Глава 2

Даша

С рождением Митьки моя жизнь перестала принадлежать только мне, в день же, когда стало ясно, что с ним что-то не так, она изменилась полностью. Я расписывала каждый свой день, исходя из результатов бесконечных анализов, назначений и разрешений врачей.

В эту пятницу последнюю клиентку я взяла в два дня, потому что освободиться надо было не позже четырёх. Слава Богу, не позже четырёх – это значило, что на выходные его можно взять домой. А если его можно взять домой, значит, ухудшений за неделю не произошло, и мы будем вместе до вечера воскресенья.

Уже в пять я сидела у сына в палате и слушала его рассказ про добрую тётю медсестру, рассказавшую вчера сказку про весёлого котика.

— Я тебе тоже вечером сказку расскажу, — пообещала я, гладя его по ножке. – Про собачку. Хочешь?

— Хочу, — ответил Митя и придвинулся ко мне.

Я обняла его и со вздохом закрыла глаза. Под глазами у сына были тёмные круги, а сам он за последние месяцы совсем не вырос и был меньше своих сверстников. Вместо того, чтобы бегать во дворе с другими детишками, ходить в детский сад и гонять в парке голубей, он лежал здесь и боролся с болезнью. Почему?! Почему он?! Почему не я?!

— Когда мы пойдём в парк? – спросил Митя, подняв голову.

— Скоро. Дождёмся доктора, я поговорю с ним и пойдём.

Митя тяжело вздохнул. Отстранённо я думала про Князева и его дурацкую премьеру. Да пошёл он вместе с этой премьерой, фуршетом и важными встречами! А спросят его, где невеста, так пусть ответит, что она с сыном. Правда, придётся тогда ответить и на вопрос, почему в то время, когда невеста с больным сыном, он наслаждается светскими тусовками, но он что-нибудь придумает. Или его сценаристы-пиарщики.

— Почему доктор не идёт? – протянул Митя. – Я хочу в парк и булочку.

— Булочку? – наигранно удивилась я. – Какую ты хочешь булочку?

— Мягкую.

— С изюмом?

Сын кивнул.

— Или с шоколадом?

Он кивнул снова.

Сердце переполняли любовь, решимость, отчаяние и страх. Каждый раз в ожидании разговора с доктором, я задыхалась от страха и пыталась быть сильной. Откуда в Митьке столько воли к жизни, когда даже взрослые порой не выдерживают? От наивности его желаний хотелось рычать и плакать. Что может быть проще прогулки по парку золотой осенью и сладкой булочки? Но для него эти желания были долгожданными и не всегда выполнимыми.

Сын завертелся и выглянул из-за моего плеча.

— Мам, это не доктор.

Я обернулась. В дверях палаты стоял охранник Князева. К горлу подкатил ком. В пять я должна была быть готова. Надеть выбранное платье и, забыв про сына, ждать вывода в свет.

— Пойдёмте, Даша, — сказал охранник и показал на коридор.

— Я никуда не пойду.

Хотела, чтобы прозвучало решительно, а вышло глухо.

— Лучше будет, если пойдёте. – Он взглядом показал на Митю. – Во всех отношениях.

— Это вам Князев приказал сказать?

— Не приказал сказать, а попросил вам передать. Он ждёт вас в машине. Да, ещё Демид Александрович попросил Вас не устраивать сцен. Это не нужно ни вам, ни ему – его слова. Вашему сыну это тоже не нужно. – Взгляд стал многозначительным. – Это уже я добавляю от себя. Дарья, будет лучше, если сейчас вы всё объясните сыну и спокойно пойдёте со мной. Будьте разумны и не доставляйте никому проблем.

Я молчала, поджав губы.

— Мам, это кто?

Вопрос сына повис в воздухе. Охранник, не проявив никаких эмоций, вышел, оставив нас с Митькой одних. Сын потянул меня за рукав.

— Мам…

Я крепче обняла его. И как я скажу ему, что не будет ни парка, ни мягких булочек?! Сжала зубы, готовая зарычать и раненым зверем заметаться по палате. Мне нужны эти деньги! Митьке нужны! Скованная по рукам и ногам железными обручами безысходности, я просто обнимала сына и смотрела на дверь. Выбор у меня есть. Есть, чёрт возьми! А у сына нет.

