Глава 30

Мы выехали с фермы в молчании.

– Если не возражаешь, – сказал я, – давай на этот раз обойдемся без «Ночной Долины»?

– Конечно, не возражаю.

Мягкий рокот двигателя наполнил салон. И спокойное ритмичное дыхание Оливера. Я прижался головой к окну и смотрел, как мимо меня в серой дымке пролетает шоссе.

– Ты…

– Можно я поставлю музыку? – спросил я.

– Разумеется.

Я установил телефон на док-станцию и включил «Спотифай». Возможно, это говорило о том, что мне срочно требовалась помощь психотерапевта, но по какой-то причине я решил послушать один из старых альбомов Джона Флеминга. После некоторых колебаний я с легким волнением ввел в поисковую строку: «Права человека», и вот блин, сколько же сразу выпало результатов! И это не считая разных подборок, ремиксов и юбилейных изданий. Всего там было примерно тридцать альбомов, включая «Дикие холмы», который он записывал вместе с мамой и который я никогда, никогда не слушал.

Я никак не мог выбрать между «Долгой дорогой домой» – его последним релизом – и «Левиафаном» – всем хорошо известным альбомом, завоевавшим в 1989 году «Грэмми», и в конце концов решил все-таки послушать «Левиафан». Последовала короткая пауза, пока загружались треки. А затем агрессивный прогрессив-рок грянул из динамиков, которые были совершенно не рассчитаны на такую музыку.

Хотя если честно, я и сам, кажется, не был на такую музыку рассчитан.

Лет в тринадцать, как одержимый, я слушал песни Джона Флеминга. А потом решил, что больше никогда не буду этого делать, поэтому сейчас они вызывали у меня весьма странные чувства. Я очень хорошо помнил их – не только музыку, но и те чувства, которые переживал тогда, и каково это, когда тебе тринадцать и твой отец одновременно так близко и так далеко от тебя. Он весь был в этой музыке. И даже теперь, после того, как я битый час орал на него, я не мог сказать, что он присутствовал в моей жизни.

Оливер бросил на меня быстрый взгляд.

– Это…

– Ага.

– Довольно… громко.

– Да, в 80-е он был громким, зато в 70-е у него были сплошь деревья и колокольчики.

И снова – циничное рычание и звуки электрогитары.

– Прости мое невежество, – сказал Оливер, – но о чем он поет?

– По словам мамы – и, если хочешь, мы можем проверить эту информацию в «Википедии» потому что, когда я в последний раз слушал этот альбом, «Википедии» еще не существовало, – эта песня про Великобританию времен Тэтчер. Ну, знаешь, в 80-е в этой стране все так или иначе было связано с Тэтчер.

– Этот альбом не имеет никакого отношения к «Левиафану» Гоббса[62]?

– Эм… возможно. Хотя если под Гоббсом ты имел в виду не того мультяшного тигра, то я не знаю, о чем ты.

Оливер усмехнулся.

– Ну, он назвал свою группу «Права человека». Вот я и предположил, что, возможно, его интересовала философия семнадцатого и восемнадцатого веков.

– Вот блин. – Я откинул голову на подголовник. – Похоже, всем известно о моем отце больше, чем мне самому.

– Мне мало что известно о твоем отце, но я многое знаю о Просвещении.

– Угу, но меня вряд ли утешит то, что ты знаешь о моем отце и об истории больше меня самого.

– Послушай, – еще один быстрый взгляд в мою сторону, – я не имел в виду ничего такого.

– Знаю. Но мне нравится подкалывать тебя, играть на твоем чувстве вины, свойственном представителям среднего класса.

– В таком случае тебе, наверное, приятно будет услышать, что меня мучают сомнения по поводу того, стоило ли мне так уговаривать тебя увидеться с отцом.

– Ты прав. Это было ужасно, и ты во всем виноват.

Он вздрогнул.

– Люсьен, я…

– Оливер, я пошутил. Ты тут ни при чем. Во всем виноват Джон Флеминг. И… – почему он постоянно вынуждал меня говорить ему это? – я рад, что ты там присутствовал. Без тебя все было бы намного хуже.

Следующий трек был мягче, мелодичнее, с флейтой и всеми делами. «Ливингстон-роуд». Черт, я до сих пор помнил название.

– Прости, – сказал он через некоторое время, – все вышло не слишком хорошо.

– Все всегда было нехорошо.

– Тебя это не слишком… задело?

