Глава 4

Линкольн

Я просыпаюсь на следующее утро с уверенностью, что произошла ошибка.

Моя безжалостная деловая практика, несомненно, заслужила мне место в аду, но вместо этого меня отправили на небеса. Нет другого объяснения тому, что ангел сияет на меня сверху вниз, солнечный свет преломляется вокруг нее радужными лучами.

Нова стоит на моей кровати в одном лишь легком белом бикини и шарфе, обернутом вокруг бедер, кружась в веселом танце, ее светлые волосы облаком развеваются вокруг нее.

Я мгновенно становлюсь твердым, как камень.

— Я беру тебя с собой в приключение, Линкольн.

Прошлая ночь возвращается ко мне в ярких образах. Нова на грани слез, потому что ее больше никто не обнимает, заставляя меня признать, что мое сердце все-таки не умерло. Как это могло быть, когда ее признание заставляло его весить тысячу фунтов?

У меня все деньги в мире, и я не мог дать ей этого.

Меня не должно так сильно беспокоить, что я не могу обнять эту фею, заставить ее чувствовать себя в безопасности и желанной. Тот факт, что это беспокоит меня до крайности, вызывает тревогу, если не сказать больше. С каких это пор мне не насрать на чьи-то желания или потребности? Я вижу мир в черно-белом цвете. Хорошие инвестиции и плохие. Здесь нет места этому прекрасному солнечному лучу, хихикающему и танцующему на моей кровати, радостному просто оттого, что я проснулся.

Еще один движущийся образ прошлой ночи поглощает мой разум, заставляя предъякулянту просачиваться на мое бедро, и я подавляю стон. Нова трахается на подлокотнике дивана, ее сладкие ягодицы изгибаются, бедра извиваются, спина выгнута дугой, сиськи подпрыгивают, голова запрокинута. Есть мужчины в моем положении, которые платят миллионы долларов в поисках сексуальных острых ощущений, подобных тому, которое она предложила прошлой ночью, но эти мужчины никогда не удовлетворяются. Никогда не бывают удовлетворены.

Нова — воплощение того, за чем охотятся эти люди, отчаянно нуждающиеся в самореализации. Небольшое доказательство того, что чистая невинность все еще существует в этом мире. Она у меня, совсем одна.

И я слишком чертовски испорчен, чтобы обладать ею так, как она заслуживает.

Так поступил бы любой мужчина на моем месте.

Мой кулак сжимается в простыне, скручиваясь с достаточной силой, чтобы разорвать швы. Мысль о том, что другой мужчина даже смотрит на Нову, приводит меня в ярость. Какой в этом смысл, когда я знаю, что она не может быть моей? Не полностью.

У меня нет на это времени. Я не создан для этого.

Романтика и я? Я громко рассмеялся. Что за нелепая идея.

— У меня есть работа, Нова, — рычу я, вылезая из кровати и выполняя свою обычную процедуру надевания часов, убедившись, что они совпадают секунда с секундой на моем телефоне. Есть семьдесят шесть электронных писем, все они требуют моего внимания, и я планирую уделить им его. Не ей.

Так почему же я не могу заставить себя нажать кнопку, чтобы открыть свои сообщения?

Вместо этого мой взгляд прикован к зеркалу за моей кроватью. Ее ангельский образ заполняет его, и мое сердце колотится о грудную клетку, желая, чтобы я был свободен, чтобы прижать ее к себе и провести утро, трахая ее. Кормить ее, купать, дать ей поспать. Затем начать процесс заново. Мой член толстый и тяжелый в трусах, он жаждет оказаться в ее девственной киске, но мой упрямый разум удерживает меня от того, чтобы действовать в соответствии с этими побуждениями.

— О, — говорит она, слегка опуская плечи, прежде чем снова просиять. — Я могу помочь?

Я поворачиваюсь, приподняв бровь.

— Помочь мне работать?

Слишком поздно я понимаю, что теперь она может видеть мой выпирающий стояк. Ее губы приоткрываются, эти невероятные зеленые глаза широко раскрываются. Она скрещивает руки на груди, но не раньше, чем я увижу, как напрягаются ее соски.

— Эм… да. Да, я могу помочь тебе в работе. Ты знаешь, я отличный переговорщик.

Веселье приподнимает уголки моих губ.

— Да?

Она опускается в позу со скрещенными ногами в центре кровати, выглядя довольно самодовольной из-за того, что привлекла мое внимание. Она и не подозревает, что в этом не было необходимости. Я не могу оторвать от нее своих гребаных глаз.

— Мммм. Это то, что я делаю на смене в ресторане.

