Глава 8

Максим

Я на полпути к гостинице, когда что-то кажется… неправильным. Будто я стал легче, но не в эмоциональном смысле, а буквально, физически.

Чего-то не хватает.

Поёрзав на водительском сиденье, понимаю. Сую руку в задний левый карман — пусто. Кошелёк, должно быть, выпал у Веры.

Вздохнув, прислоняю голову к подголовнику, беру телефон с консоли, перестраиваюсь в правый ряд и звоню ей.

— Алло? — отвечает она на третий гудок.

— Здравствуйте ещё раз. Кажется, забыл кошелёк у вас, — сразу к делу. — Можете проверить диван?

Шум воды на фоне — она в ванной?

— Эм, да. Две секундочки, — говорит она. Ещё вода. Шлёпанье мокрых ног по кафельной плитке. Дверь скрипит. — Проверяю…

Останавливаюсь на красном свете, глядя на своё отражение в зеркале заднего вида. Белый «Ауди» подъезжает рядом, набитый девчонками, из колонок орёт танцевальная музыка. Передний пассажир опускает стекло, выкрикивая моё имя. Задний пассажир опускает своё, и весь задний ряд начинает визжать. Перед сменой света на зелёный ещё одна высовывается из люка, размахивая руками.

— Нашла, — говорит Вера.

Киваю девчонкам, вызывая их визг, жму на газ, поворачиваю направо и разворачиваюсь.

— Скоро буду.

Через полчаса я снова здесь, шагаю к весёлой жёлтой двери безупречного белого дома, только теперь над головой светит луна, и дом чуть менее освещён, чем час назад.

Предполагая, что малышка спит, стучу легко. Три раза, затем откашливаюсь и жду. Через пять секунд Вера открывает, лицо чистое, изгибы завёрнуты в розовый атласный халат. Шоколадные волосы собраны в пучок на макушке, две влажные пряди у висков.

— Заходите, он на кухне, — говорит она.

На кухонном острове бокал вина, открытая бутылка и мой кошелёк.

— Надеюсь, не помешал, — говорю я.

Затянув лацканы халата, она фыркает.

— Просто расслаблялась после дня. Я одета, к слову. Пижама на мне, под халатом.

— А, значит, не пытаетесь меня соблазнить. — Подмигиваю, её щёки розовеют, и я сую кошелёк в карман. — Рад, что прояснили.

— Если бы я пыталась вас соблазнить, поверьте, вы бы точно знали. — Она тянется за вином, отпивая глоток, губы становятся темнее. — Извините. Это странно, да? Будто флиртуем, но не флиртуем? И не должны. Не хочу делать это неловким. Пожалуй, стоит завязать с вином…

Она отодвигает бокал, пряча лицо в ладони, опираясь локтями на остров.

Её честность освежает, неловкость мила.

— Может, сделать это в десять раз неловче и выпить за наше знакомство? — говорю я. — За нашу прекрасную малышку, Надежду.

— Я за неловкий тост за Надюшу. — Она достаёт граненый стакан из шкафа у раковины, выливает остатки вина и протягивает мне.

Чокнувшись, говорю:

— За Надюшу. Пусть всегда будет счастлива и здорова.

— За Надюшу. — Её завораживающий голубой взгляд тает на мне. — И за вас.

— За меня? — я хмурюсь.

— Да, рада, что встретила вас.

— Да? Почему?

— Потому что, если бы я всю жизнь думала, что вы вспыльчивый миллиардер, гоняющийся за моделями, я бы втайне разочаровалась.

На каком-то уровне я, наверное, и есть вспыльчивый миллиардер, гоняющийся за моделями — но хотелось бы думать, что другие качества это компенсируют.

— Почему выбрали меня? — Отпиваю сладкое вино, давая ему задержаться на языке, пока не станет бархатным.

Выдохнув, она ёрзает.

— Ну, для начала, ваш псевдоним был «Амбициозный Атлет» — мило, кстати.

— Хм, не моя заслуга. Клиника, должно быть, дала это имя. Но не ошиблись.

— Моя семья смехотворно неспортивна, — говорит она. — Однажды пробовали семейную лигу боулинга, и ни у кого средний балл не превысил пятидесяти. Мы буквально заняли последнее место из двадцати пяти команд. Так что вы сразу принесли то, чего у нас нет. И в вашей анкете говорилось, что вы авантюрист, цените впечатления выше вещей.

Да, я писал это тогда — до денег. Когда «впечатления» — это ночные поездки без цели, концерты неизвестных групп и распитие дешёвого вина с друзьями в поле под метеоритным дождём раз в жизни.

