Глава 47

Пять дней спустя

Ольга

— Я не понимаю, зачем тратиться. Давай я вышлю тёплые вещи и всё, — предлагает мама.

Если для нее это так важно, то… я не спорю.

Еще пару недель назад, я бы закатила глаза, фыркнула и сделала исключительно по-своему, но сегодня и в последние дни я стала такой податливой, что просто соглашаюсь:

— Давай, — говорю в трубку, глядя в окно такси. За ним — начало сентября, и несмотря на яркое солнце и пышную зелень, на столицу обрушилась поздняя холодная осень.

У меня нет с собой теплых вещей. Вчера, позвонив, мама застала меня в Торговом центре в отделе одежды, куда за последние десять дней я выбралась с желанием, а не потому что нужно. Я купила свитер, джинсы и платье — бежевое, утеплённое и выше колена. Оно слишком женственное, и сейчас я в нем. Под ним на мне новый комплект нижнего белья молочного цвета. В таком виде я еду в больницу.

Я понимаю, что Баровски сейчас мало беспокоит, какие трусы надеты на мне, но я хочу предстать перед ним как минимум свежей.

Вчера я понеслась в ТЦ сразу, как только лечащий врач дал добро на посещение Димы. С утра его навестили родители. Я все еще живу у них, и меня Баровские-старшие не отпускают. Так крепко держат, что пришлось выписаться из отеля и забрать чемодан. Я не против, хоть и для видимости посетовала на неудобство, которое якобы им доставляю, но от меня отмахнулись как от мухи, на том и порешали.

Диму вывели из комы три дня назад, и тот день был решающим. Решающим его дальнейшую жизнь. Какой она будет.

В тот день я молилась. Наверняка, у того всевидящего, который там наверху, отвисла челюсть. А может, он посмеялся надо мной или покрутил пальцем у виска, тем не менее он услышал.

После пробуждения Дима еще день находился в реанимации. Он постоянно спал, а его постоянно будили. Проверяли, тестировали несмотря на то, что гематома правой теменной области была маленькой и не успела подложить его мозгу свинью.

К глазам снова подкатывают слезы. Часто-часто моргаю, чтобы не заплакать. Я накрасила ресницы тушью и, черт возьми, не хочу все испортить.

— Тогда сегодня с отцом дойдем до квартиры, — предупреждает мама.

— Хорошо. Передавай ему привет, — обмахиваю лицо ладонью, ловя на себе взгляд водителя такси в зеркале заднего вида.

— Обязательно. А ты не забудь передать Диме.

— Передам.

— Положу в коробку к твоим вещам натуральную шерсть. Для его колена. Очень помогает…

Смешок, выскочивший из моего рта, вынуждает маму замолчать, а потом хмыкнуть:

— Зря ты смеешься. Между прочим, я твоему отцу так поясницу вылечила.

— Диме нельзя греть колено, — сообщаю, понятия не имея, что можно, а что нет. Просто я не представляю Баровски, обматывающим колено шерстью собаки или какого-нибудь верблюда.

— Ну разумеется! — возмущается мама. — А всякой химией лечиться можно!

Иногда ее заносит. Моя мать — сторонница всего натурального, естественного и здорового. Я не против, когда это не касается меня. Я слишком люблю всё, что вредно.

Прежняя Оля даже слушать бы не стала о собачьей шерсти, а не то, что вести на эту тему беседу. Сегодняшняя Оля выслушивает пламенную речь мамы до конца и даже получает от этого какое-то обволакивающе-успокаивающее удовольствие.

Не знаю, замечает ли родительница эти метаморфозы во мне. Я не была примерной, ласковой дочерью и той, с кем можно было бы посплетничать и вместе походить по рядам с ивановским трикотажем. Я всегда была сама по себе и жутко упрямой. Примерно в четырнадцать я повзрослела, а родители… как-то и не были против моего взросления. Я принимала решения самостоятельно и поступала так, как считала нужным, ни к кому не прислушиваясь и не на кого не полагаясь.

Мы с мамой не подружки. Мы — исключительно мать и дочь. Не знаю, хорошо это или плохо. Может, семь лет назад, когда мне только исполнилось двадцать три, и я одна барахталась в водовороте нашего с Баровски развода, мне был нужен мамин совет, но я настолько выдрессировала родителей своей самостоятельностью, что каждое мое решение они принимали за железобетонную непоколебимую конструкцию.

Мать с отцом до сих пор выставленные мною границы соблюдают. Поэтому и новость о нас с Димой восприняли с неожиданностью, но смиренно принимая.

Прощаюсь с мамой, когда вижу знакомую парковку "Склифа".

Я врезаюсь пальцами в ремень сумки. Больше с собой у меня ничего нет. Диме по-прежнему нельзя ничего приносить, кроме личных вещей и средств гигиены, которыми утром его обеспечили родители.

Напряжение натягивает мое тело тугим жгутом, как только выхожу из такси, но сегодня я не мечусь, как ненормальная, ведь я знаю куда идти.

Дима в том же пятом корпусе, но в отделении нейрохирургии. У него отдельная палата интенсивной терапии и все условия для скорейшего восстановления.

Пульс начинает скакать, сбивая дыхание, когда надеваю одноразовый халат и бахилы. Я практически налегке, потому что на сегодня это вся моя амуниция.

По сравнению с реанимацией отделение гудит как пчелиный рой, пока иду по ярко освещенному коридору. Гремят стойки систем, которые одним стадом везет медсестра, на посту тарахтит служебный телефон, откуда-то из палаты доносится мужской смех… Здесь жизнь. Здесь те, кто справился и смог спуститься с этажа выше.