Я потрясен, осознав, что прошло целых две минуты, а я все еще не думал об электронных письмах на моем телефоне. Обычно я бы уже ответил на десять из них.

— Объясни.

— Конечно. — Она плюхается на бок, прижимаясь щекой к одеялу, и шарф поднимается вокруг ее бедер, оставляя ее сексуальные маленькие булочки залитыми солнечным светом. — Как я уже говорила тебе прошлой ночью, я знаю самые красивые уголки острова. Это потому, что мне нравится ускользать и навещать их, когда я должна работать.

— Довольно безответственно с твоей стороны, маленькая фея.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь, — шепчет она, краснея.

Мой пульс учащается повсюду, бьется по всему телу.

— Почему?

— Потому что прозвище означает, что мы друзья. — Она переворачивается на спину, показывая свою киску, едва скрытую белым низом бикини, ее сиськи вываливаются сверху — и ее невинное выражение лица говорит мне, что она совершенно не осознает свою врожденную чувственность. — Мы друзья, Линкольн?

Капля пота скатывается у меня по спине.

— То, что мы сделали прошлой ночью, было не совсем по-дружески.

Ее румянец усиливается.

— Может быть, мы особые друзья.

— Да, — говорю я срывающимся голосом. — Особые друзья. — Та благодарная улыбка, которую она мне дарит, почти погубила меня. — Ты все еще не объяснила, почему ты отличный переговорщик, — быстро говорю я, беспокоясь, что если мы продолжим говорить о преимуществах нашей дружбы, я собираюсь забраться на нее сверху и попытаться узнать об этом больше. Однако этого не может случиться. Мое поведение может привести к тому, что я задену ее чувства, и думаю — нет, я знаю — это может убить меня.

— О да, — говорит Нова, кажется, наконец осознав, что шарф задран вверх, и поспешно стягивает его вниз. — В тех местах на острове, куда я хожу, самые лучшие кокосы. Ты не сможешь достать их больше нигде. Я использую их для обмена на время.

— Умно.

— Да, — вздыхает она, ее улыбка тускнеет. — Но я больше не буду этого делать. Мне следовало больше работать в ресторане. — Ее маленький подбородок напрягается. — Я собираюсь работать усерднее, как и ты, Линкольн.

— Нет, — резко говорю я, странное давление ударяет меня в грудь. — Ты не будешь работать усерднее. Ты останешься точно такой же.

Она убирает с лица копну светлых волос и встает с кровати.

— Нет, мои сестры много работают, а я просто… глупая мечтательница. Это несправедливо по отношению к ним. Пробираться тайком только для того, чтобы посмотреть красивые места — пустая трата времени.

— Это не пустая трата времени, — ворчу я себе под нос, сбитый с толку этой настоятельной необходимостью защитить Нову. Заставить ее понять, какой у нее невероятный дар, который, безусловно, не нуждается в изменении. — Дай мне десять минут, и я позволю тебе показать мне эти места. Хорошо?

Ее руки сжимаются под подбородком, в глазах плещется надежда.

— Правда?

— Да, — бормочу я, встревоженный тем, что обнаруживаю улыбку на своем лице.

Она бросается ко мне, явно намереваясь броситься в мои объятия — и что-то разбивается внутри меня, когда она резко останавливается.

— О, я… я забыла. Мне очень жаль.

— Все в порядке, — говорю я мрачно. — Я… встречу тебя внизу.

Я смотрю, как она выходит из комнаты, с чувством, довольно подозрительным, похожим на тоску.

Что, черт возьми, мне делать с этой девушкой? 

***

Обычно я встаю в будние дни в пять утра и провожу два часа в тренажерном зале, бегая и поднимая тяжести, но все равно едва поспеваю за Новой. И она босиком.

Сначала мы шли по тропинке с видом на скалистое побережье, ароматный воздух развевал ее волосы в восьми направлениях, ее улыбка сияла мне среди светлых прядей. Теперь я внимательно слежу за ней во время похода вверх по склону горы на южной стороне острова, задаваясь вопросом, что, черт возьми, я буду делать, если она поскользнется. Поймаю ее, конечно. Без вопросов. Если бы она пострадала, я думаю, что разверзлось бы небо.

Возможность поймать ее, однако, нервирует, когда я не прикасался к другому человеку более десяти лет, но есть и сбивающая с толку часть меня… надеющаяся, что она поскользнётся.

Чтобы я мог обнять ее.

Она стоила бы каждой унции дискомфорта. Удовольствие от нее может даже перевесить это.

