Глава 19

Сам не знаю почему, но вопреки чувству самосохранения я пригласил Оливера к себе в квартиру. Стоит отдать ему должное, он не рухнул сразу же замертво от отвращения и кишечной палочки.

– Я знаю, – сказал он, – что иногда ты считаешь меня излишне придирчивым. Но если честно, я не понимаю, как ты можешь так жить?

– Все просто. Если я дотрагиваюсь до чего-нибудь, неважно, связаны с этой вещью приятные воспоминания или нет, я предпочитаю оставить ее там, где она лежала.

– Я бы посоветовал вообще ни до чего не дотрагиваться в этом помещении.

Я снял куртку и, проявив небывалое для себя умение ориентироваться в обстановке, швырнул ее на позорную кучу трусов.

– Я пытался оградить тебя от этого. Но ты не внял моим предупреждениям. Так что ты поступил как жена Синей Бороды.

– Я думал, что ты стесняешься меня. – Оливер по-прежнему с ужасом разглядывал внушительную коллекцию коробок от еды навынос, которые мне стоило бы собрать и очистить, чтобы потом сдать на переработку. – Но, похоже, ты стыдишься самого себя.

– Вот тут ты ошибаешься. Стыд свойственен людям, у которых есть самоуважение.

Он снова прижал пальцы ко лбу – этот жест, показывающий, как сильно он был огорчен и разочарован, не предвещал ничего хорошего.

– По крайней мере, Синяя Борода аккуратно хранил всех своих жен в одной каморке.

– Знаю, ты, наверное, теперь сильно сожалеешь о том, что согласился на фиктивные отношения со мной, но я тебя умоляю, не отшивай меня больше.

– Нет, нет. – Оливер расправил плечи, как солдат на плакате военных времен. – Я справлюсь. Просто мне нужно время.

– Можешь уйти, если хочешь.

На мгновение мне показалось, что он действительно сейчас уйдет. Но затем он снова вернулся в прежнее состояние «долг превыше всего».

– Чтобы соблюсти все формальности, мы не должны повторять сегодняшней ошибки. И, похоже, мы совершенно не продумали нашу линию поведения на публике.

– Ого… – я с безучастным видом рухнул на диван – в моем доме это был, пожалуй, самый незахламленный предмет мебели, за исключением пары носков и одеяла там ничего больше не было, – я и представить себе не мог, что работа окажется настолько серьезной.

– Да. Как говорят дети: «Соберись, хлюпик!» В общем, как думаешь, нам стоит держаться за руки?

– Ты правда сейчас сказал: «Соберись, хлюпик»?

– Я хотел подчеркнуть, что и мне тоже предстоит много работы, но я не жалуюсь. Хотя, если уж говорить начистоту, я знаю, что рассуждаю сейчас как законченный педант.

Я смотрел на него одновременно с раздражением и с изумлением:

– Верно подмечено.

– Так мы будем держаться за руки или нет?

Одно только его умение не отклоняться от темы было достойно восхищения.

– Мм… честно говоря, я понятия не имею.

– Это сводит к минимуму интимный контакт, но если нас сфотографируют, сразу станет ясно, что мы – пара.

– Ну, я бы не отказался от минимального интимного контакта.

Оливер посмотрел на меня с хмурым видом.

– Люсьен, давай обойдемся без этих фривольных шуток, просто возьми меня за руку.

Я встал, обошел зигзагами валявшиеся на полу стаканчики и схватил его чертову руку.

– Хмм… – Оливер несколько раз сжал и разжал ладонь. – Это как-то неестественно.

– Угу, такое чувство, будто ты – моя мама и сейчас потащишь меня через супермаркет.

– Значит, за руку лучше не держаться. Попробуй тогда взять меня под руку.

– Ты хочешь, чтобы я взял тебя под твою чертову руку?

Он агрессивно заморгал.

– Просто. Делай, что я сказал.

Я подчинился. Все равно это было так странно.

– Теперь я больше похож на какую-нибудь старую тетку во время чаепития в саду.

– Значит, рядом со мной ты чувствуешь себя либо ребенком, либо старой леди? Ты мне прямо польстил.

– Дело не в тебе. – Я высвободил руку. – А в самой ситуации.

– Значит, мы будем изображать влюбленных, которые в присутствии других предпочитают не прикасаться друг к другу.

– Но, – жалобно простонал я, – мне не хочется быть участником такой пары. Я даже не хочу притворяться таким.

– Значит, полагаю, ты должен придумать другой способ, как нам смириться с необходимостью прикасаться друг к другу.