То были славные деньки — и я забыл о них, пока она не напомнила.

Жизнь была проще тогда.

— Ещё вы наполовину поляк, наполовину русский, — говорит она. — Как и я. Не то чтобы я была элитисткой по крови, но приняла это за знак. И, конечно, клиника нас подобрала. Генетически, психологически, всё такое.

Теперь, когда она упомянула, помню, как заполнял анкету на пятьдесят страниц и проходил оценку у психолога, который спрашивал всё — от привычек сна до первых детских воспоминаний.

— Забавно, — продолжает она, — но в реальной жизни мы бы, наверное, не подошли друг другу.

Опустив бокал, спрашиваю:

— Почему вы так думаете?

Облизнув губы, она наклоняет голову, смеясь.

— Обязательно отвечать?

— Очень обязательно.

— Потому что вы — это вы… а я просто обычная девушка из спального района. — Она делает причудливый жест рукой, будто смягчая слова, но, поймав мой взгляд, её щёки становятся такими же розовыми, как губы. Тема явно её смущает. Но то, как она ёрзает под моим горячим взглядом, чертовски сексуально.

— Что делает вас обычной? — Использую её же слово.

Её глаза расширяются, губы шевелятся.

— Я… не знаю… Думаю, я средняя во всём. Средний рост. Средний вес. Каштановые волосы. За тридцать. Я видела женщин, с которыми вы встречаетесь… плюс, я за тихую, простую жизнь, а вы — мегаспортсмен, который не задерживается в одном месте дольше недели.

Она не ошибается насчёт последнего, но с первым категорически не согласен.

Женщина передо мной совсем не средняя, и я бы не назвал её обычной.

— Самоуничижение всегда срабатывает? — спрашиваю я.

— Что? — Её брови сходятся.

— Когда говорите с мужчинами, обычно делаете этот трюк «я не знаю, насколько я красива»?

— Что? Я не делаю никакого трюка, — говорит она, челюсть отвисает. — Вы спросили, почему я так сказала, и я дала честный, приземлённый ответ. Мы — день и ночь. Если бы увидели меня на улице в джинсах и футболке, с коляской, не посмотрели бы дважды. Вы бы не бросились ко мне просить номер. И это нормально. Не пытаюсь быть самой красивой в комнате.

Она прячет смешок за щедрым глотком вина.

— Это неправда, — говорю я. — Сегодня у клиники вы заставили меня замереть.

Её голубые глаза закатываются.

— Да, потому что я споткнулась и устроила представление.

— Ничего страшного в том, чтобы признать свою привлекательность, — говорю я. В Москве женщины платят кучу денег, чтобы выглядеть как она — и всё равно не выглядят естественно.

— Думаю, вам стоит притормозить с вином. — Она кивает на мой стакан.

— Я сделал два глотка. — Делаю третий. — Три. Я в полном рассудке.

Она отводит взгляд, смотря на уютную, обжитую гостиную и обратно.

— Мы флиртуем? Что это? Что мы делаем? — Она щурится, упирая руку в бедро. Лацкан халата распахивается, открывая намёк на кружевную чёрную маечку. Ещё одно неосторожное движение — и она вывалится, а она, похоже, не в курсе.

Сдерживаю взгляд и глотаю четвёртый глоток.

— Просто узнаю мать моего ребёнка, пока есть возможность.

— Как вы увлеклись теннисом? — Она меняет тему, выпрямляя осанку.

— Отец играл в местном клубе, когда я был ребёнком. Я стал составлять ему компанию, когда требовался партнёр. Любил звук, с которым мяч бьёт по стене. Чертовски приятно, — говорю я. — Позже отец ставил десять рублей за игру. Потом довёл до пятидесяти. Одним летом я заработал больше тысячи, побеждая его. В итоге попробовал большой теннис — попал в сборную области, получил спортивную стипендию в университете, и на последнем курсе меня заметил тренер сборной. Остальное — история.

Она подпирает подбородок рукой, опираясь на остров, изучая меня.

— Мечтали ли вы, что это будет ваша жизнь?

— Да, — говорю я. — Никогда не чувствовал себя дома так, как на корте. Эта игра… Она давалась мне естественнее всего, что я делал — а я играл во всё в детстве. Футбол. Баскетбол. Волейбол. И не подумайте, я был неплох в них. Но теннис вытащил из меня рок-звезду. Кажется, так и должно было быть.

— А что с банком спермы? Почему решили стать донором?

