Глава 48

Месяц спустя

Дмитрий

— Пф-ф-ф-ф… — вцепившись в костыль, шумно выдыхаю. Мы проскакиваем оживленный перекресток практически на красный сигнал светофора.

— Что? Я завершала маневр, — комментирует Оля, не отрывая внимания от дороги.

Блин, я очкую с ней ездить. С учетом того, что смотреть на свою пани за рулем моего крупногабаритного внедорожника все равно что любоваться ею, сидящей на моем не менее габаритном члене, я каждый раз прощаюсь с жизнью, когда она садится за руль. Оля водит как заправский бомбила. Без понятия, откуда у нее такая манера вождения, может, это всё южный темперамент…

Уверен, когда моя единичка на башке подрастет, там седых волос не сосчитаешь.

Последние две недели она мой личный водитель. Я жестко свою пани эксплуатирую. На реабилитационные процедуры, по всем делам с ней катаюсь, пока с костылём не распрощаюсь. Прогнозы моего травматолога таковы, что через пару недель я смогу обходиться без ходулей. Если доживу, разумеется.

Оля паркуется напротив входа в кафе отца, и я, облегченно выдохнув, бормочу себе под нос:

— Спасибо, что живой.

— Что? — поворачивается ко мне, отстегивая ремень безопасности.

Красивая люто.

Молча смотрю на нее, испытывая неконтролируемую эрекцию. Волосы раскидались по воротнику коротенькой курточки, на губах осталась лишь обводка, потому что, целуя, я сожрал помаду. Щеки Оли вспыхивают самой яркой звездой, когда опускаю взгляд на кончик подбородка, на котором едва заметно красное пятно, замазанное тональным средством.

Оля облизывает губы.

Мы оба знаем, каким образом этот след там оказался. Это засос, который я оставил на подбородке Оли сегодня утром. Я не специально, просто у меня отключается башка, когда мы трахаемся. Принимая в расчет, что толк от меня после двух операций появился примерно две недели назад, я голодный до Оли постоянно. И если бы не квартира родителей, где нас приютили, я бы жестко эксплуатировал пани еще и в сексе. А так нам приходится не шуметь и ждать, когда «родители свалят на дачу». Это забавно, конечно, но не для тридцатилетних «подростков». Оля и так каждый раз испытывает дичайший стыд и неловкость, а мне, чтобы раскрутить ее на «потрахаться», приходится изощряться и уламывать дольше, чем сам процесс, ведь с Олей я кончаю, толком начать не успев.

В жизни с родителями есть свой неповторимый вайб, но если недолго. Сытные отцовские завтраки по утрам. Обеды, которые Оля вместе с мамой готовит, семейные ужины… И ты весь такой болезный, жалостливый и нуждающийся. В постоянной заботе и Олькиных поцелуях.

Неделю назад я загнал еще одну рабочую бригаду в дом. Надеюсь, ремонт в нем закончится быстрее, чем предполагалось, и мы с моей съедем.

Еще я выставил хату в Хамовниках на продажу. Ею занимается риелтор, и как только продам эту квартиру, отдам бабки Алине. Пофиг, пусть хоть задницей их ест, хоть солит, я максимально быстро хочу развязать себе руки и забыть, как страшный сон.

— Тебе идет, — самодовольно киваю на засос.

Закатив глаза, пани фыркает. Она избила меня за этот засос моим же костылем. Он, кстати, у меня почти что эксклюзивный. Пацаны из команды недавно навещали, пожелания с подписями на нем оставили. Я тут недавно поржал. Говорю Ольке: «Если по миру пойдем, костыль продадим». Она шутку не оценила, навтыкала еще и за это.

Оля выбирается из машины резво, вперед меня. Несется, чтобы мне помочь выползти. Я не отказываюсь, хотя и самостоятельно могу это сделать. Мне кажется, она догадывается. Однако молчит. Судя по всему нас обоих это устраивает. Под одной подмышкой Оля, тесно прижавшись, словно тащит меня на себе, под второй — костыль. Кайф. Я по факту балдею. Опускаю лицо и вдыхаю запах Олькиных волос с ароматом горького грейпфрута.

— Брось меня, командир! — прикалываюсь я, пока движемся ко входу в кафе.

Олька хмыкает.

Я знаю, что бешу ее. Своим легкомыслием — так она считает, ведь моя пани предельно сосредоточенная и серьёзная. Она и сейчас в мыслях анализирует.

Мать встречает нас сразу, как только входим. Качает головой, с мягким упреком пиная:

— Дим, ну совесть имей, — смотрит на мою заброшенную на Олино хрупкое плечо руку. — Раздавишь девчонку.

— Ей нравится, — отзываюсь с весельем, заметив движение за столиком у окна.

— Пришли десять минут назад, — шепотом докладывает мать, стреляя глазами себе за плечо.

