Глава 47

Агата. Бессильно валюсь на подушки и хватаю фигурку с тумбочки. Плевать, если отпечатки пальцев смажутся – я-то знаю, кто ее оставил? Кручу ее в руках, приближаю к лицу, пытаясь уловить запах… Я ведь сходила от него с ума, от запаха Корсакова. Нюхала его вещи, подушки, на которых он спал, словно собирала невидимые его частицы в себя. Хотела сохранить их внутри, дуреха…А он все перечеркнул… Даже шанса не дал начать жизнь заново. Обнимаю подушку, на мгновение почувствовав его запах… Он был здесь… Не знаю, как Корсакову удалось пробраться в мою квартиру, наверное, ночью? Да и толку в этом копаться? Он не желает мне открываться… Прячется, играет, хитрит. Предает… Не только меня, вероятно, родину тоже. Впервые за все эти безумные недели я чувствую нечеловеческую усталость. Она придавливает, как бетонная стена. Я устала. От тайн, интриг, преступников, каждый раз обводящих меня вокруг пальца. Наверное, я уйду из отдела «Д»… Рожу малыша и буду его кормить грудью. Устроюсь в социальную службу или в отдел по делам несовершеннолетних. Буду вести нравоучительные беседы с трудными подростками и их родителями. Тьфу! У меня только от этой мысли тошнота к горлу подкатывает! Как я без своей работы? А как буду жить с ней? Постоянно оглядываться, бояться за свою безопасность, вздрагивать от каждого шороха? Я принимаю волевое решение уйти в декретный отпуск. Тем более, мне он положен по состоянию здоровья. И, плевать, что врач в женской консультации странно на меня смотрит – ведь совсем недавно я с пеной у рта доказывала, что умру без работы… На увещевания ребят тоже плевать: они легко без меня справятся. Жили же как-то без Римской, и после проживут! Я учусь жить по-другому. Прошлое теперь видится мне гниющей, зловонной ямой. Его нет. Умерло, но продолжает тянуть меня обратно. Лезет в сны и воспоминания, бередит душу, поддевая тонкие, только появившиеся на моих ранах струпья. Весна проходит незаметно. Я меняю черные облегающие джинсы на летние платья. Глажу упругий, набирающий силу животик, и продолжаю жить… Настоящее и будущее кажутся большим размытым пятном, но я стараюсь не думать об этом. Много гуляю. Хорошо питаюсь, читаю любовные романы, валяюсь на кровати и мечтаю о скором рождении малыша. И, да… Я продаю квартиру. Не хочу, чтобы в мой дом приходили без моего ведома. Наверное, именно этот мой поступок навсегда перечеркивает наше с Сергеем общее прошлое. В ней навсегда остается его запах. Я хороню его. Отрываю от себя. Отдаю новым хозяевам дом, в котором была так счастлива. И несчастна… Прощаюсь с ним, принимая его смерть. Знаю, что он жив, но для меня его нет… Теперь нет… – Агата, давай новые занавески закажем? – предлагает Дашка, листая каталог. После смерти Сидора она заняла место главного судебного медика областного бюро судмедэкспертизы. Быстро прошла необходимую для получения должности специализацию и так же быстро влилась в коллектив. – Давай. Красные? – Не поверишь, только хотела предложить, – улыбается она. Я купила квартиру в новостройке. Светлую, небольшую и уютную, с двумя маленькими спальнями и видом на набережную. К слову, деньги Корсакова мне не понадобились – их я оставила на черный день. Отдала на хранение маме, строго-настрого запретив к ним прикасаться. У меня были свои накопления. И кое-что, оставшееся от наследства умершей бабушки. Кем бы он ни был, в мой новый дом он не посмеет прийти. Я надежно его защитила. Установила сигнализацию и камеры видеонаблюдения на входе. Избавилась от старого телефонного номера, прописки и паспорта… Я сделала все в стремлении начать заново. Я другой человек, а он… Он мне снится. Живым, но терпящим страшные лишения. Он приходит и просит помочь. Умоляет не бросать его поиски, и не увольняться с работы… В такие дни я просыпаюсь с криком, стираю холодный липкий пот со лба, смахиваю слезы и стремительно меняю решение. Включаю ноутбук и запускаю секретный файл, составленный мной в последние месяцы. «Дело Бейла», так он