Глава 29

Вера

На полпути по списку дел, намеченных на полдень, выскакивает уведомление — долгожданный ответ от одной из многочисленных двоюродных сестёр, которым я писала вчера вечером. Отправила сообщения почти сотне родственниц, разбросанных по всей стране, но пока получила лишь четыре скупых ответа — никто не знает, где может находиться Людмила Новак.

«Вера — Видела твоё сообщение. Людмила — моя троюродная сестра по отцовской линии. Мы потеряли связь долгие годы назад, но недавно слышала от тёти Зинаиды: Людмила иногда общается с нашей общей сестрой Светланой. Получила её последний известный номер и адрес в Подмосковье, но никто из родных не разговаривал с ней уже несколько лет. Надеюсь, эта информация поможет тебе в поисках. Удачи и держи в курсе! С уважением, Мария Новак»

Прокручиваю экран ниже — там указан адрес в Сергиевом Посаде и мобильный номер. Быстрый поиск в «Яндекс. Картах» показывает: всего два с половиной часа езды отсюда на электричке. Несмотря на всё происходящее с Максимом, не терпится поделиться с ним этой драгоценной информацией.

За окном хлопает входная дверь подъезда — это Лариса забирает очередную посылку от курьера «Почты России», которые обычно приходят именно в это время дня. Но я остаюсь за компьютером, продолжая искать дополнительную информацию по имени и номеру телефона. Обратный поиск через сервис показывает: номер предоплаченный, а быстрый просмотр на сайте Росреестра выдаёт — дом зарегистрирован на ООО «А-Недвижимость».

Конечно, нет никакой гарантии, что найду её в конце этой радуги надежды, но я скрещиваю пальцы и продолжаю поиски.

Три решительных стука в дверь вырывают меня из исследовательского азарта.

— Входи! — зову сестру, не отрываясь от экрана и кликая по следующему результату поиска.

Только в дверях появляется не сестра — а Максим собственной персоной.

— О… — Я откидываюсь на спинку стула. — Привет. Не знала, что ты уже здесь, в Москве.

Он закрывает дверь за собой, но остаётся стоять на пороге, не делая ни шага в мою сторону. Глубокие морщины беспокойства пролегли по его лбу, глаза прищурены, почти зажмурены от усталости. Ничто в его облике не говорит о том, что он рад меня видеть — странно, учитывая, что вчера поздно вечером он оставил на автоответчике двухминутное сбивчивое сообщение о том, как не может дождаться нашей встречи.

Хотя никогда в этом не признаюсь, но я прослушала эту запись раз пятьдесят — всё думала, что прислушаюсь к интонациям и пойму степень искренности его слов. К сожалению, я не детектор лжи, поэтому результаты моего анализа остались неопределёнными.

— Только что прилетел из Сочи, — произносит он низким голосом. Глаза темнее обычного, руки напряжённо покоятся на узких бёдрах.

— Да, получила твоё сообщение вчера, — отвечаю я. — Но утро выдалось просто сумасшедшее. Лариса водила Надюшку к зубному врачу, а у меня с самого раннего утра одно дело за другим…

Я отрываю листок с информацией о Людмиле от настольного блокнота, но прежде чем успеваю протянуть его Максиму, он поднимает ладонь, заставляя меня замолчать и остановиться.

— Вера, — произносит он так, что моё имя звучит почти как приговор. Ямочка над нижней челюстью нервно пульсирует, вена на лбу проступает рельефно.

— Д… да? — Я чувствую, как что-то сжимается внутри.

Его ноздри гневно раздуваются, глаза вспыхивают холодным огнём.

— Как ты могла так поступить?

— Что? О чём ты говоришь?

— Ты продала её, — произносит он с ледяной злостью. — Продала нас обоих.

Я резко встаю, инстинктивно скрещивая руки на груди в защитном жесте.