***

Сев в машину, я в упор посмотрела на Князева. Он швырнул мне на колени чехол. Между нами стояла обувная коробка, поверх которой лежали украшения. Слов было не нужно, чтобы понять, что от меня требуется. Машина сорвалась с места, но ни он, ни я, так и не произнесли не слова. Чехол с платьем укрывал мои руки – пальцы, которыми я считанные минуты назад стирала горькие слёзы разочарования с лица больного раком сына. В свои четыре он не мог понять, почему я оставляю его и ухожу. Я не могла понять этого в свои двадцать семь. Объяснить могла, понять – нет.

— Я здесь должна переодеваться? – с ненавистью спросила Князева.

— Ты могла сделать это дома. Из-за тебя мы опаздываем. – Он повернул ко мне голову и холодно посмотрел. – Поэтому да, здесь.

Борьба взглядов продолжалась около минуты, пока не пришло понимание – борьба эта лишь с моей стороны. В глазах Демида ни намёка на сожаление или сострадание.

Да к чёрту его сожаление!

— Отвернись, — просипела я.

У него презрительно дёрнулась верхняя губа. Не сразу, но Демид всё же отвернулся к окну – неспешно, с видом, что делает мне одолжение. Чувства атрофировались. Я рывком раскрыла чехол. В прорези молнии нежно переливалась жемчужно-серая ткань, но было всё равно. Меня потряхивало от ярости, которую пришлось затолкать поглубже, как и гордость, от невозможности всё изменить. Стянула свитер и кинула возле бедра Князева. Хочет видеть меня покорной женой? Это в его понимании – идеальная семья?! Спереди сидели водитель и охранник Демида. Они упорно делали вид, что ничего не замечают. Такие же уроды, как и Князев!

Надела платье и столкнулась с Демидом взглядом. Глаза серебрились в тусклом свете, у меня выступили мурашки, и я сглотнула.

— Я же сказала, чтобы ты отвернулся. Или нравится подсматривать?

— Мне незачем подсматривать – я могу смотреть.

Ярость обожгла сердце. Я одёрнула подол, скрывая колени, раскрыла коробку и бросила туфли под ноги. Для этого платья, этих туфель нужны были тончайшие чулки, а не плотные колготки с замазанной лаком дыркой на бедре. Но оно было в пол, и скрывало уродливые колготки. Он сам сказал – его интересует только внешняя сторона. Надела дорогие украшения и вскинула голову.

— Доволен?

— Нет. Из-за тебя мы приедем впритык. Мне нужно было, чтобы нас сняли до премьеры, помимо этого ты сорвала мне встречу.

— Я сорвала тебе встречу?! – всё-таки психанула я, хотя, переодеваясь на кожном сиденье его машины клялась не проявлять чувств. – А что ты сорвал нам с сыном выходные – не считается?! У него рак, Демид! Рак! Ты понимаешь, что это такое?! Ему четыре года, а он…

Демид оставался безучастным, а я не могла. Слёзы сами подкатывали к горлу, застилали глаза. И, сколько бы я не повторяла себе, что слёзы – вода, что в них нет смысла – не спасало. Болью резало по сердцу понимание, что жизнь Митьки может оборваться в любой момент. Каждая минута промедления для него была бесследно потерянной минутой.

— Ты доволен? – просипела я. – Я надела твоё проклятое платье. Я буду улыбаться, пока мой сын плачет. Ты доволен? Ты, чёрт тебя подери, доволен?! – прокричала я, срывая голос.

— Доволен. – Он повернулся и наградил меня холодным взглядом. – Только вытри глаза. И никаких слёз, Даша. Ты должна выглядеть безупречно. Моя жена должна быть безупречной, запомни это раз и навсегда.

— Как можно быть таким жестоким?

— Жестоким? – равнодушный взгляд. – При чём тут жестокость? Я получаю то, что нужно мне, ты – что нужно тебе. Я плачу большие деньги за твои услуги, соответственно, они должны меня устраивать. Слёзы меня не устраивают. Только и всего, Даша. Никакой жестокости. Этот мальчишка мне никто. Не ты мне делаешь одолжение, а я тебе. Тебе повезло, что здесь ты, а не другая мамаша со своей больной деточкой. Я использую тебя для достижения своих целей, ты меня – для достижения своих, на этом и устроен мир – все используют друг друга. Другого в жизни нет.

— Нет?

— Нет.

— Хочешь сказать, дружбы нет, чувств нет? – потрясённая глубиной его цинизма, спросила я.

— Нет, — повторил Князев.

— И любви нет?

Он смотрел на меня долго. Слишком долго, холодно и пристально.

— Нет, — сказал наконец. – Любви нет в первую очередь. Нет и не было никогда.