Если бы кто-нибудь другой задал мне этот вопрос, да даже если бы Оливер спросил меня об этом пару недель назад, я, возможно, ответил бы, что: «Джон Флеминг давно уже не способен меня задеть».

– Нет, не слишком, но все равно… да.

– Я никак не могу понять, почему никто не захотел связать с тобой свою жизнь.

Я усмехнулся.

– Ты что, плохо меня знаешь?

– Пожалуйста, не нужно над этим смеяться, я серьезно.

– Знаю. Просто намного легче прогнать человека, чем смотреть, как он уходит. – Эти слова повисли в воздухе, и я тут же пожалел, что вообще произнес их. – Ладно, – быстро продолжил я, – ты все равно прав. Если бы я не предпринял никаких попыток, то до конца дней жил бы с мыслью, что я, как последний ублюдок, бросил своего умирающего отца.

– Ничего бы такого не было. Возможно, тебе сейчас кажется иначе, но это не так. – После паузы он добавил: – Что теперь собираешься делать?

– Да хрен его знает! Посмотрим, что будет, когда он позвонит.

– Люсьен, ты поступил правильно. Теперь все зависит от него. Хотя, если честно, мне кажется, что он не заслуживает такого сына, как ты.

Вот блин. Надо было как-то положить конец этому потоку любезностей. Хотя я не был уверен, стоило ли.

Я подождал, пока «Левиафан» закончится, а потом «Спотифай» решил, что нам необходимо послушать группу Uriah Heep, и мы… стали ее слушать. Итак, после того, как мы четыре часа наслаждались автоматической музыкальной подборкой, предлагавшей нам совершить путешествие в мир прогрессивного рока 80-х, причем большую часть этого времени я провел в полудреме и вообще ни о чем не думал, мы подъехали к моему дому.

– Ты… – сказал я, стараясь говорить как можно более непринужденным тоном, – не хочешь остаться у меня?

Оливер посмотрел на меня, но в свете уличных фонарей я так и не смог понять, о чем он думал.

– А ты сам этого хочешь?

Мне уже надоело сражаться с самим собой, к тому же я слишком устал, чтобы притворяться.

– Да.

– Я найду место для парковки, а потом встретимся наверху.

В прежние времена я бы первым делом попытался спрятать куда-нибудь самые ужасные свидетельства моего разгульного образа жизни. Но в последние дни я был просто супераккуратным и сумел поддержать в квартире тот идеальный порядок, который остался после ухода моих друзей. Поэтому мне оставалось только со смущенным видом ждать Оливера около дивана. Там он меня и застал. Как последний идиот, я стоял на ковре, который подарила мне Прия, чтобы придать обстановке завершенный вид.

– Эм, – протянул я. – Сюрприз?

Он обвел взглядом чистую квартиру, а потом снова посмотрел на меня.

– Ты навел порядок?

– Да. То есть мне помогли.

– Ты ведь сделал это не ради меня?

– Ради себя. И чуточку – ради тебя.

Вид у него был просто ошеломленный.

– Ох, Люсьен.

– Да ладно, подумаешь…

Он поцеловал меня. И этот поцелуй был такой… прямо в стиле Оливера. Он обхватил ладонями мое лицо и притянул его к себе, его губы накрыли мой рот, и целовал он меня очень осторожно, но вместе с тем с особой страстью. Как будто ты ешь очень дорогой шоколад, смакуя каждый кусочек, и понимаешь, что он может оказаться последним. От Оливера пахло теплом и уютом, как той ночью, которую я провел в его объятиях. Рядом с ним я чувствовал себя долбаной драгоценностью и даже не знал, как мне все это вынести.

Но в то же время мне не хотелось, чтобы все заканчивалось. Я вдруг нашел то, что уже отчаялся когда-нибудь найти. Возможно, даже перестал верить, что такое возможно. Дикая, невероятная сладость поцелуя, когда тебя целуют, потому что ты – это ты, и все остальное, кроме прикосновений тел, пульсирующего дыхания и движений языков, перестает существовать, улетает прочь, как сухие листья осенью.

Именно такой поцелуй делает тебя неуязвимым: страстный и медленный, глубокий и просто идеальный. И пока Оливер был рядом и касался меня, мне ничего больше не было нужно.

Я беспомощно вцепился в лацканы его пальто.

– Ч-что сейчас происходит?

– Я думаю, это очевидно.

Его губы, только что целовавшие меня, изогнулись в улыбке.