– Хорошо. – Я не смог придумать ничего умного, поэтому сказал первое, что пришло в голову: – Почему бы нам не заняться сексом?

Он скривил рот.

– Не думаю, что подобное поведение поможет тебе восстановить репутацию перед спонсорами.

Ну, как говорится, была не была!

– Нет, я имел в виду прямо сейчас.

– Прошу прощения?

– Господи, Оливер, – я удивленно выпучил глаза, – кто будет в ситуации, требующей вопроса: «да ты чего?» реагировать этим твоим: «Прошу прощения»?

– Тут надо не «да ты чего» говорить, а… я даже не знаю, что сказать!

– Просто мысли вслух, – ответил я и пожал плечами, надеясь, что этот жест не показался ему слишком застенчивым, – но если бы мы сейчас занялись сексом, то уже не испытывали бы потом такой неловкости, прикасаясь друг к другу.

– Ах да. Всем известно, что секс все упрощает.

– Ладно. Согласен, не самая удачная идея. Но ты спросил меня, как сделать так, чтобы мы не испытывали смущения, прикасаясь друг к другу на публике, и я предложил мой вариант. Извини, что я мыслю так нестандартно.

Оливер отвернулся от меня. Казалось, он сейчас начнет ходить по комнате, только вот состояние пола здесь явно было не самое подходящее для таких прогулок. Поэтому Оливер просто начал переминаться с ноги на ногу.

– Я понимаю, ты встретил меня в тот момент, когда моя самооценка находится далеко не на пике, но все равно, чтобы затащить меня в постель, требуется нечто большее, нежели: «Почему бы нам не заняться сексом? Я имею в виду, прямо сейчас».

– Мы перед этим пообедали.

– Да, и во время этого обеда, как ты сам в этом признался, ты вел себя по-свински в отношении меня и твоих друзей.

Возможно, сейчас был не самый подходящий момент для шуток. Но я изо всех сил старался гнать от себя мысли о том, что Оливер Блэквуд меня опять отшил.

– Знаешь что. Давай хотя бы не будем больше обсуждать, как сильно ты не хочешь заниматься со мной сексом.

– Прости. – Выражение его лица немного смягчилось, но мне от этого легче не стало. – Знаю, это может показаться несколько старомодным, но я думаю, не стоит заниматься сексом, потому что так проще.

– Почему? Или все обязательно должны ждать, пока появится глубокая, крепкая связь, чтобы можно было глядеть в глаза друг другу, занимаясь любовью у горящего камина?

Он снова помрачнел.

– Ты считаешь меня жутким скромником?

– Да. Нет. Возможно. – О боже. Ну почему мой ответ прозвучал так жалко и убого? – Просто я привык к легким отношениям, поэтому и принял так близко к сердцу твои регулярные отказы перепихнуться со мной.

– Что значит «регулярные»?

– Помнишь день рождения Бриджет? Пару лет назад. У нас все едва не случилось, но ты предпочел бросить меня и уйти.

Он посмотрел на меня с недоверием.

– Извини, но тебя обидело, что я не воспользовался случаем и не изнасиловал на первом свидании?

– Что? – Я уставился на него с таким же ошарашенным видом.

– Я помню тот вечер, ты был в полной отключке. Мне кажется, ты даже не понимал, кто я, и уж тем более не отдавал отчета в своих поступках.

– Да что за херню ты несешь! – бросил я. – Я много раз занимался сексом по пьяни. И все было зашибись.

– Ох, Люсьен, как же тебе это объяснить? – Сам не знаю почему, но в его голосе я услышал грусть. – Я не хочу, чтобы было вот так «здорово». Этого недостаточно. Речь идет не о горящем камине и прочих клише, которые ты там себе нафантазировал, но да… мне нужно взаимное чувство. Мне нужно, чтобы это было важно для нас обоих. Я хочу, чтобы тебе это было нужно, чтобы ты этого желал и серьезно к этому относился. Я хочу, чтобы это стало важным событием.

Мне хотелось, чтобы он заткнулся. Иначе я… даже не знаю… расплачусь или сделаю нечто в этом духе. Оливер даже не представлял, о чем он меня просит. А я понятия не имел, как ему все это дать.

– Слушай, я понимаю, все это… мило, – у меня во рту так пересохло, что я начал цокать языком. – Но со мной может быть только «здорово». И никак иначе.

А потом очень, очень, очень долго мы молчали.

– В таком случае, думаю, это даже к лучшему, что наши отношения ненастоящие.

– Хм. Да. Даже к лучшему.