— Мы почти на месте, — весело отзывается она мне, и я понимаю, что мои глаза были прикованы к ее заднице добрых двадцать минут. Белый низ бикини зажат между ее золотистыми, загорелыми ягодицами, и они безумно приподнимаются и опускаются, заставляя мои руки чесаться от желания сжать их, разделить, просунуть язык между этими упругими холмиками, чтобы узнать вкус ее девственной задницы. — Еще немного…

Я наклоняюсь и поправляю свою набухшую эрекцию как раз в тот момент, когда мы поднимаемся на вершину подъема…

И я теряю дар речи.

Мы смотрим вниз через край обрыва. Под нами радуга прорезает клубящийся туман, открывая водопад, низвергающийся на добрых двести футов в лазурную лагуну. Помимо рева падающей воды, слышны слабые звуки обезьян, играющих на деревьях вокруг нас. Я путешествовал по всему миру в деловых поездках, видел достопримечательности, города и странные пляжи. Но ничто не сравнится с этим. Ничто из этого не сравнится с этим раем, когда этот ангел сидит рядом со мной, ее нижняя губа зажата между зубами, очевидно, беспокоясь, что я не буду впечатлен.

— Ты была права, маленькая фея, — говорю я серьезно. — Это прекрасно.

Ее тело расслабляется от напряжения.

— Стоит ли ехать?

— Стоит сотни поездок.

В ее глазах появляется влага, и она издает радостный смешок.

О черт. Я влюблен в нее.

Нет, я влюбился в нее прошлой ночью на кухне, когда она упала на задницу.

Либо моя грудная клетка сжимается, либо мое сердце растет, и я не уверен, что мне это нравится.

Что я должен сделать, так это вернуться в дом, собрать свои вещи и убраться к черту обратно в Нью-Йорк, где мне самое место. Постараться выкинуть фею из моей головы. Но это было бы бесполезной попыткой. Она уже так глубоко проникла мне под кожу, что я не могу мыслить здраво.

Что мне теперь делать? Привести ее ко мне домой?

Держать этого дикого босоногого ангела в клетке в квартире, когда ей нужна свобода?

Я даже терпеть не могу, когда ко мне прикасаются. Эта яркая девушка заслуживает лучшего, чем это, но мысль о том, что другой мужчина даст ей это, ослепляет меня яростью.

— Нова…

— Я собираюсь принести нам несколько кокосов!

За долю секунды она исчезает из моего поля зрения. Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как фея взлетает на ствол пальмы, ее бедра поднимаются все выше и выше. Чувствуя себя так, словно нахожусь под гипнозом, я следую за ней, стоя у подножия дерева, мой член почти разрывается при виде ее гибких бедер, обхвативших дерево, ее ягодицы качаются и изгибаются, когда она поднимается. Ее руки тянут ее вверх, грубо волоча эту киску по стволу, и когда она кряхтит от напряжения, я наконец-то сдаюсь и сжимаю свой член в кулаке через шорты.

Мне даже не нравится мое собственное прикосновение, и теперь оно обжигает меня.

Иногда мое тело решает, что мне нужно облегчение, и я просыпаюсь, покрытый собственным потом, но редко трачу время на мастурбацию. Физические потребности — это слабость. Так же, как объятия или поцелуи. Не так ли? Это то, что мне говорили в детстве, но я уже не так уверен. Объятия Новы прошлой ночью заставили бы ее почувствовать себя лучше, сделали бы ее счастливой, и как в этом может быть что-то плохое?

Вдыхая и выдыхая, я пытаюсь выдержать ожог от собственного прикосновения достаточно долго, чтобы дать себе некоторое облегчение. Но это бесполезно. Отвращение к себе сдавливает мне горло, и я с проклятием убираю руку. Хотя я все еще не могу отвести глаз от Новы. Она бросает два кокоса на землю и начинает спускаться, ее аппетитный зад становится все ближе, звук ее бедер, натирающих ствол, наполняет мои уши. Я пытаюсь отступить, когда она опускается на землю, но не могу. Я застыл на месте, голод терзает меня так, как я никогда не испытывал. Никогда не знал, что это возможно.

Мое тело рвется вперед, и я прижимаю ее к дереву.

— Положи руки на ствол и оставь их там, — рычу я ей на ухо.

Мурашки бегут у нее по шее, дыхание прерывистое, но она делает то, что ей говорят.

— Линкольн?

— Встань на цыпочки. — Я зацепляю пальцами края ее плавок бикини, позволяя им соскользнуть до колен, удивляясь тому факту, что, когда моя кожа касается ее, я не чувствую ничего, кроме… пробуждение. Голода. Жара. — Положи эту упругую сочную задницу мне на колени.

— Линкольн, т-ты прикасаешься ко мне, — хнычет она. — Ты такой теплый и сильный.