– Да, но… да, но… Ты говорил, что целуешь только тех людей, которые тебе нравятся.

Его щеки тут же порозовели.

– Это правда, и я сожалею о том, что сказал это тебе. Потому что ты мне нравишься. На самом деле ты мне всегда нравился. Но я думал, что ты сочтешь меня смешным, если узнаешь, какие сильные чувства я к тебе испытываю.

– Да брось, – у меня закружилась голова, – когда мне нужна была твоя помощь, чтобы посмеяться над тобой?

– Это ты верно подметил.

– Тогда поцелуй меня еще.

Я совсем не привык к тому, что Оливер выполнял мои просьбы, но, вероятно, это был особый случай. Или, возможно, на него так повлияла уборка. Как бы там ни было, но вскоре он стал более настойчивым и энергичным, и в конце концов мы оказались на диване, Оливер прижимал мои руки к диванным подушкам, под наше хриплое дыхание мы слились в клубок извивающихся тел, на которых было слишком, слишком уж много одежды. Боже, какие у него были поцелуи: глубокие, изнуряющие, отчаянные. Как будто ему объявили, что миру скоро придет конец, и, по какой-то странной причине, последнее его желание оказалось именно таким.

– А я думал, – сказал я, с трудом переводя дух, – что ты у нас хороший мальчик.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Его волосы были спутаны, губы покраснели, а глаза потемнели от страсти. В этот момент он действительно выглядел очень плохим парнем.

– А я думал, что у тебя достаточно социальной ответственности, чтобы не придерживаться стереотипов о том, будто хороших мальчиков не интересует секс.

– Еще бы! У меня охрененно высокая социальная ответственность. Просто… я не ожидал, что ты раскроешься передо мной с такой стороны.

– Этого и не должно было случиться. – Его лицо снова помрачнело. – Мы ведь договорились… о том… как будем себя вести. И нельзя было…

Я не знал, что именно он сейчас скажет, но был уверен, что не захочу это слышать. Завтра мы снова будем вести себя так, словно ничего не произошло. Но сегодня… не знаю… наверное, я слишком устал, чтобы думать обо всей этой ерунде.

– Оливер, я прошу тебя. Давай перестанем притворяться. Сегодня ты был просто потрясающим. Да что там говорить, ты всегда потрясающий.

Он покраснел.

– Я просто выполнял наши с тобой договоренности. Вот и все.

– Ну тогда ладно. Но благодаря тебе я впервые за очень долгое время чувствую себя счастливым. И я не хотел бы испортить наши отношения и вынуждать тебя на поступки, к которым ты совершенно не расположен. Просто мне… мне было важно, чтобы ты… узнал об этом, понимаешь?

– Люсьен…

– Кхм… – сказал я после очень долгой паузы, – ты будешь заканчивать эту фразу?

Он рассмеялся.

– Прости. Но я не ожидал, что ты раскроешься передо мной с такой стороны.

– Да. – Мы оба не ожидали такого друг от друга. – Я просто не привык… к такому. Когда можешь положиться на человека, который с тобой рядом, и хочешь, чтобы он тоже мог положиться на тебя.

– Если тебя это утешит, я тоже не сказать чтобы привык к таким отношениям.

– Но у тебя же было много парней?

– Да, но, – на мгновение он отвел взгляд, – мне всегда казалось, что они были мной довольны.

– Бессмыслица какая-то.

– Вот видишь, – сказал он с улыбкой, – а еще говорил, что у тебя низкие требования.

– Слушай, я просто был самокритичен. И слово «само» – ключевое.

Он наклонился и снова поцеловал меня – слегка коснулся своими губами моих губ. Обычно я так не целуюсь, но с Оливером все было иначе.

– Итак, – я немного боялся сглазить, но все равно решил задать этот вопрос, – значит, теперь мы можем целоваться?

– Если это… если ты… не возражаешь.

Я тяжело вздохнул.

– Ну, если ты так настаиваешь.

– Люсьен, я серьезно.

– Я знаю. И ты такой милый. Да, я думаю, что нужно добавить подпункт о поцелуях в наш контракт о фиктивных отношениях.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Хорошо, завтра я составлю черновик этого контракта.

