Глава 3

Нова

Я поворачиваюсь и, покачиваясь, иду в спальню, размахивая руками, как только оказываюсь вне поля зрения Линкольна. Боже мой, с чего я взяла, что смогу быть убедительной соблазнительницей? Особенно после того, как я упала на задницу перед ним? Какая идиотка. Если я еще не провалила весь этот план, я буду шокирована. Он даже не прикоснулся ко мне. На самом деле я просто кажусь ему сбитой с толку.

Почему он должен быть таким красивым?

С тех пор как меня наняли на прошлой неделе, мои сестры заставляли меня смотреть бесконечные часы фильмов о Джеймсе Бонде, заставляя изучать, как девушки Бонда двигаются, говорят, соблазняют. Если бы Линкольн был похож на одного из своих деловых партнеров, я могла бы лучше контролировать ситуацию. Возможно, я смогу сосредоточиться и держать свой учащенный пульс под контролем. Но дело в том, что Линкольн — это Джеймс Бонд. Хладнокровный, непостижимый, мужественный, обходительный, красивый. Я упоминала об этом?

Ни одного темного волоска или ниточки, все на своих местах, хотя он только что прилетел из Нью-Йорка. Его накрахмаленная белая рубашка и темно-синий галстук идеально выглажены. Его янтарные глаза проницательны и притягательны. Стоит ли удивляться, что я сейчас нервно танцую по спальне, мой план игры полностью вылетел у меня из головы в тот момент, когда он объявил о своем присутствии на кухне?

Возьми себя в руки.

Помни, твои родители рассчитывают на тебя.

Твои сестры рассчитывают на тебя.

Через неделю Линкольн вернется в Нью-Йорк, и если я не извлеку из этого опыта что-то полезное, я всех подведу.

— Я не могу позволить этому случиться, — шепчу я.

— Что? — говорит Линкольн, появляясь в дверях, его руки сжаты в кулаки по бокам, эти мускулистые предплечья согнуты.

— Ничего, — выдыхаю я, удивляясь, почему мои соски продолжают так болезненно сжиматься. — Я просто, эм… — Поворачиваясь по кругу, я обыскиваю комнату в поисках своего рюкзака. — Я принесла кое-какие игрушки.

Одна из его бровей подпрыгивает.

— Игрушки.

— Да, все виды, — с энтузиазмом говорю я, поднимая с пола свой потертый красный рюкзак и кладя его на массивную кровать королевских размеров. Я мучительно осознаю, что стою перед мужчиной в одних трусах-стрингах и на высоких каблуках, но мне нужно сделать вид, что для меня это обычное дело. Я расстегиваю молнию рюкзака и достаю черную палку с прикрепленной к обоим концам кожаной петлей, позаимствованную у Ракель. — Ну, посмотрим. У нас есть это, — говорю я, тяжело сглатывая и жалея, что не изучила содержимое своего рюкзака, прежде чем открывать его. Почему, о, почему я позволила своим сестрам собрать вещи для меня? — Это для, эм…

— Ты знаешь, для чего это, Нова?

— Да, конечно. — Мое лицо горит. — Это для тренировки. Может быть, делать приседания?

Краем глаза мне кажется, что я вижу, как подергиваются его губы.

— Что еще у тебя есть в твоей сумке с игрушками?

Я бросаю палку, как будто она горит, и роюсь в рюкзаке, вытаскивая красный шарик с прикрепленной толстой бечевкой.

— О, э-э…

— Может быть, это для игры в догонялки?

Это веселье в его тоне? Не могу сказать. Но если я продолжу вытаскивать незнакомые предметы из рюкзака, он определенно примет меня за неопытную девственницу. Кто хочет такую? Меня наняли, чтобы перевернуть его мир, а не разочаровывать его отсутствием у меня навыков.

— Может быть, нам не нужно ничего из этого? — говорю я, поворачиваясь и откидываясь на кровать, испытывая облегчение, когда его глаза скользят по моему обнаженному телу, фокусируясь на соединении моих бедер. — Может быть, ты мог бы просто…

— Просто что, Нова? — Не сводя с меня голодного взгляда, он медленно ослабляет галстук. — Достать член, который ты сделала таким твердым, и воткнуть его в мою маленькую девственную жертву?

— Я не девственница, — вру я в спешке.

Его галстук теперь развязан, и он проводит его шелковистым концом вниз по моему животу и по моему холмику, щекоча меня в местах, о которых я и не подозревала, что могу чувствовать щекотку.