Больше, чем сама жизнь, я хочу обнять ее, но отказываюсь портить достигнутый мной прогресс. Потому что она права, я прикасаюсь к ней и никогда не думал, что снова прикоснусь к другому человеку. Я никогда этого не хотел.

Начинай медленно. Не будь жадным. Так заманчиво вынуть свой член и засунуть его глубоко в ее киску, трахнуть ее, растерзать ее шею, помассировать ее сиськи, но если этот прилив отвращения к себе заставит меня остановиться, я возненавижу себя больше, чем когда-либо. Я иду по натянутому канату, и мне нужно, чтобы все было сделано правильно. Для Новы.

— Если тебе так нравится танцевать, маленькая фея, потанцуй на моих коленях, — выдавливаю я, поднимая бедра вверх, отрывая ее тело от земли и опускаясь обратно, вверх и вниз, вверх и вниз. — Я хочу почувствовать твою крошечную розовую попку через мои шорты.

Она стонет, ее пальцы впиваются в ствол дерева.

— Да, Линкольн, сэр.

Ее гладкая загорелая спина выгибается дугой, и она подтягивает бедра назад, садясь на мой ноющий стержень, двигая нижней частью тела легкими кругами. Мой рваный стон наполняет поляну, мои глаза прикованы к виду ее загорелых булочек, качающихся вверх и назад, пропитывая переднюю часть моих шорт.

— Хорошая девочка. Трахни меня, как маленькая грязная стриптизерша, — прохрипел я. — Ты сделала его таким тяжелым, теперь заставь боль прекратиться. Не останавливайся, пока ты не принесешь мне облегчение.

Ее бедра двигаются быстрее, дыхание становится все более и более поверхностным.

— К-как я узнаю, когда это произойдет?

— Я собираюсь опорожнить свои яйца прямо между твоими занятыми маленькими ягодицами, — говорю я отрывисто, протягивая обе руки и отрывая две полоски коры. — Сильнее. Папочке это так нужно. Папочке так долго нужна была твоя задница, чтобы поиграть с его большим членом.

— Линкольн! — Нова прижимается ко мне, ее дыхание прерывается, ее зад дрожит у меня на коленях. — Ой! О боже мой.

Когда я понимаю, что происходит, я почти раздавлен тяжестью своей похоти.

— Тебе нравится, когда я называю себя твоим папочкой, Нова?

— Д-да. — Ее бедра теперь двигаются так быстро, что расплываются, и я в нескольких секундах от умопомрачительного пика. Я особенно отчаянно нуждаюсь в освобождении теперь, когда чувствую, как оно просачивается сквозь мои шорты. Точно зная, как оно туда попало. Что именно делает ее горячей. Я даже не уверен, откуда взялось это слово, только то, что оно казалось правильным. Это было правильно, потому что она в этом нуждалась. — Я так сильно хочу, чтобы ты кончил, папочка, — скулит она. — Я так сильно хочу, чтобы ты кончил.

Оскалив зубы, я опускаюсь на колени и сильно толкаюсь между ее булок, только тонкий слой нейлона отделяет мой член от ее задницы. Я чувствую его сладкое девственное звучание. Чувствую горячее сжатие, когда она опускается и кончает снова. И мои яйца взрываются, выстреливая обжигающей струей спермы из моего члена. Я откидываюсь назад и подпрыгиваю, мой маленький ангел у меня на коленях, ее упругая попка сжимает каплю за каплей, выходящей из моего члена. Мои сдавленные крики ее имени эхом разносятся по полю, присоединяясь к ее возбужденным всхлипываниям, пока я, наконец, полностью не опустошаюсь, и мы оба снова выпрямляемся, тяжело дыша, потея, руки Новы соскальзывают с дерева, чтобы безвольно повиснуть по бокам.

Мои руки болят от желания обхватить ее, но привычка удерживает их неподвижными. И все же я глубоко вдыхаю ее аромат, благодарный своему создателю за чудо, когда ее попка уютно устроилась у меня на коленях, а я не взбунтовался. Чудо — что мы только что сделали. То, что я смог сделать после десятилетия избегания человеческих прикосновений.

Это она. Она — чудо. Мое гребаное чудо.

Я открываю рот, чтобы сказать Нове, что никогда ее не отпущу. Что она возвращается со мной в Нью-Йорк, и это окончательно. Что я сделаю все возможное, чтобы стать целым, чтобы я мог любить ее лучше. Я собираюсь сказать все это, но она поворачивает голову и одаривает меня своей улыбки, а затем, хихикая, разворачивается, поднимает кокосы с земли и танцует до края горы и ныряет.