И снова мы очень, очень, очень, очень долго молчали. Потом Оливер обвил меня рукой и прижал к своему боку. И одному богу известно почему, но я позволил ему это сделать.

– Так лучше?

– Ч-ч-что лучше?

– Я насчет физического контакта. На публике. – Он откашлялся. – Конечно, мы не будем все время так делать. Входить в двери так будет затруднительно.

В этот момент мне казалось, что я вполне мог бы прожить и без дверей. Я повернул голову и на краткое мгновение вдохнул его запах. И тут же мне показалось – или я просто себе это вообразил, – что его губы легко коснулись моего виска.

– Думаю, сойдет, – сказал я. А что еще я мог ответить? Что в моменты, когда у тебя почти все получается, ты еще острее переживаешь свои прошлые неудачи?

Как бы там ни было, но мне пришлось собрать в кулак все остатки моей гордости, чтобы не прижаться к нему вновь, когда он отстранился от меня.

– Итак, – я засунул руки в карманы, чтобы они не потянулись к нему, – что теперь? Очевидно, что ты не хочешь оставаться в моей дерьмовой квартирке.

– Если честно, меня немного тревожит состояние твоей спальни. Но если я сейчас уйду, то со стороны может показаться, что мы с тобой расстались.

– Скажи, ты хоть что-нибудь в своей жизни делал через одно место?

Он задумался.

– Я прочитал две трети «Волчьего зала»[42], а потом бросил.

– Почему?

– Если честно, то даже не знаю. Книга довольно длинная и запутанная. Наверное, мне она просто надоела. Так что, думаю, этот мой поступок подходит под определение «через одно место»?

Я вдруг рассмеялся.

– Поверить не могу, я притворяюсь, что встречаюсь с парнем, который говорит фразы вроде «подходит под определение “через одно место”».

– Ты мне поверишь, если я скажу, что сказал это специально, чтобы развлечь тебя?

– Нет. – Я не хотел, чтобы он снова обнял меня. Я не хотел, чтобы он снова обнял меня. Я не хотел, чтобы он снова обнял меня. – Потому что ты все время так разговариваешь.

– Может быть. Но тебе это явно доставляет особое удовольствие.

– Ладно. Вот теперь это точно было специально.

Его губы медленно расплылись в улыбке – не той легкой и небрежной, которую он изображал на публике, а теплой и почти невольной, и от этой улыбки его глаза засияли изнутри, словно фонарь, оставленный на окне темной ночью.

– Ну ладно. Я готов к самому худшему. Показывай мне твою спальню.

– К самому худшему, – пробормотал Оливер несколько минут спустя, – я, оказывается, не был готов.

– Да ладно тебе. Все не так уж плохо.

– Когда ты в последний раз менял постельное белье?

– Я поменял простынь.

Он сложил руки на груди.

– Это не ответ. И если ты не можешь вспомнить, значит, это было очень давно.

– Хорошо. Я сейчас поменяю. Но, понимаешь, сначала мне нужно кое-что постирать. – Я старался не смотреть на свою одежду, которая была разбросана повсюду. – И, возможно, стирка предстоит большая.

– Мы сейчас возьмем такси и поедем ко мне.

– Ух ты! – Все это напомнило мне эпизод из телешоу «Натурал глазами гея», только в нашем случае было меньше горячих парней и не было той теплой атмосферы, благодаря которой приобретаешь уверенность в своих силах.

– Я очень извиняюсь, не хочу тебя осуждать, но в данной ситуации без оценочного суждения просто не обойтись. Как вообще можно не впасть в тоску, живя в подобных условиях?

Я раздраженно взмахнул руками.

– Ты меня совсем запутал! С чего ты взял, что я не впал в тоску?

– Люсьен…

– Да, конечно, – выпалил я, не зная, чего я боялся больше: сказать ему что-то приятное или что-то обидное, – дома у тебя намного чище, чем у меня, но ты тоже не особенно счастлив. Признайся хотя бы в этом!

Розовый румянец стал расползаться по скульптурным щекам Оливера.

– Да, я одинок. Иногда мне кажется, что я многого еще не достиг из того, что следовало бы. И у меня есть достаточно оснований полагать, что я не самый легкий в общении человек. Но я не пытаюсь это скрыть. Я просто стараюсь с этим смириться.

Боже, как же меня бесило, когда он был таким: одновременно сильным и ранимым, честным и сдержанным. Как же мне недоставало этих качеств!

– Нет, ты… с тобой невероятно сложно иметь дело. И, кажется, у меня есть комплект нового постельного белья. Я купил его, когда понял, что чистого у меня совсем не осталось.

