Глава 25

Виктор

Все происходит слишком быстро.

Еще секунду назад я стоял на балконе, пытаясь привести мысли в порядок, а теперь под моими руками горячая кровь. Ее слишком много. Она просачивается сквозь пальцы, липнет к коже, пропитывает рукава рубашки.

— Зафиксирован выстрел. Зафиксирован выстрел, — орет свое сирена. А секундой спустя на балкон вываливаются охранники. Закрывают нас своими телами, кто-то орет, требуя перекрыть сектор, кто-то проверяет периметр, пытаясь вычислить траекторию выстрела.

Я почти не слышу их.

Я смотрю на Владимира.

Он лежит на боку и, кажется, с трудом дышит. Его форменная рубашка стремительно пропитывается яркой кровью.

— Не двигайтесь, — говорит один из охранников, опускаясь рядом.

Я и не собирался!

Кто-то резко оттесняет меня назад. На балкон врывается помощник Владимира — Костин.

— Где чертова медкапсула?!

Система реагирует мгновенно.

Из глубины коридора выезжает медицинский модуль — компактная капсула на магнитной платформе, окруженная облаком диагностических сканеров. Она останавливается рядом, и крышка раскрывается, словно пасть.

Меддроны уже над Владимиром. Один разрезает ткань рубашки. Другой впрыскивает стабилизатор. Третий разворачивает голографическую схему повреждений.

Я машинально смотрю на проекцию. И понимаю, что все очень плохо. Пуля прошла через брюшную полость. Разрушения… слишком большие.

— Повреждение печени, — сухо сообщает медицинская система. — Массивная кровопотеря. Системный шок.

— Печать органа, — бросает один из врачей.

Капсула строит модель.

Я немного встряхиваюсь, веря в то, что у врачей все под контролем.

Но через секунду один из них бросает:

— Не успеем. Биомасса должна пройти ускоренную дифференциацию. Минимум сорок минут на стабилизацию структуры.

Он смотрит на показатели.

— У него нет сорока минут.

Мир на секунду сжимается до этой фразы.

Нет сорока минут.

Я смотрю на Владимира. Его лицо сереет на глазах.

Медкапсула поднимает его внутрь. Система поддерживает дыхание, вводит кровь, пытается удержать давление. Но кажется, ледяное дыхание смерти чувствуют все присутствующие.

— Мы его теряем.

Я вскакиваю. Помощник Владимира мечется взглядом по показателям мониторов. Переводит взгляд на меня. И вдруг оттесняет меня прочь от происходящего!

— Отвали!

— Виктор, послушай меня. У него остался лишь один вариант, — он говорит тихо, будто это какой-то секрет! — Ему нужен донор.

— Ты слышал, что сказал врач? — рявкаю я. — У него нет времени на поиски!

— Его не нужно искать. Он здесь. Это ты. Ну же…

И я понимаю, да, что время идет на минуты. Но все же позволяю себе пару секунд на то, чтобы как-то это осмыслить. Впрочем, ни черта понятнее не становится!

— Он твой отец, — вбивает мне прямо в мозг Александр, вслух не произнося ни звука. Мир вокруг словно проваливается. Сирена продолжает отчаянно голосить. Медкапсула закрывается, фиксируя тело Владимира. Врачи выкрикивают друг другу какие-то команды, пока охрана блокирует этаж.

Я слышу только собственное дыхание.

— Это… невозможно.

— Давай мы как-нибудь потом об этом поспорим?! Ты готов поделиться с отцом частью печени?

Печень — самый быстро регенерирующий орган.

Кошусь на медкапсулу.

На человека, которого всю жизнь считал чужим. Но который почему-то всегда был рядом. И который сегодня закрыл меня своим телом.

— Позаботься о моей жене. Она может быть в опасности, — понимаю вдруг, срывая с себя одежду.

— Не вопрос. Есть соображения, кто на вас покушается? — спрашивает Александр, перед тем как меня вырубают.

— Влад Грок, — шепчу я.

Наркоз начинает действовать. Мир внезапно стремительно отдаляется, как будто кто-то медленно отматывает назад кинопленку. Голоса становятся глуше. Последнее, что я помню — резкий запах антисептика. А потом все обрывается, и меня окутывает темнота.

Кап. Кап. Кап…

Первый звук, который я слышу после.

Кап. Как же надоедливо, а!

Я уверен, что все это мне снится. Потом понимаю, что нет. Когда-то я уже слышал похожий звук.

Влажный бетон. Тусклая лампа. Ржавые трубы под потолком. И вода, которая упрямо капает на пол в совершенно непредсказуемом и потому сводящем с ума ритме.