— Можешь пояснить? Потому что я нахожусь в полнейшем замешательстве…

— А я честно думал, что ты совсем другая, — он качает головой с горьким разочарованием, роется в заднем кармане джинсов и достаёт телефон. После нескольких быстрых движений пальцем по экрану он поворачивает его ко мне. На дисплее — фотография Максима с Надюшкой, одна из пятнадцати снимков, которые я сделала на прошлой неделе, когда мы были только втроём.

— Как… что… — Я закрываю рот рукой, тяжело дыша сквозь пальцы. — Ладно, это полная бессмыслица. Я не понимаю, что происходит.

— Я тоже не понимал до сегодняшнего утра, — фыркает он с жестокой насмешкой, убирая телефон обратно в карман. — Сколько тебе заплатили, а? Слышал, что предложения доходят до шестизначных сумм.

Несмотря на совершенно не смешную ситуацию, я невольно хохочу от абсурдности происходящего.

— Шестизначные суммы?

— Неужели этого было достаточно для тебя?

— Погоди-ка, — я показываю пальцем в его сторону. — Ты хочешь сказать, что кто-то продаёт фотографии за миллион рублей? И так можно… делать?

Он нервно дёргает себя за волосы, и без того растрёпанные после долгого перелёта, и издаёт протяжный стон.

— Хватит притворяться, Вера. Я точно знаю: это сделала ты.

— Это абсолютно точно была не я, — решительно заявляю я, шагая через всю комнату и вторгаясь в его личное пространство, упирая руки в бёдра. — Никогда в жизни я бы не сделала ничего подобного.

— Тогда объясни мне, как это фото, сделанное с твоего личного телефона, попало в руки жёлтых таблоидов по всей стране? — спрашивает он холодно.

— Не могу объяснить, — я вскидываю руки точно так же, как делает папа, когда чинит кухонную раковину и роняет гаечный ключ. — Может быть, мой телефон взломали хакеры?

— Серьёзно? — в его голосе звучит едкий сарказм. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что кто-то случайно взломал именно твой телефон, целенаправленно порылся в твоих личных фотографиях, нашёл именно эти снимки, украл их, а потом продал прессе?

— Да! — кричу я. — Именно так, потому что другого разумного объяснения просто не существует. Зачем мне жертвовать приватностью собственной дочери ради каких-то денег?

— Именно этим вопросом я и задаюсь весь сегодняшний день.

— Я не делала этого, Максим, — шагаю я к нему ещё ближе.

Но он отходит назад, словно моё приближение причиняет ему физическую боль.

— А ведь я хотел попросить тебя переехать ко мне в Сочи. Тебя и Надежду, — говорит он тихо, но каждое слово отчётливо. — Потому что ты — именно та женщина, которую я хочу видеть рядом с собой, Вера. Может быть, мы и торопили события, но я хотел увидеть, куда нас приведёт эта дорога. И ты права насчёт постоянных перелётов — это действительно нереально для нормальных отношений. Но я был готов на всё ради нас… а потом ты совершила этот поступок. Предала моё доверие и просто использовала меня.

— Я не отправляла никому эти фотографии, — повторяю я, проводя пальцами по волосам и нервно теребя прядь. — И я никогда не использовала тебя, Максим. Я не продавала эти снимки журналистам. Не знаю, как это могло случиться, но клянусь тебе: это была не я.

Я хватаю свой телефон со стола и быстро листаю настройки.

— Все мои фотографии автоматически сохраняются в Облако Майл, который подключён к моему аккаунта в Майле. Пароль надёжно зашифрован, двухфакторная аутентификация включена везде, — объясняю я, открывая раздел Облако Майл и пролистывая меню входов в систему. — Смотри на историю последних входов в аккаунт. Все они выполнены отсюда, с одного IP-адреса. Никто, кроме меня, не заходил в систему. И я никому не отправляла эти фотографии.

— А кто ещё имеет физический доступ к твоему телефону в течение дня? — спрашивает он.

