Глава 8

Виктор

Эхо моей клятвы все еще висит в воздухе, когда Тея начинает падать. Это не похоже на театральный обморок. Или женскую слабость, которую любят описывать в старых хрониках. Это что-то гораздо серьезнее. Теона падает так, будто кто-то выключил ее, нажав на рубильник.

Я подхватываю жену ровно в тот момент, когда ее волосы уже касаются пола. В зале поднимается паника. Первым делом охрана выводит Первого консула. Параллельно с этим берут в кольцо и нас с Теей. Краем глаза замечаю, как несколько аватаров гостей рассыпаются на пиксели. Удалённое присутствие обрывается, будто обрубили канал. Купол гаснет. Световые дорожки на полу дрожат и сворачиваются, словно их не было. Голографические арки, текст Акта, проекционная мишура — всё исчезает одномоментно. Остаются только живые маки. Алые, как кровь, и густая зелень, которая в полумраке кажется вовсе черной.

Мозг все это фиксирует в одну миллисекунду. И в тот же миг я начинаю отдавать команды. Контур безопасности делится на сегменты. Гости фиксируются в зоне наблюдения. Охрана сдвигается так, чтобы никто не мог приблизиться к нам с Теоной, но в то же время не оставляя им возможности покинуть зал. Кто-то из высших ропщет. Плевать. Потерпят.

Тея у меня на руках окончательно обмякает. Это что-то вроде полной аннигиляции. Вот я еще держу ее сознание, и вот его не становится. Я перехватываю её так, чтобы приподнять голову. Отдаю команды врачам. Вот не зря здесь с самого утра дежурит бригада. Как знал, что какая-то подлянка случится. Тяжело дыша, касаюсь сонной артерии… Пульс есть — быстрый, неровный, частый.

В голове проносится непрошенная и абсолютно дурацкая мысль: как же все-таки она хороша в этом платье. Но я напалмом выжигаю ее из подкорки. Сейчас абсолютно не время для такой ерунды. Волевым решением останавливаю церемонию. Клятвами мы обменялись, а остальное совершенно необязательно.

Наконец, кажется, через тысячу лет, в зал вкатывается медицинская капсула. Я укладываю Тею внутрь, до последнего не выпуская её руку. Капсула принимает её тело, фиксирует мягкими ремнями, подсвечивает лицо холодным светом.

Система просит подтверждение личности пациента.

Подтверждаю.

Просит выбрать режим.

Да твою ж мать! Экстренный.

К счастью, капсула тут же закрывается. Прозрачная крышка становится матовой, скрывая от меня лицо жены, и едет к выходу. Я мысленно отдаю распоряжения заму и шагаю следом.

Внутри медицинского блока воздух другой. Он отфильтрован так, что у внутрибольничных инфекций не остается ни единого шанса. После того, как двести лет назад человечество чуть не вымерло из-за одной такой бациллы, подход к стерилизации был пересмотрен. Но почему-то в этом стерильном помещении я ещё сильнее ощущаю сложный аромат маков, идущий от её фаты, которую медики уже сняли и выбросили в контейнер, как ненужную тряпку.

Экстренная диагностика начинается в тот же миг, как мы пересекает порог госпиталя. Сканеры проходят по телу. Волна за волной. Считывая нейроактивность, сердечные показатели, насыщение кислородом, микротремор, уровень глюкозы, электролиты, маркеры воспаления...

Капсула производит автоматический забор крови. Прогоняет через микропрокол, параллельно запуская развёрнутый анализ. Машинально отслеживаю показатели, просеивая те через нейронку. Расширенная токсикология, гормональные панели, метаболиты, биомаркеры нейротоксинов, атипичные белки, синтетические молекулы, которые не должны присутствовать у нее в крови. Мой допуск позволяет видеть результат напрямую и не утруждать врачей разъяснениями.

Результаты идут тяжело. Я понимаю, что их решают засекретить. Перевожу взгляд на доктора, все это время кружащего вокруг капсулы с Теоной. У него живые умные глаза и необычная плавность в движениях.

— Вы мне что-то хотите сказать? — догадываюсь.

— Мы пока не можем подтвердить природу воздействия. Есть признаки крайне редкого нейротоксического поражения. Кажется, будет правильным сначала разобраться в ситуации, чтобы не сеять панику в обществе.

— Источник? — спрашиваю я.

— Мы ищем. И найдем. Но, видите ли… — он делает паузу, осторожно выбирая слова. — В крови вашей жены обнаружены синтетические гормональные ингибиторы.

Просеиваю полученную информацию через ИИшку. И весь подбираюсь.

— Контрацепция? — уточняю я, хотя уже и так понял, к чему док клонит.

— Да. И это усложняет картину. Некоторые дешёвые варианты могут давать побочные эффекты, включая… — он не заканчивает фразу, потому что понимает — это было бы лишним. Я думаю быстрее, чем он говорит.