— Ты так же невинна, как и в тот день, когда родилась, маленькая фея. — Неудача тяжким грузом ложится на мои плечи. Я облажалась и подвела всех. И это заняло у меня всего пятнадцать минут.

— Значит ли это, что ты не хочешь меня?

Его взгляд устремляется в мои глаза, затем он отводит его, на его лбу появляются морщины.

— Я никого не хочу и ни в ком не нуждаюсь. Я презираю, когда ко мне прикасаются.

Шок заменяет мое чувство неудачи.

Я должна быть огорчена. Разочарована. В конце концов, я никак не могу забеременеть без того, чтобы он не прикоснулся ко мне. Таким образом, мой метод спасения ресторана и гордости моей семьи разрушен. Но в его тоне есть что-то такое, что пробивается сквозь все эти тревоги. Поглощает меня. Выпрямляет мою спину, заставляет меня глубже взглянуть на этого человека, который — до сих пор — излучал такую непобедимость.

— Даже не обнимаешься?

— Особенно не обнимаюсь, — говорит он, все еще не глядя на меня. — Какая от этого польза?

— Чтобы кто-то чувствовал себя в безопасности и желанным.

Линкольн качает головой, невесело смеясь, но звук резко обрывается.

— Кто тебя обнимает, маленькая фея?

— Никто. Больше нет. — Моя грудь сжимается. — Это не значит, что я их не хочу.

Мои слова, кажется, поражают его, как ракетный удар. Почему? Он остается очень неподвижным в течение долгих мгновений, прежде чем уйти, взволнованно запустив руку в волосы.

— Ну, ты не получишь их от меня.

И это его беспокоит. Это видно. Во мне есть что-то яростное, почти защитное, что хочет заглянуть глубже, выяснить, что заставляет его не любить, когда к нему прикасаются. Будет ли мой допрос беспокоить его, хотя? Прошло так много времени с тех пор, как мне было с кем поговорить. Может быть, я сделаю это неправильно. Может быть, я не знаю, как быть другом, особенно такому явно замученному человеку, как ему.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Я шепчу:

— Нет.

Часть моего напряжения спадает, хотя я и не знаю почему. Что-то внутри зовет меня остаться.

— Если тебе не нравится, когда тебя трогают, почему твои друзья наняли меня?

— Они не знают. — Он поворачивается, скрестив руки на груди. — Они явно ничего обо мне не знают, иначе не послали бы меня на неделю отдохнуть на остров.

Последнее слово он произносит так, как будто оно на вкус как форель недельной давности.

— Тебе не нравится расслабляться? — Я хихикаю. — А что нравится?

— Быть продуктивным. Работать. Заключать сделки.

Я плюхаюсь навзничь на кровать.

— Я устала просто думать об этом.

Мягкость покрывала на моей голой спине так приятна, что я закрываю глаза и наслаждаюсь этим ощущением, потираясь о него, как котенок. Когда я снова поднимаю веки, Линкольн смотрит на меня сверху вниз. Я наклоняю голову и рассматриваю его, замечая его напряженную челюсть и выпуклость спереди на брюках. Я знаю, что это значит, потому что мои сестры говорили мне об этом несколько раз в течение недели.

Это значит, что он возбужден, девочка, и ты выполнила свою работу.

Линкольн возбужден, но не хочет моих прикосновений.

Я не знаю, как сделать его счастливым. И… понимаю, что хочу этого.

Что-то внутри меня говорит, что он уже очень давно не был счастлив.

— Ты чертовски восхитительна, — хрипло говорит он, прижимая руку к открытому рту. — Я никогда не видел ничего или никого, кто подходил бы так близко.

— Спасибо, — шепчу я, не зная, что еще сказать. — Линкольн?

Мышцы его горла напрягаются.

— Да?

— Я не могу удовлетворить тебя физически, но что, если бы я могла помочь тебе расслабиться другими способами?

Его скептицизм очевиден.

— О, да? Как?

Я пожимаю плечами.

— Это мой остров. Я могла бы показать тебе такие красивые места, что ты не сможешь отвести дух.

— Я сейчас не могу отдышаться, — говорит он хриплым голосом, кажется, удивляясь самому себе. Этот промах раздражает его, и его поведение меняется, переходя от открытого к командирскому. — Ты моя на неделю, Нова. Я буду решать, что нам делать. — Он зацепляет пальцем пояс моих трусиков, каким-то образом избегая соприкосновения с моей кожей, и прежде, чем я успеваю спросить о его намерениях, единственная оставшаяся одежда на моем теле снимается. — Прямо сейчас я хочу посмотреть, как ты кончаешь.

