Глава 46

Ольга

Щелчок за спиной вынуждает рефлекторно обернуться.

В кабинет завотделением входит девушка, и на первый взгляд ей около двадцати пяти. На ней белая удлиненная медицинская рубашка и форменные брюки, волосы гладко зачесаны и собраны в тугой хвост на затылке. Оценка ее внешнего вида поверхностная настолько, что я даже не запоминаю ее лица.

— Марина, — представляет ее заведующий. Основательный, крупный, лысоватый мужчина, сидящей за большим столом напротив меня. В его пальцах зажата шариковая ручка, и он крутит её без остановки с того момента, как я вошла в кабинет. С этого же момента мужчина установил между нами дистанцию, которую я не нарушаю даже словом. — Марина вас проводит, — сообщает мне. Его тон холодный и сдержанный, но на дружелюбие я не претендую и не жду от него танца с бубнами.

Ему не нравится, что я здесь. Ни меня, ни кого-либо другого здесь быть не должно, ведь это правило, здешний порядок, которыми ему приходится поступиться, потому что «сверху позвонили».

Я киваю.

Судя по тому, что продолжения куда и к кому меня проводят от заведующего не поступает, эта Марина в курсе, кто я и для чего здесь.

Не знаю, в каком статусе представили меня, но я предпочитаю помалкивать, держать себя в руках и только кивать. Я благодарна всему, что мне способны предложить. И я, возможно, впервые в жизни, затыкаю в себе всё, что когда-то делало меня самодостаточной, сильной и принципиальной Ольгой Баровски.

— Здравствуйте. Пойдемте? — обращается ко мне Марина.

Я снова киваю, вымучив из себя полуулыбку и короткое приветствие.

— Спасибо, — встав со стула и подтянув к груди сумку, благодарю заведующего.

На мое «спасибо» он молчит, и я сглатываю и это.

Иду за Мариной, глядя себе под ноги. Я не смотрю по сторонам, не стараюсь запомнить дорогу. Уверена, сюда меня больше не пустят.

Мы поднимаемся по лестнице на следующий этаж, и это отделение реанимации. Белые стены, притупленное потолочное освещение и характерный запах… Он другой. Совсем не такой, как этажом ниже, как в любой другой больнице. В реанимации он особенный. Разряженный и холодный, им страшно дышать, он будто на грани. На тонкой-тонкой грани.

Мое сердце частит. Кажется, что его сильные удары — единственные звуки в коридоре, по которому мы идем. Здесь пугающе тихо.

Марина просит меня переодеть халат. Я до пят утопаю в новом одноразовом. Мои ноги медсестра оборачивает в специальные бахилы на завязках и до колена, волосы я прячу под шапочку, а лицо, кроме глаз, — под медицинской маской. В таком виде я сама себя не узнаю, но это не важно. Ничто не важно. Все, что находится за пределами этого этажа внезапно становится горсткой пепла.

Мне не разрешают взять сумку. Ни телефон, ничего. Обработав мне руки антисептиком, Марина снова ведет меня по коридору, по правой стороне которого находятся боксы без дверей.

Ладони покрываются слизкой, липкой от антисептика влагой. Каждая мышца в теле натягивается, и мне с трудом удается отереть их о халат, когда девушка тихо уточняет:

— Нам сюда.

Она заворачивает в один из боксов, а я замираю на пороге. Мне кажется, что я уменьшаюсь в размерах. Сжимаюсь.

С шумом набираю разряженный воздух в легкие и выделяю для себя секунду из тех трех минут, которые мне предоставили.

Как только переступаю порог, все мысли под черепной коробкой замораживаются. Угрызение совести относительно того, что я украла у родителей Димы возможность увидеться с сыном, тоже становится пресным льдом.

Мои шаги бесшумные, но и они кажутся в этом небольшом пространстве лишними. Нарушающими тот четкий, правильный, до миллиметра выверенный микроклимат, которым окружён Дима. Чтобы ему не навредить я стараюсь не дышать, но воздух рвется из меня вместе с всхлипом.

Под халатом тело наполняется дрожью, когда смотрю на мерно капающую систему, мажу по множеству аппаратов и приборов…

Изголовье кровати слегка приподнято. Голова Димы повернута влево, её правая часть перевязана, и я знаю, что она побрита.

Слезы наполняют глаза. На секунду закрываю их, запрокидываю лицо к потолку, чувствуя, как слабеют колени. Мои руки неосознанно подбрасывает, я обнимаю себя, потом бросаю руки вдоль корпуса, прячу их за спину, не зная куда приткнуть… Я растеряна!

