Глава 7

Вера

Две яркие фары вспыхивают в боковых окнах моей входной двери за три минуты до шести.

— Ну, малышка, он здесь, — говорю я, не называя имя Максима. И уж точно не папой. Честно, не знаю, что сказать — не то чтобы она поняла.

С малышкой на бедре проверяю отражение в зеркале над консольным столиком, заправляя волосы за ухо, затем возвращая прядь назад.

Сердце скачет, подбираясь к горлу, прежде чем осесть в ушах.

— Жарко здесь, да? — спрашиваю дочь, хотя она не ответит.

Нервная влажность собирается на затылке, вдоль линии волос. Понюхав рубашку, убеждаюсь, что пахну так же приятно, как розовые кусты снаружи, и обмахиваю тёплые щёки. Поздно открывать окно или менять свитер на футболку. Поздно уговаривать себя выйти из этого странного вихря, потому что самый сексуальный мужчина на свете шагает по моей дорожке.

Шесть шагов — и он позвонит в дверь.

Глубоко вдохнув прохладный воздух, закрываю глаза, собираюсь и выдыхаю.

Не нужно его впечатлять…

Неважно, что он — самый красивый человек, которого я видела, — уступает только моей дочери.

Разглаживая блестящие чёрные волосы Надюши, проверяю, ровно ли сидит её розовый атласный бант, и что одежда без пятен. Как только повесила трубку с ним, переодела её из запачканного слюной комбинезона в платье с цветами и бабочками. Не пышное, не парадное, но всё же значительное улучшение.

Он так близко, что слышу шаги за дверью.

Пытаюсь сглотнуть — не могу.

Звонок в дверь.

Надюша хлопает в моих руках.

Делаю последний очищающий вдох, говорю себе, что всё пройдёт чудесно, и тянусь к ручке.

— Здравствуйте, — отвечаю с наигранной уверенностью женщины, которую это не тревожит.

Отступив, говорю:

— Заходите.

— Здравствуйте, — его голос бархатный, с интонацией, как для старого друга.

Тёмные глаза цепляются за мои, удерживая на бесконечную секунду. Головокружительный порыв проносится через меня, спинной озноб из ниоткуда.

— Нашли нас нормально? — глупый вопрос в эпоху навигаторов, но мысли кружатся так быстро, что ничего лучше не придумать.

— Да, — он снимает безупречные теннисные кроссовки, аккуратно ставя их на коврик рядом с тремя моими парами. — Милый район. Напоминает, где я рос. Такие же дома.

— Очаровательный, правда? — жестом приглашаю следовать по коридору в гостиную, где уже расстелила одеяло Надюши и разложила любимые игрушки. — Садитесь, где хотите. Я обычно тусуюсь с ней на полу…

Его взгляд скользит с меня на малышку, выражение балансирует между любопытством и тем, как я смотрела на котов в приюте, зная, что у меня жуткая аллергия. Мало что хуже, чем любить котов, но не иметь их — разве что любить младенцев, но не иметь их.

Но напоминаю себе: Максим не любит младенцев — сам сказал.

Я придумываю, и вчитываться в каждый нюанс мне не поможет.

Держа дистанцию, он садится на среднюю подушку моего серого дивана, локти на коленях, наблюдая, как его дочь играет с музыкальной игрушкой-радиоприёмником.

— Итак, — говорю я с неловким смешком. Никогда официально не представляла младенца. — Это Надежда.

— Надежда, — повторяет он под нос. — Красивое имя.

— Было сто имён для мальчика, но это единственное, что подошло для дочери.

— Когда знаете, знаете.

— Точно, — пододвигаюсь к ней, передавая мягкую книжку, которую она тут же суёт в рот. — У неё режутся зубки… Всё прогрызает.

Он смотрит на неё с намерением, едва двигаясь, изучая, как живую фотографию. Или пытается запечатлеть момент в памяти навсегда, зная, что второго такого не будет.

— Я не любитель младенцев, — говорит он. — Так что извините, если неловко.

— Я тоже не была до неё, — говорю я. — Люблю её, потому что моя, но никогда не млела над чужими детьми. Кажется наигранным, знаете? Когда люди тают над чужими детьми, мне кажется, это принуждённо.

— Когда она родилась?

— Прошлым июлем.

— Моя мама родилась в июле. Какого числа?

— Девятнадцатого, — отвечаю.

Его губы складываются в грустную улыбку.

— У неё было восемнадцатого.

Было? Её больше нет? Не спрашиваю — не моё дело.

