Глава 28

Максим

Прошло больше суток с последнего разговора с Верой. Несмотря на тысячу семьсот километров между нами, она не выходит из головы с того самого момента, как колёса моего джета оторвались от московской взлётной полосы. Каждую минуту думаю о ней, словно подросток, влюблённый в первый раз.

Лежу в постели своего загородного дома под Сочи, беру телефон и набираю текст: «ПРИЛЕЧУ ЗАВТРА УТРОМ… НЕ МОГУ ДОЖДАТЬСЯ ВСТРЕЧИ С МОИМИ ДЕВОЧКАМИ».

Отправляю сообщение в Telegram, вижу две синие галочки — прочитано, но ответа нет уже целый час. Это не похоже на Веру. Обычно она отвечает быстро, даже если занята с дочкой.

Сажусь на край кровати, сбрасываю итальянское шёлковое одеяло, начинаю ходить по комнате. По комнате смехотворно огромной, размером с небольшую квартиру в центре Москвы. Подходящей разве что для королевских особ или миллиардеров, которые исчерпали все разумные идеи траты денег и принялись за дурацкие. Весь этот дом — показушный, кричащий о богатстве, купленный мужчиной с эго, зияющим пустотой, нуждающимся в чём-то материальном, чтобы заполнить душевную брешь и хоть что-то почувствовать.

Бассейн внизу, освещённый подводными светильниками, отражает полную луну, а за ним Чёрное море неспешно катит лёгкие волны к берегу. Вид на сотни миллионов рублей, без всяких вопросов. Четыре года назад я ввязался в жёсткую войну ставок за этот дом на аукционе. Один из редких прибрежных особняков с местом для полноценного теннисного корта и вертолётной площадки. Заплатил на двадцать процентов больше рыночной стоимости, но с нынешним ростом цен на недвижимость — легко продам в два раза дороже.

И всё равно: какая польза от всех этих денег, если не на кого их тратить? Если некому дарить счастье?

Можно набить душу пятитысячными купюрами — и всё равно будешь грызть пустоту к вечеру, засыпать с чувством, что жизнь проходит мимо.

Мысленно отмечаю: завтра же позвонить адвокатам, составить новое завещание. Всё, что имею сейчас, что буду иметь в будущем — оставлю дочери после себя. А если ребёнок, которого носит Тамара, окажется моим — и ему достанется равная доля.

Но все деньги мира не способны купить единственное, чего по-настоящему хочу: любовь Веры и право быть частью её жизни.

Вызываю её номер в телефонной книге, нажимаю зелёную кнопку вызова. С первым длинным гудком сердце начинает стучать в ушах, по телу разливается смесь адреналина и сладкого предвкушения. Со вторым гудком — нервно грызу ноготь большого пальца, дурная привычка, которую не могу побороть уже лет двадцать. С третьим — задерживаю дыхание, готовясь услышать её мелодичный голос. После четвёртого гудка раздаётся действительно её голос, но это всего лишь автоответчик.

— Привет, — звучит знакомое тёплое приветствие. — Вы дозвонились до Веры Спасской. Оставьте сообщение после звукового сигнала, и я перезвоню как можно скорее.

Смотрю на циферблат швейцарских часов на запястье — одиннадцать вечера по московскому времени. Спит, наверное, укладывала Надюшу — по крайней мере, хочется верить, что не игнорирует мои звонки намеренно.

Прижавшись лбом к прохладному панорамному окну с видом на море, жду сигнала автоответчика.

— Вера, это я, — начинаю говорить в трубку, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Получил твоё молчание на сообщение… придётся обойтись голосовым. — Нервно хохочу. — В общем, скучаю по тебе невыносимо. Последние дни ношусь по делам как угорелый, но не перестаю думать о тебе ни на секунду. И о том, что ты сказала мне в то воскресенье. Знаю, что ты боишься, Вера, и понимаю почему. Но мы можем не спешить, дать себе время. А вся эта история с Тамарой — ничего не меняет между нами. Знаю, наверное, звучу как заезженная пластинка, не говорю ничего принципиально нового… но, может быть, тебе не вредно будет услышать это ещё раз. — Фыркаю, понимая абсурдность ситуации — никогда в жизни не был влюблённым щенком. Никогда не умолял женщин, не пресмыкался, не доказывал, что достоин быть чьим-то идеалом. — В первый раз, когда увидел тебя на парковке у клиники — забыл, как дышать. Во второй раз понял: передо мной женщина, которая совершенно во мне не нуждается, ничего от меня не хочет, и не только материального, но она при этом искренняя и честная до боли. Ты не пыталась произвести на меня впечатление, но впечатлила сильнее всех, кого знал. Без малейших усилий. И губы твои, Вера… Я живу воспоминаниями о них, о том, как они розовеют и слегка припухают от моих поцелуев. А смотреть, как ты общаешься с Надюшей, как заботишься о ней… — Глубоко вдыхаю солёный морской воздух. — Лучшей матери для ребёнка и представить нельзя. Твоя любовь к…

— Если вы хотите прослушать записанное сообщение, нажмите единицу, — безжалостно перебивает автомат.

— Чёрт возьми! — выругаюсь вслух.

Вешаю трубку, мысленно молюсь всем святым, чтобы сообщение дошло до неё полностью, и падаю обратно в постель, зарываясь лицом в подушки.

Завтра ранний рейс в Домодедово, и чем скорее закрою глаза — тем скорее увижу своих девочек.