Я уже начинаю отвечать, но внезапно останавливаюсь на полуслове.

— Если ты намекаешь на мою сестру — то ты окончательно сошёл с ума. Лариса никогда в жизни не сделала бы ничего подобного.

— Почему ты в этом так уверена? — настаивает он. — Если это была не ты, а только она имела доступ к твоему телефону…

Я медленно опускаюсь на край письменного стола. Не может быть и речи о том, чтобы Лариса совершила такую подлость. Она моя сестра. Моя лучшая подруга. Моя семья. Надюша для неё как родная дочка. Она никогда не кинет нас под автобус ради пяти минут сомнительной славы.

— Я спрошу у неё, — произношу тихим голосом. — Но я на сто процентов уверена: это была не она.

Максим указывает на дверь.

— Чего же ты ждёшь?

В его голосе звучит нескрываемое презрение.

Максим никогда раньше не разговаривал со мной подобным тоном.

— Она только недавно вернулась с малышкой от зубного врача — я не стану их беспокоить по такому поводу, — отвечаю я ему той же холодной любезностью, нарочито обрезая слова.

Он опускает подбородок и трёт глаза большим и указательным пальцами, его грудь вздымается от тяжёлых, надрывных вздохов.

— Фотографии твоей дочери разлетятся по всем социальным сетям и новостным сводкам уже завтра утром, — произносит он устало. — Так что если ты не признаешься прямо сейчас и не остановишь этот кошмар немедленно…

Я хватаю воздух кулаками и издаю протяжный стон отчаяния.

— Я не признаюсь в том, чего не совершала.

Наши взгляды скрещиваются в лихорадочном противостоянии, полном взаимных обвинений и недоверия.

— Зачем мне вообще было это делать, Максим? — спрашиваю я с болью в голосе. — Деньги мне не нужны, я ясно дала это понять с самого первого нашего разговора. Приватность дочери — абсолютный приоритет для меня. Я ещё раз ясно и чётко тебе это говорю.

— Не знаю, Вера, — его губы сжимаются в жёсткую непримиримую линию, пальцы впиваются в бёдра, он нервно переминается с ноги на ногу. — Я только знаю, что в прошлые выходные ты стала заметно холодной и отстранённой, когда я сказал, что лечу домой. А когда появились новости о беременности моей бывшей — ты даже поздравила меня и сказала, что я не обязан быть только с тобой и Надюшей. А потом, словно по волшебству, эти фотографии внезапно продаются прессе — снимки с твоего телефона, сделанные тобой собственноручно.

— Так ты думаешь, что я ревную к беременности твоей бывшей подруги и от злости решила отомстить? — Моё зрение сужается от возмущения.

Я понимаю, что он едва знает меня как личность, но ради всего святого, он должен знать меня лучше этого.

— Ладно. На этом наш разговор окончен, — резко поворачиваюсь я и беру информацию о Людмиле со стола. — Это для тебя. Удачи в поисках.

Он щурится и внимательно сканирует мои неровные каракули с адресом и номером телефона.

— Что это такое?

— Возможно, я нашла след твоей пропавшей сестры, — отвечаю я сухо.

Его взгляд ловит мой на долю секунды, которая кажется вечностью, но мы не обмениваемся ни единым словом.

Комната становится тяжёлой от невысказанного — от всего того, что мы могли бы, хотели бы сказать друг другу, но теперь, вероятно, никогда не скажем.

Когда он остынет и придёт в себя — мы ещё поговорим о нашем возможном будущем, но сейчас я не потерплю того, чтобы он врывался в мой дом и обвинял меня в такой мерзости по отношению к собственной дочери.

Аккуратно складывая бумажку, он засовывает её в карман джинсов и бросает на меня прощальный взгляд, который невозможно прочесть или истолковать.

И уходит прочь, оставляя за собой лишь тяжёлое эхо несказанных слов.