Рассказываю о последнем годе университета, когда нужны были деньги на починку машины. Стипендия была только учебной — остальная помощь шла на общежитие, еду и учебники. Родители присылали, что могли, пару тысяч в месяц, но кроме продажи всего, что у меня было, или работы за копейки на автомойке, это был самый лёгкий путь тогда.

— Двадцать один год — это про однобокое мышление. Я не думал о будущем — кроме тенниса, — говорю я. — А вы? Почему захотели быть матерью-одиночкой?

— Всегда хотела быть мамой, — говорит она с нежным, сладким вздохом и лёгкой улыбкой. — Вышла замуж, когда мне было двадцать шесть лет. Очень недолго. За человека, которого считала отцом моих будущих детей. Не сложилось — и это было благословением. После развода переехала сюда, ближе к семье, и погрузилась в работу, а потом бац — мне за тридцать. Чувствовалось, сейчас или никогда. Подруга рассказала про беременность от донора, как её знакомая родила кучу детей так, и это дешевле усыновления, так что я попробовала… Не думала, что сработает с первого раза, но, слава богу, сработало.

— Планируете ещё? — спрашиваю я.

Она прикусывает губу, молчит, затем качает головой.

— Было время, когда я хотела троих — большой, шумный, сумасшедший дом. Но это нереально, если я одна. Наверное, всегда будем только мы вдвоём. И я с этим смирилась.

В её словах лёгкая горчинка.

— Можно планировать жизнь до мелочей, но не всегда выходит, как думаешь, — говорю я. — Иногда мне кажется, в этом весь смысл.

— Не то слово. — Она делает щедрый глоток, допивая вино.

— Как скучно было бы, если бы мы точно знали, какими будут наши тридцать, сорок и дальше? Чего бы тогда ждали?

Даю весу своих слов осесть, рассматривая их в контексте нашей ситуации. Последние шестнадцать лет были диким приключением, но было бы разочарованием, если следующие шестнадцать — просто продолжение того же.

Деньги, ослепительная слава, бесконечный шведский стол секса, слава от победы за победой — чёртова мечта сбылась.

Но должно быть что-то большее.

Только что это «большее», я ещё не понял.

— Всегда, всегда есть, чего ждать. — Она ополаскивает стакан и ставит рядом с раковиной, к ряду использованных бутылочек с розовыми крышками и нескольким соскам.

— Знаю, у меня нет права голоса в том, как вы растите Надежду, — говорю я. — Но пообещайте мне кое-что.

Серьёзность окрашивает её лицо, глаза расширяются.

— Хорошо?

— Не позволяйте ей верить всему, что она прочтёт обо мне, — говорю я.

Вера поднимает бровь, поворачиваясь ко мне.

— Даже хорошему?

Я фыркаю.

— Ей придётся перелопатить кучу ерунды, чтобы найти крупицу хорошего, и даже тогда никто не пишет о половине. Благотворительность, фонды, молодёжные лагеря, что я проводил. Добрые слова о так называемых противниках. Ничего из этого не печатают. Если она когда-нибудь меня загуглит, найдёт подборку моих вспышек гнева. Несколько нелестных интервью, вечно сохранённых на РуТубе. Сплетни о череде провальных романов с самыми пустыми людьми на земле. Список всех моих стартов и выигрышей. Но я не хочу, чтобы она знала меня по этому.

— Справедливости ради, Максим, я вас почти не знаю… — Её красивое лицо наклоняется. — Могу рассказать ей только то, что произошло сегодня. Но, может, этого достаточно? Говорит о многом, что вы хотели с ней встретиться. Вы могли уйти и притвориться, что её нет, но не сделали. Может, это всё, что ей нужно знать?

Вдыхаю ванильно-ежевичный аромат её дома и выдыхаю. Достаточно ли этого? Наверняка больше, чем делают анонимные доноры для своих потомков, но теперь, когда я её встретил, увидел её лицо, подержал эту прекрасную кроху на руках, знаю, что она существует — достаточно ли?

Достаточно для неё?

Достаточно для меня?

Всю оставшуюся жизнь часть меня будет ходить по миру, и я не буду знать, в безопасности ли она, всё ли с ней в порядке, не пожирает ли её этот мужской мир. Хоть я и не материал для отца, не могу отрицать тяжёлую защитную волну, что заливает меня, когда думаю о её сладкой улыбке.

— Вы притихли, — говорит Вера. — Всё в порядке?

— Да, — лгу. — Просто думаю, как сейчас уйду и больше её не увижу. Думал, будет легче.

— В первый раз было легко? — спрашивает она. — Час назад?