Где-то в голове рождается странная незнакомая прежде пульсация. От этого почему-то сводит спазмом челюсть. Значит, так, да? Какого черта?! Я подключаю весь свой ресурс, чтобы понять… В моей системе ценностей все должно иметь рациональное объяснение. Иначе меня коротит. Наверняка оно есть и тут… Разве… Я мало для нее сделал? Не понимаю. Разве она не получила того, о чем другая на ее месте могла лишь мечтать? Тогда какого черта она мне в глаза врала? На кой перла против системы? И против меня… Тоже. Перла.

В груди становится горячо. Это не паника. Паника для слабых. Это не страх. Страх парализует. Это ярость. Слепящая, мощная, прежде незнакомая мне совершенно. Так, значит, да? Решила повоевать? Поставить крест на моих планах о повышении? Свести к нулю мой авторитет? Интересно… Она сама до того додумалась, или кто помог?

Идеалистическая бестолочь, абсолютно не понимающая, насколько шаток баланс сил в Первом круге…

— Господин главнокомандующий… — осторожно начинает доктор. — По закону мы обязаны уведомить отдел стабилизации о наличии запрещённых ингибиторов. Но, — доктор выдерживает паузу, — с учётом контекста и возможного внешнего воздействия, я позволил себе приостановить автоматическую отправку отчёта на три часа. Формально — для уточнения токсикологической картины.

Я медленно перевожу на него взгляд. Он понимает, что делает. И что предлагает. Этого времени вполне достаточно, чтобы решить, хочу ли я, как главнокомандующий, дать ход этому делу.

— Вы считаете, — произношу я ровно, — что она могла не знать, что принимает?

— Я считаю, — осторожно отвечает врач, — что совпадение нейротоксического поражения и приёма ингибиторов требует осторожности в выводах. Препараты обнаружены, да. Но их концентрация в крови не столь высока, чтобы вызвать такую реакцию.

Я замолкаю. Это уже другое.

— Если вы сможете предоставить в лабораторию образец препарата, который она принимала, мы сможем сказать точнее.

— Я сделаю все от себя зависящее. Она выживет?

Доктор смотрит на показатели.

— Вы очень правильно поступили, пригласив врачей на церемонию. Это ее спасло. Если не будет повторного выброса токсина, то да. Я практически гарантирую, что очень скоро ваша жена поправится.

Если…

— Надо это самое «если» исключить.

На поиски злосчастных таблеток еду сам. Не понимая, что происходит, я никому не могу перепоручить их поиски. Если стабилизационные силы прознают о случившемся — дело автоматически классифицируется как саботаж репродуктивного протокола. А там быстрый суд и максимально строгий приговор.

Верю ли я, что обнуление ее исправит? Нет.

Я займусь ее перевоспитанием лично.

Губы растягивает холодная улыбка. Медленно выдыхаю спекшийся в груди воздух. Ярость никуда не исчезает. Зато она структурируется. Я вижу наше будущее предельно четко. Может быть, так даже лучше. Я привык все держать под контролем. Необходимость придерживаться выставленных ею границ меня напрягала. Я считал это уступкой. Временной мерой. Инвестициями в стабильность отношений внутри семьи.

А она решила, что это слабость.

Зря.

Машина бесшумно скользит по трассе. Меня торпедируют жалобами консулы, министры и иже с ними… Но я позволяю им покинуть зал, лишь когда получаю отчет о том, что собрали все возможные данные, с которыми я обязательно ознакомлюсь, как только решу вопрос с Теей.

Если таблетки — её сознательный выбор, значит, она не просто боялась беременности. Она отказывалась от самой сути предписанного законом союза. От моей фамилии. От будущего, которое я ей предлагал. От моей защиты. И от меня, как мужчины.

В груди снова становится горячо. Это тоже что-то новенькое. Я привык, что сам все решаю, а тут… Какая-то низшая.

Наконец, подъезжаю к дому. Система безопасности распознаёт мой допуск и открывает вход в периметр без задержки. Внутри — стерильная тишина. Я иду прямо к Тее в спальню, где царит идеальный порядок. Первым делом, после того как мы ушли, здесь прибрался робот.

Злосчастные таблетки нахожу практически сразу. Я преподавал там, где она училась. Все что мне принадлежит, у меня на особом контроле. И если кто-то решил сделать её инструментом — он просчитался. Потому что свое я защищаю всегда. Даже если это «своё» пытается со мной воевать. Особенно тогда.

Я возвращаюсь в клинику меньше чем через двадцать минут. Коробочка с таблетками лежит у меня в ладони. Лёгкая. Почти невесомая. Без каких-либо комментариев передаю ту врачу.

— Мы сделаем полный спектральный анализ. И сравним с обнаруженными метаболитами, — говорит он, прежде чем исчезнуть в лабораторном отсеке.

Мне остаётся ждать. Ожидание я ненавижу. Это худшее, что может быть. Жаль, еще не придумали, как этого избежать.