– Спасибо. Знаю, иногда я произвожу впечатление человека, помешанного на контроле.

– Правда? – Я уставился на него удивленными большими глазами. – Никогда не замечал.

Он содрал простынь с моей кровати, которая, если честно, была не такой отвратительной, как утверждал Оливер; хотя я немного смутился, когда мой прибор для… кхм… самоудовлетворения скатился с постели прямо на ногу Оливера, словно пес, с нетерпением ждущий прогулки. Я быстро засунул его в прикроватную тумбочку, но, к несчастью, открывая ящик, продемонстрировал ему и другие экспонаты из моей коллекции депрессивного онаниста.

Оливер ничего не сказал: то ли от смущения, то ли из вежливости. Он продолжал разглаживать новую простынь на матрасе, пока она не стала идеально гладкой, как в отеле. Затем он поменял наволочки и пододеяльник и даже застегнул маленькие пуговки внизу, хотя я был уверен, что этого вообще никто не делает. Наконец, он принялся раздеваться.

Я наблюдал за ним с равнодушным видом. А может, не с таким уж и равнодушным.

– Что ты делаешь?

– Я не привык спать в костюме-тройке, и не сочти это неуважением с моей стороны, я не стану надевать что-то из… – он повел рукой, показывая на кучи моих шмоток, разбросанных по полу, – этого.

– Так нечестно. – И тут меня осенило: – Значит, я сейчас познакомлюсь с твоим идеальным прессом.

Оливер издал странный звук, похожий на сдавленный кашель.

– Но знакомство будет лишь мимолетным.

– Я переживу.

Я рухнул на свою кровать, прошедшую строгое одобрение Оливера, привстал на коленях, сминая одеяло, и бесстыдно уставился на Оливера, который расстегивал рубашку.

– Люсьен, – сказал он, – твой взгляд слишком двусмысленный.

Я сложил руки рупором и поднес их ко рту:

– Снимай! Снимай! Снимай!

– Но я ведь не стриптизер.

– Да, но ты все равно раздеваешься. А я тебя подбадриваю.

– Ты меня смущаешь.

Он снял рубашку, аккуратно свернул, потом понял, что положить ее некуда, и остановился с растерянными видом.

Но.

О святые угодники!

Обычно, чтобы увидеть такое, приходится платить деньги. Бугры, впадины и немного волос – ровно столько, сколько нужно, кудрявых, но не лохматых. И даже пара игривых вен, которые словно змеи извивались из-под резинки его трусов.

Вот блин! Мне хотелось облизать его всего.

И еще раз – вот блин! Я вдруг понял, что никогда больше не смогу раздеться в присутствии этого человека.

– Что еще случилось? – спросил Оливер. – И куда я могу положить рубашку?

– Я… я… я поищу для тебя вешалку. – А заодно подберу что-нибудь для себя. Чтобы хорошенько прикрыться со всех сторон.

Я выскочил из комнаты и наспех переоделся в самую большую и мешковатую футболку, какую только смог найти, а также в самые свободные и не облегающие домашние штаны. Такой вид меня вполне устраивал. Вообще-то, на мое тело, в отличие от моего характера, никто никогда не жаловался, так что скрывать было нечего. Но Оливер был просто живым воплощением фантазии, о которой я никогда не смел даже мечтать – настолько она казалась нереальной. И я не представлял, что мог найти во мне человек, который так выглядел.

Стоп.

Ему и не нужно было что-то во мне находить. Ведь мы так договорились.

Когда я вернулся в спальню, Оливер ожидал меня в черных трусах-боксерах, которые одновременно были и скромными, и сексуальными. В одной руке он держал костюм, в другой – рубашку. Поддавшись минутной панике, я швырнул ему вешалку, а сам быстро забрался под одеяло.

Я, конечно, не рассматривал Оливера, пока он приводил в порядок свои вещи, а затем повесил их в абсолютно пустом гардеробе. Да хрен с вами, кого я пытаюсь одурачить? Я не сводил с него глаз, потому что он потрясающе выглядел, и я сгорал от желания. И я захотел его еще до того, как понял, что та шутка про идеальный пресс вовсе не была шуткой.

И словами не передать, насколько это было хреново!

Прошло, наверное, несколько часов, по крайней мере, мне так показалось. Я лежал рядом с Оливером в темноте, боялся прикоснуться к нему, боялся даже думать об этом. Значит, приходилось думать обо всем остальном. О том, как много он для меня сделал, хотя я того не заслуживал, и как ужасно я обращался с ним вместо благодарности. И как страшно было пускать все на самотек.

– Оливер, – сказал я.