Дима бледный и, черт возьми, неподвижный. Капитан футбольной команды! Я не могу видеть его таким. Не могу!

Его грудная клетка очень медленно поднимается и опускается, рядом на мониторе транслируется пульс. Он пугающе слабый. И это все его признаки жизни. То, что подсказывает — он жив, он здесь — это всего лишь маленький экран с ритмичными, редкими зигзагами…

Меня переворачивает с ног на голову. В груди так больно, что эта боль оглушает настолько, что я не сразу различаю голос Марины:

— Вы можете присесть сюда, — она показывает на стул рядом с кроватью.

Мои движения деревянные, но все же удаётся добрести до стула, на который я не сажусь.

Останавливаюсь рядом с Димой и жадно разглядываю его, собираю родные черты осунувшегося бледного лица, на которое потолочная лампа роняет притупленный свет. Маленькая родинка на подбородке, прямой нос, под которым проходит пластиковая трубка, сухие губы, любимая черточка, морщинки и… ни одной ямочки на щеках. Ни одной ослепительной ямочки.

С моих ресниц срываются слезы, и они катятся по щекам под маской, делая ее омерзительно влажной.

Это невыносимо. Смотреть на него, такого беспомощного, равнодушного, невыносимо!

Я хочу закричать, чтобы вставал. Чтобы двигался, чёрт его побери! Смеялся, смешил, бесил меня и доводил до белого каления своими глупыми шутками! Ходил, дышал, делал всё, чему обычно мы не придаём значения, чего не ценим. Набор простых, повседневных действий!

Хочу вырвать из него иглу, мучащую вену, все трубки и провода. Взять за руку и увезти из этого страшного места, но всё, что я могу — дрожащей рукой поправить краешек одеяла, которым он накрыт.

Ему холодно?

Что он чувствует?

Что видит?

Там, где сейчас он находится, он должен, черт возьми, видеть меня и слышать, знать, понимать, как он здесь нужен. Не там, а здесь! Мне, его родителям, его команде, этому несправедливому миру!

Я столько всего хочу ему сказать, но за спиной в затылок мне дышит Марина.

Оборачиваюсь на нее через плечо. Она понимающе поджимает губы, и я смотрю не нее умоляя.

Я знаю, что прошу слишком много. Знаю.

Вздохнув, Марина с сожалением отводит глаза, а я начинаю сдавленно выть под маской, потому что она не уйдет. Это правило. Это закон.

— Я постою у входа, — шепотом произносит девушка, и от этой еще одной маленькой победы меня начинает крупно трясти.

— Спасибо. — Провожаю её спину и опускаюсь на стул.

Я не знаю, сколько времени осталось. Может, минута, а может, и её у меня нет, но это время наше. Только его и моё, и я хочу, чтобы он знал:

— Ты выиграл. Не я, а ты, — хрипло тараторю. Под маской размазаны сопли. Слизнув их с губ, продолжаю: — ты спросил, смогу ли я без тебя, если… — я замолкаю, зажмуриваюсь, — когда… — мотаю головой, отгоняя страшные «когда и если», — я не смогу, Дим! Не смогу. Без тебя больше никуда и никогда. Ты наглядно дал мне это понять. Очень-очень наглядно и… знаешь, хватит. Я поняла. Баровски, я всё поняла. Слышишь? — сжимаю кулаки. — Слышишь ты или нет? Просто, твою мать, возвращайся! Возвращайся и беси! Беси меня, Баровски, — срываюсь, — я тебя люблю. Я так тебя люблю, — закрываю лицо вместе с мокрой маской ладонями, а потом лихорадочно пробираюсь под полы халата и лезу в карман пиджака, из которого вытягиваю цепочку с подвеской. Монетка. Я сжимаю ее в кулаке, хочу согреть и поделиться этим теплом с Димой, но мои ладони ледяные…

Приближающиеся шаги заставляют метаться. Я знаю, что Диме нельзя ничего передавать, оставлять извне, но это его «удача»! И она ему нужна!

Мне снова приходится умолять Марину. Снова сражаться за маленькую победу, и у меня получается, когда девушка обещает передать цепочку Диме сразу, как только он придет в себя, а пока… Пока подвеска будет где-то здесь, в этой палате. Главное, что рядом с ним.

Я оборачиваюсь перед тем, как выйти в коридор.

На удачу…