Глава 45

Спустя четыре дня

Ольга

— Ты как?

— Все хорошо, — отвечаю бесцветно, глядя в одну точку на стене.

За четыре дня я изучила на ней каждую шероховатость и черточку, а мой ответ «все хорошо» стал универсальным для каждого, кто старается меня поддержать и узнать как дела.

Мои дела — это ожидание. Кроме времени, у меня сейчас ничего нет. Но и оно не больно-то лояльно ко мне. Тянется, а иногда вообще останавливается и подолгу стоит…

Я стала бояться ночей и раннего утра. Страшно, когда обе стрелки часов переваливают за двенадцать, принося новый день и неизвестность.

Я не сплю ночами. Изучаю потолок, стены, переворачиваю интернет, не выпуская из рук телефон. Я даже хожу с ним в туалет, хоть всю информацию о состоянии Димы получаю от его родителей. Потому что я… никто. Официально для него я чужой человек, и мне совершенно точно никто не позвонит из больницы. Но кто мне запретит ждать?

Под рёбрами снова сжимает.

Подруга-бессонница показала, что человек способен выплакать море слез, и это не метафора. Я винила себя, что меня не было рядом с Димой во время того рокового матча, а потом ругала, что если бы я не смотрела тот матч по телевизору, ничего бы не произошло. Обвиняла футбол, злилась на Димино колено и ненавидела весь мир! Я металась от одной отчаянной мысли к другой, пока не поняла, что мне не легче ни от того, ни от другого, и я не перестану чувствовать себя неполноценно. У меня будто вырвали сердце, и теперь на его месте кровоточит пустота, которую ничем не заткнуть. Ни сожалениями, ни обвинениями, ни всеми правдами и неправдами, ни тем, а как было бы, если бы…

Мне нужен мой Баровски. С коленом, без колена, с разбитой головой… Мне он нужен любой!

Сглатываю всхлипы, отводя трубку от уха, чтобы не травмировать беременную Варю.

— Хорошо, — вздыхает в трубке она.

Надеюсь, подруга сумеет пережить отсутствие взаимного интереса о ее делах, потому что в данный момент меня беспокоят дела одного-единственного человека, и он четвёртый день в коме.

После операции по удалению внутримозговой гематомы врачи намеренно ввели Диму в искусственную кому, чтобы снизить нагрузку на головной мозг. Я ничего не понимаю в этом, хоть и перевернула гору медицинских статей в интернете, но в любом случае это звучит страшно.

Мне очень страшно.

Первые два дня после операции у него не спадала температура. Его состояние и сейчас остается тяжелым даже несмотря на то, что вчера температура стабилизировалась.

Я вбираю каждую позитивную новость о состоянии Димы и с особой бережностью и осторожностью заполняю ту самую пустоту слева под рёбрами.

— Оль, ну ты держи нас в курсе, ладно? Не пропадай, — робко просит Варвара. — Мы все очень переживаем и держим кулачки за Диму. Если потребуется от нас какая-то помощь, мы всегда рядом…

Закрыв глаза, запрокидываю лицо к потолку. Слезы душат, как и крик, который застревает поперек горла. Мне так хочется прокричать, что мне нужна, нужна, нужна эта помощь, о которой я, обзвонив всех кого можно, прошу!

Я хочу его увидеть. До дрожи хочу сказать, как он мне нужен, и отдать то, что принадлежит ему. Для этого я готова сделать все! Но к кому бы я ни обращалась, какие бы связи ни подключала, мне никто не может помочь. Дима в реанимации и к нему никого не пускают.

— Спасибо, — сдавленно благодарю я и прощаюсь с Варей.

Убрав трубку от уха, чувствую себя выжатым лимоном. Так всегда, когда мне приходится держать себя и свои эмоции в руках.

За спиной раздается скромный стук в дверь, и я оборачиваюсь.

Тихо приоткрыв дверь, в комнату заглядывает мама Димы.

— Пойдем? Обед на столе, — сообщает.

Родители Димы — единственные, с кем мне не приходится держать эмоции в себе, ведь их эмоции — отражение моих.

На Ирине Владимировне домашний халат и мягкие тапочки, делающие ее уютной. В квартире родителей Димы мне в каждом углу уютно, и если бы ни они…

Четыре дня назад после того, как нас попросили покинуть корпус, Баровски забрали меня к себе. Узнав, что я временно обитаю в отеле, меня никто не спрашивал, а просто доставили сюда и выделили свободную комнату.

На мне чистая футболка Ирины Владимировны и шорты Димы, в которые он переодевается, когда бывает у родителей. Я уже четыре дня так хожу и понимаю, что пора бы «освежиться». Доехать до своего номера, но мне ничего не хочется. Даже есть. И пить тоже.

— Иду, — заставляю себя улыбнуться и подняться с кровати.

Сунув телефон в карман шорт, следую за Ириной Владимировной в кухню. Я буду есть. Через силу я заставлю себя делать и это, потому что не хочу приносить лишних переживаний семье еще и своими отказами от еды.

В кухне пахнет теплом и супом. Должно быть вкусно, но мне всё сейчас пресно.

— Спасибо, — благодарю женщину, когда та подсовывает два кусочка хлеба.

Эта забота трогает душу. Эта забота кружевная и кашемировая, будто меня заворачивают в мягкое одеяло в этом доме.

Мне снова хочется плакать. И если я позволю себе, я разревусь прямо здесь, за столом, и мне и слова не скажут. В этом доме понимают без слов. В этом доме одна боль на всех, и ко мне никто не лезет в душу с вопросами. Я уверена, их у родителей Димы много, но, кажется, ответы они читают по моим слезам.

— Кушай, милая, кушай, — ласково произносит Ирина Владимировна.

В кармане шорт тарахтит телефон. На любой звонок я реагирую вспышкой, хоть и знаю, что Он не позвонит, но в этот раз я удивлена. Видеть на экране имя Князевой — удивление, которое учащает мое сердцебиение.

Извинившись перед мамой Димы, я выхожу из кухни и принимаю звонок.

— Оля, добрый день, — произносит Алина.

Я пропускаю мимо ушей обращение к себе по имени.

Она звонила мне позавчера. Это было ближе к вечеру, после того, как лечащий врач сообщил Яну Павликовичу, что давление Димы не стабильно.

Позавчера я вывалила на нее все. Спустила всех собак. Всю горечь, скопившуюся за последние дни. Это было глупо, мелочно и слабостью с моей стороны. Но я не жалею. И ни одного слова не заберу назад.

— Я рассказала обо всем Игорю, — продолжает Алина после моего сухого приветствия. — Он прилетел вчера утром в Москву. У него очень много здесь связей. Оля, Игорь договорился с главврачом, у тебя будет немного времени, но тем не менее сегодня ты сможешь попасть к Диме…

Она говорит что-то еще. Говорит, говорит, говорит, а у меня слёзная пелена перед глазами, и сердце впервые за последние дни скачет… от тоненькой радости еще одной маленькой победы и благодарности.