Там оператор настраивает аппаратуру. Женщина рядом с ним прикрепляет к воронику блузки микроскопический микрофон. Подняв лицо, она замечает нас и приветливо улыбается.

— Добрый день! — приветствует нас с Олей.

— Здравствуйте, — пани в ответ натянуто улыбается.

Я тоже здороваюсь, но дружелюбие из себя не тяну. Несмотря на то, что дать свое первое в жизни интервью — исключительно мое личное решение, любовью к журналистам оттого я не воспылал.

Мы с Олей раздеваемся, отдаем верхнюю одежду матери и попутно отвечаем на ничего не значащие вопросы о настроении и моем самочувствие, которые для разряжения обстановки задает интервьюерша. За Боярской не числится дурной славы и искажения информации, я поэтому остановил выбор именно на ней. И в целом она, как человек, располагает к себе.

Из дверей кухни появляется отец. В его руках поднос с тремя чашками, заварочным чайником и десертами. Место для интервью выбрано тоже не просто так. Я хотел, чтобы было комфортно. Уединенно и по-домашнему. А где, как не в кафе отца?

— Какая красота, — комментирует Боярская сервированный батей стол. — Тогда можем начинать? — обращается ко мне. — У нас все готово.

— Минуту, — прошу ее. — Мам, пап, тоже задержитесь…

То, что собираюсь сделать, тоже спланировано, но об этом никто не догадывается.

Оля наблюдает за мной ровно. Сейчас ее голова забита предстоящим интервью, и когда из заднего карман джинсов я извлекаю бархатную коробочку, она реагирует без эмоций. В отличие от матери, которая с изумлением прикладывает ладонь к губам.

— Бать, подержи, — прошу отца, вручая ему костыль.

Олины глаза округляются.

Потянув за штанину, я медленно и собрав яйца в кулак, делаю самостоятельный хромой шаг к Оле.

Мать охает.

Мой перформанс сопровождается овациями, но все звуки уходят на задний план, потому что, вытянув руку с кольцом, я вижу исключительно эмоции своей женщины, которой собираюсь предложить выйти за меня замуж. Снова. Во второй и последний раз. Навсегда. На всю жизнь и до тех пор, пока чертова смерть не разлучит нас. Да и после нее я отыщу свою пани и буду бесить. Во всех наших следующих жизнях.

— Баровски… Ты что устроил? — с угрозой цедит Оля, глядя то на меня, то на кольцо в моей ладони. Ее глаза уже затопили слезы, которые она старательно сдерживает. Щеки раскраснелись.

Меня размазывает, какая Оля трогательно-возмущенная сейчас. Ругается и плавится одновременно.

Мой мотор в груди бесится.

— Не хочешь куда-нибудь выйти? Замуж, например, — делаю предложение, пожав плечом как между прочим.

Нервный смешок вылетает из приоткрытых сочных губ моей пани. Повернув голову к матери, она жалуется ей:

— Я же говорила, что из-за дырки теперь в его голове сквозняк и мозги выдувает…

Мамка снисходительно улыбается, и в отличие от своей невестки слез не сдерживает.

Блядь. Я сейчас сам расплачусь. Стоять без опоры — то еще испытание для моего колена.

— Ну че? — поторапливаю, кивнув на поблёскивающее кольцо.

— Баровски… — вздыхает Оля, — ты просто… ну просто… черт, да. Я согласна, — хватает с моей ладони кольцо.

Я утыкаю свою девочку себе в плечо, обнимаю, вжимаю в себя, пока она пропитывает джемпер соплями счастья, слезами и улыбкой.

Вокруг нас активно. Поздравления, аплодисменты…

Всё фоном.

Я просто чувствую… дом. Словно я где-то семь лет шлялся и наконец-то вернулся домой. Это так остро, что дыхание перехватывает.

Я никогда не афишировал личную жизнь. Держал ее под семью замками. Но как бы ни старался, не удержишь. Если ты хотя бы мало-мальски интересен обществу, слухи вокруг тебя будут распространяться быстрее, чем вирус в крови.

После последнего матча и полученной мною травмы интерес к моей персоне достиг своего апогея. Уже каждой собаке известно, что я развелся, что моя первая жена была адвокатом Алины и обивала пороги Склифосовского. Знают все, да только с такими домыслами и журналистскими красками, что глаза при прочтении вытекают.

Я впервые хочу рассказать о себе. Все начистоту. Рядом с женщиной, у которой теперь статус моей невесты, а не любовницы и прочей уродливой брехни, в которой репортёры полощут наши с ней имена.

Мы-то переживем. Я и она. Вместе. А Аверин… Я собираюсь пошатнуть его репутацию в своем разоблачающем интервью и надеюсь, что его «новым проектам» оно станет полезным.

Целую ладонь Оли, на пальце которой блестит кольцо, когда камера крупным планом берет нас в кадр…