***

Устраиваюсь в привычном кожаном кресле своего джета в среду утром, когда внезапно звонит Таня, моя пресс-секретарь.

— Максим, слава Богу, что ответил, — задыхается она, голос звучит с металлическим эхом.

— Сними телефон с громкой связи, Таня. Ты же знаешь, как я ненавижу эту техническую дрянь.

Через пару секунд связь становится чище:

— Ну как, лучше теперь?

— Намного. Что стряслось такого срочного? Мы буквально через минуту взлетаем.

— У нас проблема. Есть компрометирующие фотографии, которые выйдут в печать в ближайшие дни. Кто-то активно их продаёт всем крупным изданиям.

— Да, я в курсе про снимки с Тамарой в ресторане «Грильяж». Мы уже вчера это обсуждали с тобой, и…

— Нет, Максим, — резко перебивает она. — Совершенно другие фотографии. Не с Тамарой вообще.

Я не могу представить, какие ещё снимки могли бы меня серьёзно скомпрометировать, но продолжаю внимательно слушать.

— Ты на них изображён с маленьким ребёнком, — медленно произносит Таня.

Эти несколько слов заставляют кровь буквально леденеть в жилах и болезненно трещать.

— Какого чёрта происходит, Таня? Объясни нормально!

— Какая-то женщина из Москвы категорически утверждает журналистам: ты являешься биологическим отцом её дочери, — говорит пресс-секретарь. — Фотографии, где вы все трое вместе, и, Максим, прежде чем ты начнёшь утверждать обратное — это точно не фотошоп. Мой знакомый программист уже проверил на подлинность. Ребёнок на снимках — вылитый ты в детстве. Подожди две секунды, сейчас перешлю тебе скриншоты.

Челюсть непроизвольно сжимается, я жду вибрации телефона и тут же проверяю присланные изображения.

Конечно же, это те самые фотографии, которые Вера сделала на прошлой неделе, — после того как я заставил ее поклясться жизнью, что она никогда не поделится ими.

— Максим, ты меня слышишь? Ты на связи? — с тревогой спрашивает Таня.

— Максим Александрович, мы взлетаем ровно через минуту, — предупреждает стюардесса, подавая мне хрустальный фужер с натуральным апельсиновым соком и тарелку с омлетом из белков, который обречён остыть нетронутым — меня уже подташнивает от стресса.

— К этим снимкам проявляют огромный интерес абсолютно все ведущие издания, — продолжает Таня встревоженным голосом. — Все журналы и таблоиды хотят их купить. Я уже слышала, что один из них готовит обложку с кричащим заголовком о тайном ребёнке любви известного спортсмена. Скажи мне честно — это твоя племянница или что-то в этом роде?

Как бы мне хотелось ответить утвердительно.

— Последние несколько недель ты постоянно был в Москве — женщина тоже из Москвы, — медленно растягивает слова Таня, складывая факты воедино. — Только скажи мне, пожалуйста, что ты не влюбился по уши в какую-то мошенницу, которая решила тебя шантажировать…

Откидываюсь в кресле, устало тру переносицу и тяжело выдыхаю.

— Нам срочно нужно подавать официальное заявление для прессы, — настаивает Таня. — Дай мне материал для работы. Как именно ты связан с этой женщиной и ребёнком? Какая у вас история?

Таня — настоящий профессионал своего дела, она возглавляет одну из топовых пиар-фирм в стране, подписала со мной железное соглашение о неразглашении информации, но я совершенно не готов делиться подробностями личной жизни.

Ни с кем на свете.

Никогда в жизни.

— Журналисты уже пытаются взять у неё интервью, — добавляет Таня озабоченно. — Пока у них есть только сами фотографии, но ты же понимаешь: что хуже всего — статьи в жёлтой прессе напишут абсолютно что угодно ради шокирующих заголовков и роста продаж.

Голова начинает нестерпимо пульсировать от боли, джет медленно катится по взлётной полосе Сочинского аэропорта.

— Решай быстро, Максим, — дышит она в трубку. — Предложения журналистов уже шестизначные, скоро эти снимки появятся во всех газетных киосках страны. Я могу попытаться всё отрицать и задержать публикацию, купить нам немного времени. Но мне нужно хотя бы минимальное официальное заявление от тебя.

— Дай мне пару часов спокойно подумать над ситуацией.

— Так это правда? — не унимается она. — Та самая женщина, с которой ты весь месяц тусовался в Москве? Господи Боже мой, Максим, что же ты наделал!

— Я позвоню тебе сразу по прилёту в Домодедово.

Самолёт начинает разгон, стремительно рвётся вперёд всё быстрее и быстрее, пока нос лайнера не задирается к облакам. Несколько секунд — и мы уже в воздухе, взяв курс на Москву, на встречу с неизвестностью.

Я совершенно не понимаю, зачем Вере понадобилось это делать…

Будь на её месте кто угодно другой — всё было бы предельно ясно. Идеальная женская месть за разбитое сердце. Но та женщина, которую я узнал за эти недели, никогда не пожертвовала бы приватностью собственного ребёнка ради мелкой расплаты и быстрых денег от жёлтой прессы.

Но ведь именно Вера делала эти фотографии своим телефоном.

Только у неё одной есть к ним доступ.

А теперь кто-то продаёт их крупнейшим российским таблоидам.

Я не хочу в это верить…

Но если не она предала наше доверие, то кто же тогда?