожу в себе силы спросить:

– Что с Ежом?

– С ним всё намного хуже, Оля. Он в коме и не известно выкарабкается ли из неё.

Я очень плохо знала Ежа. Наверное, даже меньше, чем Дана. Но зная своего Сеню, была уверена, что Еж неплохой парень.

Тупо киваю, надеясь, что Дан меня не осудит за чёрствость и ухожу в свою палату. Забираюсь в кровать, поворачиваюсь к окну и, кажется, абсолютно бессмысленно взираю на синее небо за ним, едва ли замечая смену времени дня.

Я никогда не молилась. Не умею и не собиралась учится. Я не верю в бога, аллаха или любую другую высшую силу. Мне всегда казалось, что вселенная конечна. Что мы в ней крохи, рожденные из других крох. Какая-то ошибка мироздания, которой никогда не должно было случится. Математическая погрешность, не несущая никакого смысла в бытие.

Я это просто я.

Скам это просто Скам.

Но сейчас, я как никогда сильно хотела верить, что там наверху есть кто-то, кто может спасти моего монстра и его друга.

Я не умею молиться, но сейчас подбираю нужные и важные слова, прося не за себя, а за тех, кто висит на волоске от жизни. Может быть, я и не имела права после того, как стреляла в человека. Пусть и психа. Пусть и убийцу. Не я должна была стать ему судьёй. Не я должна была отбирать его жизнь. Но я всё равно мысленно раз за разом повторяла, как мантру:

– Пусть живут. Пожалуйста, пусть они живут.

В груди воцарилась сосущая пустота и страх, что я могу потерять. Прав Дан, говоря, что дважды пережить смерть близкого, всё равно что самому умереть. Если сегодня я могла ещё быть серой массой, то в самом худшем варианте я… Я просто выгорю до основания.

Сутки я провожу в режиме пассивного ожидания. Мне не лезет кусок в горло, я не пью воды и единственное о чём думаю, так это о том, что завтра увижу Славина. Обязательно увижу. Иначе, ведь и быть не может, правда? Он не посмеет оставить меня одну здесь.

Не посмеет.

***

Когда в палату входит врач с утренним обходом, первое, что я делаю, интересуюсь проходит ли обход в отделении интенсивной терапии. Получив утвердительный ответ, выскакиваю из палаты и мчусь к парню, что сегодня несёт дежурство у моей двери и требую отвести меня в ПИТ. Он не сразу меня понимает, но когда я разворачиваюсь и цепляю за руку первую попавшуюся медсестру, до него внезапно доходит, о чем я.

– Обход ещё не завершен, – говорит, привлекая внимание.

– Отведи меня туда, – отпускаю я медсестру.

Парень только жмёт плечами и разворачивается в сторону выхода. Я иду за ним и мне всё время хочется его поторопить, но понимаю, что смысла в этом нет никакого. У меня сердце стучит, как барабанщик на рок-концерте, в горле пересохло, но вода – это последнее, о чем я сейчас думаю.

Лестничный пролет, миллион ступеней вниз и вот он второй этаж. Я проскальзываю в след за парнем и меня цепляет Дан прямо в холле. Хватает за плечо и смотрит на нас с охранником с укором.

– Ну куда ты торопишься так? Всё равно его переведут только к обеду.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вижу, как врачи выходят из ординаторской, а значит обход уже прошёл. Вырываюсь из рук Дана и спешу к ним, не обращая внимания на окрик парня.

– Здравствуйте, – кричу им. – Арсений Славин. Как он?

Интеллигентного вида доктор, обернулся и посмотрел на меня, оценив больничную пижаму, сбитое дыхание и сумасшедший блеск в глазах.

– А вы кто будете?

– Невеста, – отвечаю, уже не сдерживая слёз. – Как он?

Он молчит несколько секунд, пока мой мир внутри переворачивается с головы на ноги и обратно. Я хочу услышать, что всё хорошо, но не хочу слышать, что плохо. И меня терзает изнутри мысль, что я никогда больше не увижу своего монстра.

– Он в сознании, – отвечает врач с улыбкой. – Мы подали документы на перевод в хирургическое отделение. После обеда можно будет навестить.

Я делаю глубокий вдох, полный облегчения и не нахожу опоры, чтобы выдержать легкость собственной головы, поехавшей кругом. Из всего, что я запомнила в тот момент – руки кого-то из ребят, подхвативших меня за талию.

Прихожу в себя в палате. Вспоминаю услышанное и чувствую, как снова начинает тарабанить сердце в груди. Моя истощенная нервная система сейчас не выдерживает никакой критики, поэтому, когда я подрываюсь с больничной койки, то снова нарываюсь на темноту перед глазами. Но лишь на миг, потому не успеваю клюнуть носом вниз.

Мне страшно снова грохнуться в обморок, и я решаю не спешить. Осторожно встаю и буквально по стеночке ползу к выходу, но даже тронуть дверную ручку не успеваю. Открывается дверь и в палату входит медсестра с тележкой, а следом проскальзывает Дан.

Увидев меня, он хмурится, хватает за руку и тянет обратно к постели.

– Я отведу к нему, как только ты поешь.

Сердце в груди радостно ёкает, и я разворачиваюсь всем корпусом к парню.

– Я не хочу есть!

– А это не обсуждается, Оля. Будешь Арсу рассказывать, как тебе тошно было и всё такое прочее, но ты поешь. Иначе, я тебя из палаты не выпущу. Ты же сознание через каждые два шага теряешь!

Суплюсь, но сажусь на постель, оглядывая поднос, на котором стоит картофельное пюре с куриной котлетой, салат овощной и кефир.

При мысли, что всё это съем меня натурально начинает тошнить и я даже как-то умудряюсь сдержать рвотный позыв.

– Ладно, – мгновенно сдаётся Дан. – Только кефир и идём.

Я радостно хватаю стакан и буквально в три глотка запихиваю в себя его содержимое. Очередной рвотный позыв сдерживаю, осторожно встаю с постели и иду следом за парнем. В палату напротив.

Когда дверь открывается, я буквально вбегаю и запрыгиваю на постель, чтобы зацеловать каждую черточку на любимом лице. Мой монстр стонет и смеётся, гладит руками мои плечи и просит пощады:

– Ворона, ты меня добьёшь.

Я не выдерживаю и начинаю реветь. Реветь от облегчения, счастья. От безмерной любви к нему. Если мне кто-то скажет, что нельзя любить человека так сильно, что готов перестать дышать ради него по собственной воле, то я буду тому живым доказательством.

– Ты моё всё, – шепчу в его губы. – Никогда больше не умирай, слышишь? Я за тобой пойду.

Скам смотрит в мои глаза уже без тени веселья. Притрагивается к щеке и тихо отвечает:

– Жаль, что ты поняла это только, когда мне пришлось умереть, Ворона. Маленькая пакостная птичка. Моя любимая птичка.