— Она умерла в прошлом году, — добавляет он сам. — Через пять месяцев после папы. Она бы обожала быть бабушкой, но не сложилось.

— Братья-сёстры есть?

— Старшая сестра, но не видел её с детства. Даже не помню. Только то, что она доставила семье много горя.

Если его родители умерли, а с единственной сестрой он в разладе, понятно, почему он хотел встретить ребёнка. Напряжение в плечах чуть отпускает, пока мужчина передо мной превращается из спортивного бога в простого смертного.

Но лишь слегка.

Он всё ещё Максим Новак — человек, миф, легенда.

— Я могла бы её найти, — говорю я. Наверное — точно — переступаю границы, но не могу иначе. — Это моя работа. Ну, частично. Я генеалог. Помогаю людям искать дальних родственников, создавать родословные, всё такое. Я правда хороша в поиске…

Его брови сходятся, будто он обдумывает, но затем губы сжимаются в твёрдую линию.

— Спасибо, но не нужно.

Редко слышу, чтобы кто-то не хотел найти потерянного родственника, но снова — не моё дело, отпускаю.

Надюша кидает оранжевый кубик в сторону Максима, и он катится к его ногам. Секунду спустя она ползёт к нему на всех четырёх, пока не добирается. Подтянувшись за его колено руками, покрытыми слюной, она прыгает и улыбается.

Он смотрит на мокрые следы на джинсах, и я бросаю ему пелёнку для срыгиваний.

— Извините, зубки режутся.

— Вы упоминали, — он вытирает слюну, складывает пелёнку и аккуратно кладёт на подушку рядом — только чтобы Надюша схватила её и замахала, как флагом. — Но ничего.

— На этом этапе для неё всё — игрушка… — говорю я.

Он следит за каждым её движением, заворожённый, будто никогда такого не видел. И, может, не видел. Сам сказал, не хочет детей и не любит младенцев. Это, наверное, для него полёт на Марс.

— Она кажется счастливым ребёнком, — говорит он.

— Очень, — подчёркиваю я. — Первые месяцы спала в люльке у моей кровати. Не шучу, с двух месяцев каждое утро просыпалась с улыбкой.

— Может, просто радовалась видеть маму.

Я хихикаю.

— Да, может.

Его шоколадные глаза — точь-в-точь как у моей дочери — на миг ловят мои.

— Вы одна справляетесь? — кивает на малышку. — Или есть кто-то ещё, кто помогает?

— Только я. И это нормально. Я знала, во что иду. Младшая сестра живёт в десяти минутах. Она моя няня. Родители всегда на связи. И у меня лучшие соседи. Всегда помогут, если что. Правда говорят, что нужна деревня.

Он сползает на пол, садится ближе к нашей дочери. Странно видеть этого богатого, знаменитого теннисиста в моей гостиной, как в обычный вечер. Хотя я никогда не понимала обожествления людей только за их атлетизм.

— У вас предстоят скоро игры? — спрашиваю, потому что не знаю, о чём ещё спросить, а тишина оглушает. — Или турниры? Матчи. Не знаю, как называется. Я вообще ничего не знаю о теннисе.

Он смеётся через нос.

— Играю на открытом чемпионате в Австралии на следующей неделе. Лицом к лицу с Майклом Дэвидсоном.

— Не слышала о нём. Он хорош?

Максим громко смеётся, и его улыбка так ослепительна, что зажигает глаза — и комнату. Это делает его чуть менее устрашающим, но в десять раз красивее.

— СМИ любят выставлять нас соперниками, — говорит он, — но мы знакомы годы. Он мой хороший друг. Я был шафером на его свадьбе два года назад. Конечно, «Спорт-Экспресс» это не упомянул.

— Бесит, да? Что нет контроля над тем, как тебя изображают? — думаю о видео, где он ушёл со съёмок шоу.

— Раньше бесило.

— Буду честна, узнав, что вы донор Надюши, я вас загуглила.

Он смотрит на дочь, затем на меня.

— И что нашли?

— В основном, что у вас вспыльчивый характер… и слабость к красивым женщинам.

— Или красивых женщин ко мне… — он подмигивает. — Трудно знакомиться. Тренируюсь большую часть года. Когда не тренируюсь, играю. Когда не играю, выполняю контракты и обязательства. Половина моих отношений — постановка пиарщиков. И большинство фото, что вы видели, где мы берём кофе или ужинаем в модном кафе на Тверской? Это постановка.

Ну, чувствую себя обманутой…

Делаю мысленную заметку отменить подписку на «7 Дней».