— Тогда не думал об этом. Похоже, дошло только сейчас.

— Вы ведь не надумали подавать на опеку?

— Боже, нет. — Говорю громче, чем хотел, и Вера бросает тревожный взгляд в коридор, ведущий, предположительно, к детской. Понизив голос, добавляю: — Ничего такого.

Последнее, что мне нужно, — ввязаться в юридическую кашу, тем более с ребёнком. Ещё один пиар-кошмар, не дающий спать, когда единственное, о чём стоит волноваться, — победа в следующем турнире.

— Хотелось бы, чтобы был прецедент для такого, — говорит она. — Или хрустальный шар, чтобы знать, как это повлияет на неё через двадцать лет.

— Может, — начинаю говорить то, о чём могу пожалеть. — Может, нам стоит остаться на связи? У меня, очевидно, не будет прав на неё, но, может, я мог бы быть частью её жизни? В любом виде, который вам удобен?

Она прикусывает нижнюю губу, плечи опускаются.

— Отличная идея. В теории. Но это скользкий путь.

— Как так?

— Что, если всё идёт хорошо, а потом вам надоест? Когда эйфория от всего этого пройдёт…

— Думаете, это эйфория для меня? — фыркаю. — Ничего в этом не захватывает. Может, пугает. Беспрецедентно. Странно. Думаете, мне станет скучно, и я её брошу?

— Всё возможно.

— Что я могу сделать, чтобы вас успокоить? Как убедить, что этого не будет?

Она пожимает плечами.

— Как я сказала, Максим, я вас не знаю. Единственный способ узнать — проводить больше времени вместе… что, очевидно, исключено. Так что…

— Погодите, — поднимаю ладонь. — Почему бы мне не привезти вас двоих в Австралию на следующей неделе? Могу достать места в первом ряду на Открытом чемпионате. Придётся быть осторожными, но раз я увидел вашу жизнь здесь, это шанс для вас увидеть мою.

— Девятимесячный младенец на теннисном турнире? — Она морщится, явно не в восторге. — И прятаться, чтобы вас увидеть?

Складываю руки у носа.

Она права.

— Когда следующий турнир? — спрашивает она.

— Через четыре недели. Почему?

— Может… — Она медлит. — Может, вы могли бы остаться здесь? С нами? У меня есть гостевая комната. Знаю, это не «Метрополь», но вы могли бы много времени проводить с Надюшей, и я бы узнала вас лучше? Не знаю, возможно ли это, но я была бы открыта к такому варианту, если вы тоже?

Придётся привезти помощницу на месяц. Тренера тоже. Организовать доступ к частному корту для тренировок — не проблема в одном из крупнейших городов страны. Потребуется немного ухищрений, но я справлюсь.

— Мысли? — спрашивает она с лёгким смешком. — Знаю, звучит безумно, но мы могли бы уложить знакомство в короткий срок.

— Гениальная идея, — говорю я.

Она пытается ответить, но давится словами. Похоже, мой энтузиазм застал врасплох.

— Это… здорово, — наконец говорит она. — Значит, э, когда закончите с матчем или что там в Австралии, можете планировать остаться здесь на месяц? Я подготовлю гостевую, и будем держать всё непринуждённо и вежливо…

Её голос затихает.

— Извините, — продолжает она. — Не знаю, зачем добавила про непринуждённость и вежливость.

Знает.

Её так же тянет ко мне, как меня к ней — просто она не позволяет себе это признать.

— Жду с нетерпением нашего… соглашения, — говорю я, слегка улыбаясь. — И, знаешь, давай перейдём на «ты»? Всё-таки мы теперь, как ни крути, семья, в каком-то смысле.

Вера на мгновение замирает, её щёки слегка розовеют, и она отводит взгляд, затягивая пояс халата чуть туже, чем нужно.

— Да… конечно, — отвечает она тихо, почти шёпотом, но в её голосе проскальзывает лёгкая неловкость, смешанная с согласием.

— Отлично. Я прилечу в следующую пятницу, и начнём. Если что-то понадобится, у тебя есть мой номер, — добавляю я, стараясь звучать непринуждённо.

Проверяю задний карман, убеждаясь, что кошелёк на месте, и направляюсь к двери. Вера идёт следом, её босые ноги мягко шлёпают по паркетному полу. В тесном фойе я замечаю, как макушка её головы идеально легла бы под мой подбородок, и тонкий лавандовый аромат её духов заполняет мои лёгкие.

Непринуждённо и вежливо? Я, чёрт возьми, постараюсь.