Если честно, я бы с удовольствием продолжил заниматься всякими подростковыми шалостями на диване вместе с Оливером, но мы съездили в Ланкастер и обратно, отец повел себя по отношению к нам обоим как полный придурок, и завтра утром нам, как и полагается взрослым людям, нужно было идти на работу, а перед этим неплохо было бы выспаться. К тому же у меня дома не было книг, а значит, мне нужно было как-то развлекать Оливера перед сном. А вместо этого мы вели переговоры по поводу поцелуев, хотя лично мне это занятие казалось чертовски увлекательным.

Как истинный джентльмен, я пропустил Оливера в ванную первым. Потом сам прокрался туда, чтобы почистить зубы и принять душ перед тем, как лечь в одну постель с привлекательным парнем, которого привел в свой дом. Я как раз заканчивал чистить зубы, когда заметил, что на экране все время настойчиво загораются сообщения, и не задумываясь решил их проверить. Проблема заключалась в том, что последнее время «Гугл» не так часто присылал мне ссылки на материлы о моих похождениях, поэтому я слишком расслабился и потерял бдительность. Поэтому статья: «Жить как обычный человек. Потерянный Люк О’Доннелл» Кэмерона Спенсера стала для меня неприятной неожиданностью.

«Люка О’Доннела не назовешь знаменитым, – начиналась она. – Даже имена его, так называемых «звездных» родителей скорее вызывают вопросы вроде: «Кто эти люди?» или: «Я думал, они давно умерли», чем немедленное узнавание, как это бывает в случае с настоящими знаменитостями. Когда около месяца назад я встретил Люка на одной вечеринке, наш общий друг сказал, что его отец теперь выступает в каком-то телевизионном реалити-шоу (для справки: «этого парня» зовут Джоном Флемингом, а «какое-то телевизионное реалити-шоу» – «Идеальный кандидат»). И хотя нас часто обвиняют в том, что медиакультура полностью поглотила умы людей, но ни имя его отца, ни название телешоу ни о чем мне не говорили, однако все это могло стать неплохим предлогом, чтобы завязать разговор, поэтому я решил подойти к нему и познакомиться».

Ну ладно, пока ничего страшного я не увидел, только факты. Факты об одном происшествии, случившемся со мной недавно, и о парне, который клялся и божился, что не станет ничего подобного писать. Но все равно это были только факты.

«Привет, – начал я. – Ты ведь сын Джона Флеминга, верно?

Я никогда не забуду, как он посмотрел на меня своими внимательными зелено-голубыми глазами, которые почти десять лет назад называли «призывными», и эти глаза были одновременно полны надежды, страха и подозрения. «Вот человек, – подумал я, – который знает, что такое быть никем. Но до того момента я еще не понимал, какой тяжелой может быть эта ноша. Возможно, я скажу банальность, но в двадцать первом веке слава заняла место религии, различные Бейонси и Бранджелины заполняют собой те пустоты, где когда-то царили боги и герои античности. И, как это часто бывает с клише, в них заключены лишь частички правды. Древние боги были безжалостными. На каждого Тесея, убившего Минотавра и вернувшегося домой с триумфом, приходилась своя Ариадна, оставленная на острове Наксос, и свой Эгей, бросившийся со скалы в море при виде черного паруса».

По-прежнему ничего страшного. Да так и должно быть. Набор пустых слов. Самовлюбленный треп. Вот только он говорил про мои глаза. Будь они неладны.

«В другой жизни мы с Люком О’Доннеллом могли бы даже поладить. Я довольно быстро понял, что он из себя представляет. Я увидел человека, чей бескрайний потенциал был заперт в лабиринте, названия которого он не знал. Время от времени я ловлю себя на мысли о том, сколько десятков тысяч таких, как он, живет в этом мире, – эти цифры ничего не значат для планеты, населенной миллиардами, но все равно производят внушительное впечатление. И вот все эти люди бредут по земле, ослепленные отраженным светом чужой славы, не зная, в каком направлении им двигаться и кому довериться, неся на себе бремя проклятия и благословения, полученное от божеств нашей цифровой эры и ставшее для них чем-то вроде прикосновения Мидаса.

Недавно я прочитал, что у него кто-то появился, что он пытается вернуться к нормальной жизни. Но чем больше я об этом думаю, тем меньше верю в то, что такая нормальная жизнь для него вообще возможна. Я надеюсь, что заблуждаюсь. Я надеюсь, что он счастлив. Но когда мне попадаются упоминания о нем в прессе, я вспоминаю эти странные затравленные глаза, и сомнения закрадываются в душу».

Я аккуратно положил зубную щетку на край ванны. Затем опустился на холодный пол, прижался спиной к двери и подтянул колени к груди.