— Почему не знакомиться по-старинке? — спрашиваю я. — И держать в тайне. Много звёзд ведут личную жизнь.

— Успех — особенно в спорте — больше об релевантности. Если не напоминать людям о себе, не муссировать имя в новостях, они перейдут к следующей горячей новости и забудут тебя. В итоге мы все заменимы. Всегда найдётся кто-то, готовый занять твоё место.

— Да, но вы же вроде легенда? Устанавливали мировые рекорды. Это не забудут.

Он хмурится.

— Фанаты тенниса запомнят. Не знаю про остальных.

— Это важно для вас? Чтобы вас запомнили?

Он передаёт Надюше кубик у ног.

— Наследие мужчины — всё.

— Значит, когда уйдёте, хотите, чтобы помнили за рекорды и за то, что были очень, очень хороши в теннисе?

— Когда так упрощаете, звучит тривиально.

— Не то имела в виду, — вытягиваю ладонь. — Не пытаюсь приуменьшить, что вы сделали, чтобы достичь этого. Просто… Когда думаю о наследии, думаю о семьях. Безумные истории, передаваемые дальше. Репутация, живая после даты на надгробии. Воспоминания. Личные фото. Такое.

Он кивает, молча, будто впитывает.

— Я не встречала прабабушку со стороны отца, — говорю я, — но по рассказам всех, будто знаю её. Для меня это наследие.

— Похоже, у нас разные определения, — он подхватывает пелёнку с ковра и снова складывает.

До материнства я была фанатом чистоты. Теперь выбираю битвы. Убирать гостиную раз за разом — бессмысленная трата времени.

Покинув место у Максима, Надюша ползёт ко мне, забирается на колени и тянется за прядью моих волос, как всегда, когда хочет спать.

— Она устала, — говорю я, пока она прижимается и широко зевает. Вес его взгляда удерживает нас на месте. — Это всё, чего вы хотели? Увидеть её?

Он кивает.

— Да.

— Если хотите подержать, можете. Я не против…

Максим ёрзает, будто мысль взять Надюшу на руки его напрягает.

— Не обязательно, — говорю я.

Выпрямив плечи, он говорит:

— Нет, нормально. Хочу.

Встаю, несу Надюшу и кладу в его руки, отвлечённая тем, что его бицепсы размером с её голову.

Она сначала ёрзает, в глазах паника, когда понимает, что её передали чужому, но затем успокаивается.

— Можете откинуться и расслабиться, — смеюсь над его напряжённой позой. — Она не сломается.

Сдвинувшись к спинке дивана, он прижимает её ближе, губы приподнимаются, открывая ямочку на точёной щеке. Нежный, хоть и горько-сладкий момент.

Я не знаю его достаточно, чтобы понять, о чём он думает, но упустила бы, не запечатлев этот момент для Надюши.

— Погодите, — прыгаю, бегу на кухню за телефоном, возвращаюсь с готовой камерой.

Но как только он видит мою позу фотографа, вся сладость улетучивается, как сдутый шарик.

Подняв руку, он говорит:

— Без фото.

Я не хотела, но смеюсь, уверенная, что это шутка. Я не папарацци, и это не фотосессия со звездой.

Моё веселье угасает, когда понимаю, что он не шутит.

— Серьёзно?

— Извините, — встаёт, возвращает Надюшу.

Сфотографировать их было половиной причины, почему я согласилась на встречу. Хотела что-то оставить дочери… Особое фото, которое она могла бы хранить, чтобы вспомнить другую половину её ДНК.

— О… Ладно, — беру Надюшу в руки, похлопывая по спине, пока она утыкается в изгиб шеи. Скоро вырубится.

— Спасибо, что позволили встретиться. У вас милый дом, и вы кажетесь отличной матерью, — его нежность ушла, сменившись тоном, что приберегают для чужаков.

Иду за ним к двери, держась позади, пока он надевает кроссовки и готовит ключи.

— Не хотела расстроить с фото, просто думала, будет здорово иметь что-то на память… об этом.

— Странно, что недавно вы не хотели ничего общего со мной, — говорит он. — А теперь приглашаете домой и хотите фотографировать.

— Я передумала. Бывает, — щурюсь, пытаясь понять, к чему он. — Как и вы, я разбираюсь с этим по минутам.

— Почему отказались от предложения клиники?

Я морщу нос. Неожиданно, но ладно.

— Потому что это смехотворно.

— Значит, хотите больше денег.