В одно мгновение мое сердцебиение ускоряется до тысячи миль в час, страх перед неизвестностью снова наваливается на меня.

— Мм… я? Но…

Линкольн подносит мои трусики к своему носу и глубоко вдыхает, из его груди вырывается стон.

— Но что?

— Я не знаю как, — признаюсь я, жар приливает к моей шее.

Недоверие искажает его черты, пронизанные гневом.

— Я собираюсь убить своих деловых партнеров. Посылают тебя к незнакомцу для твоего первого траха. Твоего первого оргазма. Я уверен, что они предложили тебе так много денег, что у тебя не было другого выбора, кроме как прийти сюда, не так ли?

Мой кивок почти незаметен. Это все, что я могу сделать. Линкольн злится… из-за меня? Когда в последний раз на моей стороне вообще кто-то был?

Линкольн ругается, его лицо напряжено, пока он что-то обдумывает.

— Я хотел бы быть тем, кто доставит тебе твой первый оргазм, Нова. Я хочу посмотреть, как засветятся твои глаза. Я хочу смотреть, как трясутся твои бедра, слышать, как ты хнычешь, как ребенок. Я хочу понюхать его. Но я не буду этого делать, пока ты меня не попросишь. Если только ты не скажешь: «Пожалуйста, покажи мне, на что похож оргазм, Линкольн».

Тугие бутоны моих сосков вызывают у меня беспокойство. Мне так хочется прижать к ним ладони, чтобы сжать, но я не знаю, будет ли это странно.

— Как ты это сделаешь… не прикасаясь ко мне?

— Умело. — Его грудь вздымается, пока он ждет моего ответа, как будто само его здравомыслие зависит от моего ответа. — Скажи эти слова, если хочешь почувствовать себя хорошо, маленькая фея.

Хочу ли я этого?

Согласиться на то, чего я никогда не испытывала, не зная, чем это закончится?

Мое тело болит в тех местах, где раньше никогда не болело. Мои соски пульсируют в такт новообретенному пульсу между ног и… мне что-то нужно. Конец этому ожиданию, этому шевелению сбивающих с толку желаний. И если он даже не прикоснется ко мне, насколько это может быть страшно? Прежде чем я успеваю задать себе вопрос, я закрываю глаза и выпаливаю слова.

— Пожалуйста, покажи мне, на что похож оргазм, Линкольн.

Его рычание хищное. Торжествующее.

— Встань. Иди, подожди у дивана.

Здесь есть диван?

С тех пор как мы вошли в эту комнату, я не видела ничего, кроме Линкольна. Его всепоглощающая энергия, его великолепное лицо и высокая мускулистая фигура. Даже тик в его челюсти заставляет мой живот сжиматься. Каждый раз.

— Нова, — подсказывает он, начиная рыться в моем рюкзаке. — Делай, как тебе говорят.

— Да, сэр, — бормочу я, поднимаясь голой с кровати, чтобы подойти и встать у дивана. Он расположен перед окном, внизу раскинулся блеск моего города. Если кто-нибудь посмотрит сюда, то, возможно, даже сможет разглядеть наши силуэты сквозь прозрачные белые занавески. Мое обнаженное тело выставлено на всеобщее обозрение для этого мужчины, и похвастаться мне нечем, кроме высоких каблуков.

Должно ли это так сильно меня волновать?

Да. До такой степени, что я хнычу, наблюдая, как Линкольн приближается в окне, складки моего влагалища становятся тяжелыми и влажными. Это нормально?

— Наклонись и возьмись за подлокотник дивана, — инструктирует он. — Раздвинь ноги.

О, это плохо, не так ли? Неуместно в высшей степени. И все же я охотно делаю то, что мне говорят, наслаждаясь ролью его игрушки. Наслаждаясь действием, независимо от того, правильно это или неправильно. Как только я наклоняюсь вперед и мои лодыжки оказываются на ширине бедер, я слышу жужжащий звук. Что это?

Гладкий предмет касается внутренней поверхности моего бедра — и он вибрирует.

— Оооо, — восклицаю я, приподнимая бедра. Легкое дрожание посылает стаю пульсаций вверх и мое сердце крепко сжимается, открывая рот для всхлипа. — Что это?