Подвал Теодора.

Кап. Кап.

Я пытаюсь пошевелиться. Но тело такое тяжелое и чужое! Словно меня разобрали на части и собрали заново, не спросив моего согласия.

Память возвращается рывками. Балкон. Выстрел. Кровь. Владимир.

Кап. Что-то теплое падает мне на лицо.

Я морщусь. Но это все повторяется снова и снова!

Только это не вода. Теплая капля медленно скатывается по виску. Я открываю глаза. Мягкий, приглушенный свет выедает глаза чайной ложкой. Надо мной белый потолок. Медицинские панели. Но главное — лицо. Прямо напротив — голубые глаза Теи.

Она так близко, что я вижу, как дрожат ее мокрые ресницы, и как блестят на щеках влажные дорожки от пролитых слез, которые она пытается остановить и не может.

Заметив, что я очнулся, Тея замирает. И выдыхает мое имя так тихо, будто боясь спугнуть:

— Виктор!

Машинально наклоняется ближе. Ее светлые волосы касаются моей щеки. А пальцы осторожно ложатся мне на висок, словно она проверяет — насколько я в сознании.

— Ты проснулся… — замечает с улыбкой сквозь слезы.

Я смотрю на нее несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями. Голова тяжелая. В боку тупая боль, вызванная…

— Владимир… — хриплю я, наконец, сложив в голове все пазлы.

Тея быстро кивает.

— Он жив. Не переживай!

Эти слова возвращают мне способность дышать. Я очень… Очень за них благодарен. Прикрываю на секунду глаза. У меня к этому засранцу масса вопросов. И если бы он не выкарабкался, клянусь, я бы нашел способ его оживить, чтобы их задать!

— Операция прошла… — Тея делает вдох, пытаясь говорить спокойно, — успешно.

Я медленно поворачиваю голову. Тея все еще держит мою руку. Так крепко, что её тоненькие пальчики побелели.

Кап…

Оказывается, это была не вода, а ее слезы, падающие мне на лицо. Приглядываюсь к ней внимательнее. Теона выглядит совершенно измученной. Волосы растрепаны. Под глазами тени. Губы искусаны в кровь.

— Почему ты плачешь?

— Я не плачу, — нахохливается Тея, и буквально тут же еще одна соленая капля падает мне на щеку. Я с трудом поднимаю руку и касаюсь ее лица. Стираю мокрую дорожку. Она замирает. На секунду закрывает глаза, ластясь к моим неуклюжим пальцам. И вдруг резко выдыхает, будто только сейчас разрешая себе поверить, что я в порядке.

— Я так испугалась…

— Как ты узнала?

— Через публичный контур! — ее губы обиженно вздрагивают. — Только ведь там не было никаких подробностей! Я чуть с ума не сошла! Примчалась сюда…

— Сама, что ли?

— Нет! С охраной. А тут этот человек… Как его? Александр Костин?

— Есть такой, да.

— Так вот он, конечно, попытался мне объяснить, что происходит, но, кажется, он мне врал! — последнюю часть Тея сообщает мне мысленно, видно, опасаясь, что у нашего разговора могут быть уши.

Я смотрю на нее и чувствую странное, непривычное тепло где-то внутри. Надо же… Она правда боялась. За меня…

Осторожно провожу большим пальцем по ее щечке.

— Я же обещал…

Она смотрит на меня, не понимая.

— Что?

— Что сделаю все, чтобы у нас получилось. Интересно, как бы я выполнил свое обещание мертвым?

Тея моргает. И вдруг начинает смеяться. После наклоняется ниже и осторожно касается лбом моего лба. Греет дыханием мои ледяные щеки. Вообще, конечно, интересно, какого черта здесь так холодно!

— Ты невозможный человек, Тор…

Ее голос пропитан нежностью, которая пробирает меня до костей. Странно, да? Вокруг нас творится полнейший хаос. Система рушится. Правда о прошлом перестает иметь хоть какую-то цену. А все, о чем я могу думать, так это о том, что я сделаю всё от себя зависящее, чтобы эта женщина больше никогда так не плакала.

Момент этого удивительного осознания нарушает стук в дверь.

— Черт…

Тея оборачивается. В ее движении появляется настороженность и как будто… готовность меня защитить? Я не знаю, что ей известно, и потому такая настороженность, конечно, понятна. Но в то же время… Черт. Я становлюсь слишком сентиментальным.

На пороге стоит Марк. Выглядит он так, будто пробежал полгорода без остановки. Волосы растрепаны, ворот рубашки расстегнут, в покрасневших глазах — злость, тревога и облегчение, смешанные в один невозможный коктейль.