— Я ничего не выгадываю — просто хочу поговорить с юристом и узнать варианты.

— Вот именно, — он трёт точёную челюсть.

— Извините, я в замешательстве. Мы нормально говорили, а как только я взяла телефон… — думаю о том, как он ушёл со съёмок шоу. Явно что-то задело. — Это из-за моих слов?

Теперь это неважно, но без ответа буду вечно гадать.

Впадина под его скулой углубляется.

— Я не знаю вас достаточно, чтобы быть уверенным, что вы не продадите фото.

Отступаю, чуть не подавившись.

— Так вот в чём дело? Думаете, я хочу вас шантажировать?

— Вы сами сказали, что пойдёте к юристу, потому что думаете, что можете получить больше.

Фыркнув, говорю:

— Да, больше, чем сто пятьдесят тысяч, что клиника хотела дать.

Его выражение смягчается, но брови всё ещё нахмурены.

— Это всё, что они предлагали?

Киваю.

— Сказали, раз утечка не касалась моего имени, они ничего не должны, но всё равно хотели предложить это.

Зажав переносицу, он резко выдыхает через губы.

— Простите, Вера. Вся эта ситуация…

— Безумная, — говорю я. — Сложная. Меняющая жизнь. Горько-сладкая.

Наши взгляды встречаются в тусклом фойе.

— Хотел бы, чтобы всё было проще для нас, — его голос низкий, тон извиняющийся. — Для неё.

— Не знаю, каково это — нести вес мира на плечах, когда миллионы чужаков следят за каждым шагом, готовы осудить, использовать, обвинить или предположить в любой момент. Но в итоге мы просто люди — и оба стараемся сохранить жизни, что так тяжело строили. Вы делаете, что лучше для вас, а я — что лучше для нас, — подбрасываю Надюшу на бедре. — Если не хотите сделать фото, я разочарована только ради дочери, но уважаю ваш выбор.

Мы замираем в тишине, и чувствую, он хочет что-то добавить, но слова не приходят.

— Пора идти. Завтра ранний рейс, — он тянется к двери. Я иду за ним, провожая до припаркованного Range Rover посреди моего подъезда.

Уличные фонари светят над тротуарами, и я успеваю заметить, как Данил заезжает в свой двор. Вылезая, он смотрит в нашу сторону. Я машу.

Он медленно машет в ответ.

— Кто это? — спрашивает Максим.

— Мой сосед.

— Почему так смотрит?

— Наверное, потому что звал меня на миллион свиданий, а я сказала, что не готова — погодите, — щёки заливает смущение, когда понимаю, что беру на себя всю заслугу. — Нет. Спорим, он вас узнал. Извините — всё забываю, кто вы…

Максим фыркает.

— Не помню, когда мне такое говорили.

— Это хорошо?

Он останавливается, глядя вперёд, будто задумался.

— Не знаю.

— Как было до того, как вы стали собой?

Он смотрит за моё плечо, на входную дверь.

— Тихо, — говорит он.

Но прежде чем я прошу уточнить, он садится за руль и заводит мотор. Секунду спустя опускает окно, бросая последний взгляд на черноволосую красавицу в моих руках.

— Удачи с.… матчем, или как там, на следующей неделе. Может, посмотрим. Будет на «Матч ТВ»?

— Должно быть.

Надюша зевает.

— Это наш сигнал, — говорю я. — Ещё раз спасибо за… всё.

И вот, самый великий теннисист мира, по данным интернет, и самый захватывающий мужчина, которого я видела, выезжает с моего двора. Смотрю, как красные габариты исчезают вдали, затем несу Надюшу внутрь.

Лариса завтра будет в восторге, когда скажу, что на девяносто девять процентов уверена: у него нет скрытых мотивов с опекой. Он просто человек, любопытный о своём единственном ребёнке. Это было просто ради успокоения для него, уверена.

Больше ничего не будет — и не должно быть.

Готовлю бутылочку для Надюши и несу в её комнату, укачивая в мятно-зелёном кресле у окна и глядя, как её веки тяжелеют, и она отталкивает бутылку. Когда она засыпает, мягко кладу её в кроватку.

Задерживаюсь, наблюдая, как она спит, моя маленькая сладкая наследница.

Вернувшись на кухню, наливаю бокал красного вина, беру планшет и набираю горячую ванну, чтобы смыть этот странный день.

Я по шею в пене с ароматом лаванды и ромашки, в десяти минутах от финала третьего сезона «Мажора» на экране, когда телефон загорается звонком…

…от Максима.