называется. Там сводка убийств за последние десять лет. Общее выделено в первый столбик, то, что разнится – во второй. Времена года, районы, пол погибших… Я анализировала все, когда горела работой. А сейчас мое состояние не поддается внятному определению – вялая рыба или тряпка – вот кто я. Не понимаю, почему Мышкин меня не увольняет? Я давно утратила право на столь длительный отпуск. К слову, после смерти Сидора преступления прекратились. Следком ликовал, журналисты трепались из каждого утюга об освобождении области от опасного серийного убийцы. Не верила только я… Сначала пыталась докопаться до истины, а потом опустила руки… Предпочла борьбе материнство и безопасность. И теперь я стою посередине новой квартиры, посматриваю на бегущую за окном синюю реку, гадая, чего хочу больше? Восстать из мертвых или жить… вот так? – Римская, я спрашиваю, сколько тебе сахара положить? – голос Даши вырывает из задумчивости. – Он словно наяву приходит ко мне. – Корсаков? Интересно, он жив? – Одну ложку, Даш. Жив, я уверена. Так буднично, по-домашнему… Пьем кофе и перемываем косточки бывшему. Но за этими разговорами стоит нечто большее… Растущее внутри желание возобновить поиски. Понять, что он хотел сказать? Фигуркой, оставленной на тумбе, деньгами в конверте? – Агата, если бы он мог написать письмо, сделал бы это, – твердо произносит Дарья. Качается на новеньком барном стуле и шумно мешает сахар в чашке. – Он же не идиот играться с тобой? В этом есть какой-то смысл. В фигурке этой… Девушка с кувшином. Вот что это значит? И деньги… Ну деньги-то понятно. Корсаков просто хотел тебе помочь. – Знал бы он, что дело, которое нас объединило, закрыто. Дашка, я совсем недавно видела Татьяну Краснову. Она… С нее будто старую кожу содрали. Она такая красивая! Цветущая, улыбающаяся, счастливая. Развелась с этим… гулящим уродом и ожила, – тягостно произношу я. – Я из поликлиники выходила, когда она шла туда с мальчишками. – Агата, а разве она не переживает за Лиду? Ее дочь, на минуточку, человека убила. – А это не доказано. Улик нет, свидетелей, способных убедить прокурора в том, что убийца – Лида, тоже. Филатов будет все отрицать, вот увидишь. Это он нам в конфиденциальной беседе сообщил о звонке дочери и ее признании. К сожалению, следствию нечего ей предъявить, кроме статьи о присвоении чужого имени. Но меня удивило другое – как одна женщина меняется, избавившись от бывшего, а другая… Становится живым трупом. Это я про себя. – И ничего ты не труп. Красавица с румяными щечками. А Филатову вашему и так досталось. Ему и его дуре-любовнице. Забудь уже о них, Агата… Словно других дел нет. Чего ты привязалась к этой Лиде? – А то… Ты не поверишь, но я понимаю Бейла. Он когда-то пострадал от закона. От его неспособности прогибаться и быть справедливым. Нет улик, нет годных свидетелей, значит, преступник остается на свободе. Он как бы и не виновен вовсе, продолжая быть убийцей. Ходит по земле, ест, пьет, надеется на что-то… А ты смотришь на все это и сгораешь заживо. Тонешь в несправедливости и ничего, совершенно ничего не можешь сделать. – И что? Надо убивать? Ты неправа, Агат. Бейл псих. Маньяк, который водит всех за нос. – Но он пострадал от чьего-то несправедливого суда, иначе выбирал бы жертв по другому принципу. А он убивает тех, кто виновен. Судит их сам. – Мать, по-моему, ты загорелась расследованием. Ты же не хотела, но… – Наверное, какие-то вещи в человеке бывают его сильнее. Я в рабстве у системы. Ничего не могу поделать с собой, Даш… Все время думаю о нем. Он ненавидит закон, но знает его. Работает в судебной системе или адвокатуре. – Или следственном комитете, – хмыкает Дашка, отламывая от плитки шоколада кусочек. – Или там, да… В прокуратуре, в судебной экспертизе, в тюрьме… Он может быть простым работником. Тем, кого не замечают… – Хватит, Римская. Не то у тебя сейчас поднимется давление. Ты решила уйти и покончить с этим, так? Оборвала концы, даже паспорт «потеряла», заменив на