– Да, Люсьен?

– Я очень хочу извиниться перед тобой. За сегодняшний вечер.

– Все в порядке. Давай спать.

Прошло еще какое-то время.

– Оливер, – сказал я.

– Да, Люсьен? – на этот раз в его голосе слышалось легкое раздражение.

– Я просто… не понимаю, почему тебе так важно? Что я подумаю?

Кровать слегка сдвинулась с места, когда он перевернулся на бок, и я вдруг понял, как близко друг к другу мы лежим.

– А почему меня это не должно волновать?

– Потому что ты этот… как его, невероятный юрист с фигурой модели, рекламирующей плавки.

– Что, прости?

– Это такая метафора. То есть то, что ты юрист, это не метафора, а твоя работа. Черт. Я просто хотел сказать, что с точки зрения общепризнанных стандартов ты успешен и прекрасно выглядишь. К тому же ты хороший человек. А я… нет.

– Ты не плохой человек. Отчасти потому что совсем уж плохих людей не бывает, а отчасти…

– Погоди, а как же убийцы?

– Большинство убийц совершают только одно убийство и либо раскаиваются в этом до конца своих дней, либо у них есть серьезные основания для такого поступка, так что даже к ним можно проникнуться сочувствием. Когда начинаешь работать барристером, то первым делом приходишь к выводу, что дурные поступки совершают не только дурные люди.

Понимаю, в моих словах наверняка звучало нечто вроде мазохистского раскаяния за то, что я назвал его занудой, но я все равно не сдержался и сказал:

– Ты такой сексуальный, когда пускаешься во все эти идеалистические рассуждения.

– Я всегда сексуален, Люсьен. Ты же сам сказал, что я похож на модель, рекламирующую плавки.

Блин. Нет. Помогите. Теперь он рассмешил меня.

– И между прочим, – продолжал он, – тебе тоже не стоит переживать из-за своей, – он нервно заерзал, и я пожалел, что в темноте не мог рассмотреть его лица, так как Оливер казался мне особенно очаровательным, когда не знал, что ему сказать, – своей привлекательности.

– Ты удивишься, в чем еще я сомневаюсь. – Вот именно поэтому лучше бы мы все-таки занялись сексом. После секса ты так устаешь, что у тебя не остается сил спрашивать про всякую чушь личного характера в три часа ночи. – Когда ты воспринимаешь себя через призму всего, что пишет о тебе желтая пресса, очень сложно поверить во что-то еще.

Я почувствовал легкое колебание воздуха около моего лица, как будто Оливер протянул ко мне руку, но затем передумал.

– Люсьен, ты красивый. И я всегда так считал. Ты мне напоминаешь один из автопортретов Роберта Мэпплторпа[43]. Кхм, – я буквально услышал, как он покраснел, – разумеется, не тот, где он вставил себе кнут в анус.

Кажется, Оливер Блэквуд только что назвал меня красивым. Хотя я не был в этом уверен. Я должен был реагировать как спокойный и рассудительный взрослый человек.

– Совет профессионала: когда хочешь сказать кому-нибудь комплимент, избегай слова «анус».

Он засмеялся.

– Я приму это к сведению. Нет, правда, давай спать. Нам обоим завтра на работу.

– Ты же видел Алекса. У нас в офисе не самые строгие правила.

– Скажи, почему ты не даешь мне спать?

– Я-я… не знаю. – Он был прав. Я вел себя странно. Но почему я так себя вел? – Ты правда считаешь меня красивым?

– В данный момент ты надоедливый. Но в общем да, считаю.

– Я до сих пор не отблагодарил тебя за то, что ты спас меня от репортеров.

Он вздохнул, и его дыхание согрело одеяло, которым мы оба накрывались.

– Лучшей благодарностью для меня стало бы сейчас твое молчание.

– Прости… я… мм… извини.

Я перевернулся на один бок, потом – на другой, затем – на спину. И наконец опять на тот бок, с которого начал.

– Люсьен, – прогремел в темноте голос Оливера. – Иди сюда.

– Что? Зачем? Куда идти?

– Забудь. Я уже тут. – А затем Оливер обнял меня: сильные руки, гладкая кожа и биение его сердца у меня за спиной. – Все в порядке.

Я лежал неподвижно, не зная, чего мне хочется больше: броситься с криками к двери или просто… растаять в его объятиях.

– Ээ, а что происходит?

– Ты сейчас заснешь.

Нет, это мне точно не помогло бы. Это было уже слишком. Перебор.

Тем не менее Оливер оказался прав и его объятия помогли мне уснуть.