Я перемещаюсь в отдельный сектор медицинского блока. Стеклянная стена отделяет меня от капсулы, в которой лежит Тея. Она бледнее подушки, на которой покоится ее голова. Бросаю обеспокоенный взгляд на нейромонитор. Тот рисует ровную, но нестабильную линию. Заставляю себя отвернуться. Жалость — абсолютно бесполезная штука. Время ожидания я могу провести с гораздо большим толком.

Подключаю канал связи с замом. В нем все-все полученные данные о гостях. Полный перечень присутствующих физически. Отдельно — цифровые аватары, технический персонал, подрядчики, обслуживавшие купол, голограммы, команда флористов. Терабайты долбаной информации.

Мог ли кто-то из присутствующих на торжестве посягнуть на мое? Запросто. Недругов у меня хватает. Последние месяцы я слишком активно перераспределял полномочия. Срезал бюджеты. Давил на теневые схемы. Поднимал прозрачность контрактов. В Первом круге таких выскочек не любят.

Раньше меня терпели, потому что я, не имея репродуктивной пары, ничем им не угрожал. С появлением Теи в моей жизни многое изменилось. И сегодня, в момент, когда мой социальный рейтинг должен был взлететь до небес, кто-то не выдержал и решил показать зубы. Но… кто?

От размышлений отвлекает инициируемая без всякого запроса связь. Такое себе может позволить исключительно Первый консул.

Его статичное изображение возникает прямо перед глазами. Он старше меня, но не настолько, чтобы списывать его со счетов.

— Тор… — произносит он спокойно. — Сегодня ты перешел все границы.

— Мою пару пытались убить, — отвечаю я, давая понять, что не собираюсь оправдываться.

— Этому есть какие-то доказательства? — не спорит он.

— Мы в процессе. В крови Теоны присутствует редкий нейротоксин.

Владимир присвистывает.

— И все равно, Тор, не забывай, что политика — это лавирование, а не зачистка. Всему тебя надо учить.

Сжав челюсть, поясняю, что думаю:

— Я не собираюсь устраивать публичную расправу. Все происходило в рамках следственных действий.

— Не сомневаюсь, — отвечает Владимир. — Но мне уже только ленивый не пожаловался на происходящее.

— Какие все нежные…

Первый консул едва заметно прищуривается.

— Осторожнее, Тор. Лучше держи голову холодной. Слишком много глаз сейчас направлены на тебя.

Я стискиваю зубы, чтобы не наговорить того, о чем впоследствии наверняка пожалею.

— Твоя жена выживет? — спрашивает Владимир совсем другим голосом.

— Да, — отвечаю. — Врачи стабилизировали ее состояние.

— Я рад. Тем более не сходи с ума…

Связь обрывается. Я остаюсь в тишине.

Не сходи с ума…

Я не собирался «сходить». Я собирался вычислить и устранить угрозу. Это разные вещи.

Дверь лабораторного отсека открывается. Врач выходит ко мне с зажатым в руках планшетом с результатами. По выражению лица я понимаю все даже раньше, чем успеваю подключиться к системе напрямую. Опережая его попытку заговорить.

— Господин главнокомандующий, с вероятностью в сто процентов принимаемый вашей женой препарат не мог дать такой реакции.

Я молчу. Он продолжает:

— Не знаю, откуда у нее эти таблетки. Но их состав не вызывает нареканий, да и дозировка подобрана верная. Концентрация в крови соответствует приёму одной-двух таблеток. Ни один из компонентов не способен вызвать столь стремительное нейротоксическое поражение.

Я отмечаю эти «одной-двух» и параллельно с тем уточняю:

— Тогда что вызвало?

— В крови обнаружена ранее незарегистрированная молекула. Структура близка к синтетическим нейротоксинам военного класса, но модифицирована.

Я чувствую, как внутри что-то холодеет.

— Источник?

— Попадание извне. Скорее всего, аэрозольное или контактное. Доза уточняется. Похоже, выброс произошёл в течение последних трёх-пяти минут перед потерей сознания.

Я прикрываю на секунду глаза. Значит, все-таки покушение. А таблетки… То ли глупое совпадение, то ли удобная дымовая завеса.

Врач понижает голос:

— Если бы мы немедленно сообщили о запрещённых ингибиторах в отдел стабилизации, дело бы уже пошло по линии репродуктивного саботажа.

Я смотрю на него внимательно.

— Вы знали, что так будет.

— Я предполагал, — спокойно отвечает он. — И просто не спешил с выводами.

Хороший человек. Сейчас хорошие люди — редкость.

Я снова перевожу взгляд на капсулу. То, что Тея чуть из-за меня не погибла, несколько сглаживает злость, но ни в коем случае от нее не избавляет.

— Полный анализ купола. Воздух. Фильтры. Системы подачи. Логи за последние двенадцать часов. И список всех, кто имел доступ к техническому сектору, — отдаю команду заму. Мне нужно найти того, кто покушался на Тею, потому что одним разом дело явно не ограничится.