новый. Понятно, что все это ерунда, и тебя легко найти по базе, но… Не перечеркивай все, прошу тебя. Оставь их в покое… Красновых, Бейла… Ты всех не спасешь, всем не поможешь. – Дашка, я поняла. Пока, тебе пора… Не могу больше слушать ее нравоучения. Хочу побыть одной. Хватаю со стола чашки, споласкиваю их в раковине, слыша, как Дарья застегивает молнию сумки и обувается. – Не обижайся, Даш, – бросаю, вытирая руки полотенцем. – Тебе тяжело, я понимаю. Скоро твои мысли заполнит другое… Скорее бы он родился… – И я хочу… Может, он меня излечит? – с надеждой в голосе отвечаю я. Дашка уходит, и возвращается тишина. Густая, как серое дождевое облако, зловещая, как затишье перед бурей. На цыпочках подхожу к двери и запираю ее на верхний замок. Проверяю сигнализацию и только тогда выдыхаю. Опускаюсь на колени и глажу Доминика. Потираю ладони и мчусь в спальню. Жму на кнопку, запуская компьютер. Я только немного посмотрю… Подумаю над делом Бейла. Может, я и не права, а убийца Сидор? Тогда преступлений больше не будет. Виновные станут и дальше ходить по земле… Он идеалист, добавляю мысленно. Хочет очистить этот мир от нечисти, возомнив себя богом. Интересно, он вправду никогда не ошибался? Наказывал только тех, кто виновен? Как ему удается так точно определить вину, когда ее не могут доказать даже следователи? Бейл – человек с высоким интеллектом и удивительным хладнокровием. Убийца. Тот, кто низверг себя до одного уровня с виновным. Он никого не спас. Он лишь пополнил ряды убийц, но на этот раз собой… Я пялюсь на экран, вновь и вновь пытаясь сопоставить хоть что-то: даты, времена года, пол… У жертв нет ничего общего, кроме участия в уголовных делах. Надо бы узнать, кто вел эти дела? Как они связаны территориально? Точно! Полномочия следователя распространяются только на преступления, совершенные в подведомственном районе. Только тогда круг сузится… Не может же Бейл знать о каждом деле? Или, может? Если работает в суде, например? Или он из отдела по связям с общественностью? И что значит его криптограмма? Моя коллега обещала помочь разгадать шифр. Привлечь к расследованию ребят из разведки. Конечно, запрос будет неофициальным, а ответ… Я очень надеюсь, что он вообще будет. Может, это простые каракули? Ничего не значащие буквы, то, что первым пришло в его голову. Господи, ну не верю я, что это Сидоренко. Он просто не мог. Худой, невысокий, он не производит впечатление человека, обладающего таким хладнокровием. Он даже, когда меня похищал, испытывал неуверенность… Часто дышал и передавал мне дрожь своих пальцев. Он не мог… Тогда кто он – загадочный и неуловимый Бейл? Тот, кто не оставляет следов. Скрывает лицо от камер наружного наблюдения и методично водит следственный комитет за нос? Вездесущий и всемогущий преступник, обладающий бездонными знаниями и дьявольской везучестью? Преступник, лишивший меня покоя и сна. Забравшийся под кожу, как чесоточный клещ. Пока я напряжённо думаю, на экране появляется индикатор входящего сообщения на почту. Наверное, очередная рассылка? Лениво откидываюсь в кресле и открываю письмо. Замираю, перечитывая слова. Потом буквы… Смакую их по одной, словно они спелые ягоды… Прищуриваюсь и читаю снова и снова… Конечно, оно отправлено с левого ящика. И нет никакого смысла привлекать службу безопасности к его расшифровке. Корсаков не дурак, чтобы не побеспокоится о безопасности. Я почти уверена, что письмо наутро исчезнет со всех серверов – о нем никто и никогда не узнает. Но пока оно есть… И каждая буква словно впрыскивает в меня невидимый жизненный эликсир. Трудно описать, что со мной происходит – я хватаю воздух ртом, сглатываю, ерзаю на месте, растираю лоб и виски, и смотрю, смотрю, смотрю на его послание. «Назови его Дамир». Три слова. Первое – я знаю, что ты жив. Второе – я знаю, что тебя зовут Дамир. Третье – ты знаешь, что я беременна. И, пожалуй, четвертое – я найду тебя, засранец! Дорогие читатели! Вторая часть истории «Идеальный шторм»