Несколько секунд он просто смотрит на меня. Потом выдыхает.

— Живой. Не врали…

Я перевожу взгляд на Тею. Концентрироваться с каждой минутой все труднее. Современная медицина, конечно, здорово ускоряет регенерацию, но все же у меня была изъята часть жизненно важного органа.

— Похоже, ты зря подозревала моего лучшего друга во всяких непотребствах, — выдавливаю, поудобнее устраиваясь на подушке.

Тея не возражает.

— Я знаю. — Ее голос звучит мягко, почти виновато. — Он так о тебе переживал…

— Эй! Может, вы не будете говорить обо мне так, будто меня здесь нет?

Теона смотрит на Марка и едва заметно кивает. А потом и вовсе отходит в сторону, тактично освобождая пространство у моей капсулы. Марк подходит ближе. Останавливается у борта и некоторое время молча меня рассматривает.

— Если я спрошу, какого хрена произошло… — он наклоняет голову, — ты мне все равно не ответишь?

Я усмехаюсь. Губы стягивает.

— А что говорят в публичном контуре?

— В том-то и дело, что ничего! Информация полностью засекречена.

Почему-то я даже не сомневался, что так и будет. Если Владимир действительно мой отец… Подумать только! У него, очевидно, были причины это скрывать. Причины, которые, судя по всему, остаются актуальными даже спустя столько лет.

— Тогда, боюсь, я действительно не имею права распространяться.

Марк внимательно на меня смотрит. Коротко кивает. Растирает ладонью шею.

— Это как-то тебе угрожает?

— Не думаю.

— Понял.

И это все. Никаких обид. Никаких лишних вопросов. В этом весь Марк. Мы дружим с детства, и он прекрасно знает, как работает система. Если допуск закрыт — значит, для этого есть причины.

— Главное, что ты жив, — бурчит он, отступая на шаг, и переводит на Тею взгляд, который при виде ее сразу смягчается.

— Кстати, твоя жена… — он слегка прищуривается, — устроила здесь настоящий переполох.

На что Тея только пожимает плечами и с некоторым смущением отвечает:

— У меня были на то причины.

Марк усмехается, но ничего не говорит. Дверь в палату снова открывается. Учитывая уровень секретности, это не палата, а какой-то проходной двор! Но… нет. В комнату входит Костин. Останавливается у входа и с нескрываемым облегчением выдыхает.

— Вы уже в сознании. Хорошо.

Я поворачиваюсь к Тее и Марку и взглядом прошу их оставить нас с Александром наедине. Те поспешно ретируются.

— Как Владимир?

— Он пришел в себя несколько минут назад.

— Я хочу его видеть.

— Сейчас это невозможно. Для скорейшего выздоровления его ввели в искусственную кому. Вам тоже сейчас лучше больше отдыхать.

С одной стороны, мне ужасно не хочется оттягивать этот разговор. С другой, возможно, действительно имеет смысл получше к нему подготовиться. Глупо отрицать, что мне нужно время, чтобы осмыслить, что человек, которого я считал чужим, на самом деле мой отец. Я пытаюсь примерить это слово на Владимира, которого всю жизнь знал как холодного, непроницаемого Первого консула. Человека, который всегда был рядом, но никогда не был моим.

— Как он на самом деле?

Костин делает шаг ближе к капсуле.

— Операция прошла успешно. Печень восстанавливается быстрее, чем прогнозировали. — Он на секунду задерживает взгляд на мониторах. — Это было критически важным… Вы спасли ему жизнь.

— Или он мне.

Александр едва заметно улыбается.

— Так-то да.

— Стрелявшего нашли?

— Нет. Но он будет схвачен в ближайшее время.

— Публичный контур?

— Под контролем. Мы не могли скрыть, что на вас было совершено покушение. Но об участии в этом Первого консула не сообщалось во избежание паники.

Я прикрываю глаза. Тело до сих пор подчиняется мне с трудом. Боль тупая, но вроде вполне терпимая.

— Отдыхайте, — тихо говорит Костин. — Вы нам нужны в строю.

Послушно закрываю глаза и вырубаюсь в одну секунду. А когда снова их открываю, в палате уже темно. Свет приглушен. Бесшумно работают аппараты.

Медленно поворачиваю голову.

В кресле у стены, свернувшись клубком, спит Тея. Я некоторое время просто смотрю на нее. Мне хорошо от этой уютной картинки. Сколько так лежу — не знаю. Засыпаю опять, а когда просыпаюсь снова, Теоны уже нет. Зато у моей капсулы стоит Александр.

— Владимир пришел в сознание, — говорит он.

— И?

— Он хочет вас видеть.