В груди начинает ворочаться, крутиться, заставляя меня взволнованно дышать, когда останавливаюсь перед палатой под номером девять.

Знаю, что страшнее картины, которую я видела пять дней назад, за дверью не увижу. Но я так волнуюсь, что обтягивающее платье внезапно раздражает, стягивает тело, мешает!

Вздохнув, толкаю дверь, и она легко поддается.

Как только захожу в палату, в нос ударяет запах лекарств. Слишком концентрированный и резкий.

Палата Димы просторная, и это первое, что различаю, прежде чем мои глаза находят глаза Димы.

Живот сокращается. Чуть путаюсь в ногах, а потом медленно двигаюсь к стулу, приставленному к кровати.

Карий взгляд Димы следует за мной. На его лице, кроме небритости, бледность, но она уже не с синюшным оттенком. Под глазами небольшие отеки. Несколько подушек подложены под перевязанную бинтом голову, в ногах сбита простынь.

Я фиксирую всё, до мельчайших деталей, ведь я безумно по нему соскучилась.

На Диме пижамные штаны и простая белая футболка, из горловины которой виднеется цепочка с монеткой.

Я поджимаю губы, чтобы не расплакаться, еще не успев поздороваться.

Я хочу услышать его голос. До мурашек хочу! И одновременно боюсь. Я и сама не знаю, что говорить под внимательным взглядом Димы, я будто язык проглотила.

Он наблюдает за мной, а меня так вращает от того, что вижу его живым и в сознании, что, растерявшись, бросаюсь к окну, чтобы поднять жалюзи и впустить солнечный свет.

— Не надо… — слышу за спиной голос Димы. Слабый, с хрипотцой, но родной! Меня обсыпает мурашками. — Глазам пока больно.

Я зажмуриваюсь. Стоя к нему спиной, не дышу.

Дура, дура, дура!

Выдохнув, оборачиваюсь.

— Привет, — говорю тихо, перебирая в пальцах ремешок сумки. Несмело подхожу к стулу и бесшумно сажусь.

— Привет… — отзывается. Я распадаюсь на молекулы глюкозы от звука его голоса. Впитываю в себя как губка, пока глаза Димы изучают меня: волосы, лицо, шею, вырез платья, на котором Дима задерживает взгляд.

В груди все дрожит. Этот взгляд… Чертовски осмысленный и мужской.

Дима сглатывает.

— Долго пришлось ждать, да? Прости, что пришлось задержаться, — хрипло произносит, не переставая меня разглядывать. Его грудная клетка под футболкой вздымается чаще, чем когда я видела его без сознания, и это счастье. Господи, какое это счастье! — Испугалась?

Поджав губы, быстро-быстро киваю.

— Не делай так больше, — сиплю я, шмыгнув носом.

— Не буду, — обещает Дима, и я не выдерживаю. Всхлипываю, пряча лицо в ладонях. — Эй, это еще что такое? Ольга Валерьевна, возьмите себя в руки, — насмешливо произносит он. — Да, у меня в башке дырка, но хоронить-то меня не надо.

Спрятавшись в ладонях, качаю головой. Болван. Ну какой же любимый болван! Я чуть от страха не умерла. Я так боялась его потерять, а он веселится.

— Оля… — настойчиво.

Отрываю от заплаканного лица ладони, на которые отпечаталась тушь.

Рука Димы приглашающе поднята, и я с жадностью цепляюсь за нее как за спасательный круг. Прижимаюсь мокрой щекой к его теплой ладони, целую ее в центр, не переставая плакать от распирающей меня радости.

Мы переплетаем пальцы. Это так неповторимо восхитительно — касаться, чувствовать…

— Иди-ка сюда, — Дима кивает на уголок подушки, которую освобождает, чуть сдвинувшись назад.

Округляю глаза.

— А можно? — спрашиваю с сомнением.

— Нужно.

Я мешкаю. Хочу и боюсь. Вдруг это опасно, вдруг я ему наврежу, но Баровски уверенно тянет меня за руку, и я двигаюсь к кровати вплотную вместе со стулом.

Остаюсь сидеть на стул, а голову укладываю на подушку, и наши глаза напротив друг друга.

Я улыбаюсь, дыша своим мужчиной, который пахнет лекарствами и теплом. Поднимаю руку и ласково провожу ладонью по колючкам на щеке.

Дима с наслаждением прикрывает глаза, и я тихо его прошу:

— Улыбнись.

Он растягивает губы в совершенно ослепительной улыбке, и от вида любимой ямочки, которую обвожу пальцами, внутри теплеет. Согревается.

— На месте? — интересуется Дима.

Я, закусив губу, довольно киваю.

— Кайф, — комментирует он, подставляясь моим прикосновениям. Утыкается носом в мою ладонь и с шумом втягивает ее запах, когда бережно веду указательным пальцем по носовой стенке.

После завтра у него еще одна операция. На колене. Вытягиваю шею и целую Диму. В губы, кончик носа, в родинку на подбородке и куда придется. Хочу быть его обезболивающим. Сегодня, сейчас, завтра, всегда…

Провожу пальцем вдоль линии брови.

Дима открывает глаза, и в них пляшут искры веселья.

— Заценила мою стрижку? — неожиданно спрашивает он, намекая на то, что правая часть его головы выбрита под ноль. — Подумываю её не менять, — заявляет с ироничным смешком.

Господи…

Невыносимый! Любимый! Родной! Дурак!