— Вибратор, — хрипло отвечает Линкольн, медленно поднимая предмет вверх по моему бедру. Когда он почти достигает моего входа, я прикусываю нижнюю губу и впиваюсь кончиками пальцев в подлокотник дивана. Если этот вибратор так хорошо ощущается на моем бедре, то как он будет ощущаться там? — Сейчас я собираюсь использовать его на твоей киске.

Я энергично киваю, боясь выпустить задержанное дыхание.

Удовольствие находит меня, крепко прижимаясь к какому-то великолепному месту, месту, которое набухает, кажется, расцветает, как лепестки розы, и все внутри меня радуется, расширяется. Звезды вспыхнули у меня перед глазами.

— Линкольн.

— Ты уже намочила эту чертову штуку. — Линкольн воздействует вибрацией на это невероятно чувствительное место, и я вскрикиваю. — Ты была создана для траха, малышка?

— Я… я… я не знаю!

— Господи, да. Ты бы видела, как пульсирует эта маленькая киска.

Внезапно жужжание пропало. Трение исчезло. Я выкрикиваю имя Линкольна, мои бедра продолжают яростно трястись, мое тело молит о чем-то. Что-нибудь.

— П-пожалуйста, можно его обратно?

Линкольн появляется слева от меня, возвышаясь надо мной, его глаза горят тем, что инстинкт подсказывает мне, что это возбуждение. На его верхней губе блестит пот, грудь вздымается и опускается. В руке он держит прозрачный изогнутый вибратор. Вот что заставляет меня так себя чувствовать?

Или Линкольн?

Потому что я не могу представить, как выставляю себя напоказ перед кем-то еще. Сама мысль об этом привела бы меня в ужас. Но прямо сейчас я не чувствую ничего, кроме… торжества. Просто глядя в его янтарные глаза, я держусь прямо на краю того освобождения, которое, как я чувствовала, приближается. Даже без вибратора я балансирую на краю пропасти.

— Черт, — выдыхает он, его глаза бегают по моему лицу, моему телу. — Ты не можешь быть настоящей.

Я не могу подобрать слов. Я могу только бесстыдно тяжело дышать, когда Линкольн нажимает кнопку на вибраторе, увеличивая шум. Подойдя так близко, так близко, что мы всего на одном дыхании от нашего первого прикосновения, Линкольн скользит вибратором между моих ног, втискивая его между моими бедрами.

— Оседлай его. Смотри на меня, пока двигаешь своей горячей маленькой киской вверх и вниз, вверх и вниз. Но если ты впустишь его в себя, я заберу. Поняла?

— Да, — всхлипываю я. — Да.

Я рабыня ощущений, тру свою скользкую плоть о вибратор. Краем глаза я вижу, как потираюсь о подлокотник дивана, быстрее, быстрее, мои бедра обнимают его с обеих сторон. Это неприлично. Так и должно быть. Но я ничего не могу сделать, кроме как согнуть бедра и впитывать сильные толчки от вибратора, в то время как Линкольн смотрит прямо мне в душу, хриплые звуки срываются с его губ.

— Это так приятно, когда я нажимаю здесь, — говорю я, наклоняясь вперед и держась, мои зубы стучат. — П-почему, Линкольн?

— Это твой клитор, Нова. Погрузись в это. — Я задыхаюсь, комната кружится вокруг меня. — Эти глаза теряют фокус, малышка. Ты почти на месте. Покажи мне…

— Линкольн.

Мой крик его имени обжигает мне горло. Внутри меня что-то сильно сжимается, сжимается, смягчается, сжимается — и затем оно лопается, погружая мои чувства в такое сильное наслаждение, что я не могу поверить, что оно существовало все это время. Слезы текут по моим щекам, всхлипы застревают у меня в горле, когда моя киска пульсирует, пульсирует, сжимается, проникая блаженством до кончиков пальцев ног.

— Вау, — выдыхаю я, сонная улыбка расплывается на моем лице, только для Линкольна.

Последнее, что я помню, прежде чем упасть боком на диван в состоянии полной эйфории — и полностью отключиться, — это Линкольн, наблюдающий, как моя улыбка расцветает в благоговении.

Прямо перед тем, как я отключаюсь, я вспоминаю, что моя работа здесь — забеременеть.

Поскольку проблема Линкольна заключается в касании людей, этого определенно не произойдет, но показать ему мой остров и научить его расслабляться будет еще лучше.

И это именно то, что я планирую сделать.