Глава 12

РУСЛАН

И так, что мы имеем. Две идиотки, не понятно почему воспылавшие ненавистью именно ко мне — такому прекрасному и замечательному парню. Выживший из ума старый дуралей. Сука мачеха, визжавшая в моих объятиях, как подрезанная хавронья, а потом рассорившая меня с отцом. Нет, я не мучаюсь угрызениями совести от того, что переспал с нечистоплотной бабой, являющейся женой моего отца. Так и надо этому старому хмырю. Но справедливость все же должна восторжествовать. Позволить этой овце обманывать Вольских — значит расписаться в собственном лоховстве. И если папулю устраивает такой расклад, то я что — то не очень доволен. Капиталы, которые должны стать моими, наглым образом уплывают в цепкие, похожие на куриные, лапки Атласовны.

Я поднялся с неудобного ложа, на котором сидел в позе роденовского мыслителя, и чуть не взвыл от боли в застоявшихся мышцах. Бросил на пол одеяло, и принял упор лежа, гремя цепями, словно дворовый пес. Этим двум маромойкам тоже не прощу унижения. Урою обоих. От злости у меня потемнело в глазах.

— Твари, — прорычал я, делая первое отжимание. — И глазастая эта, такая же мразота.

Взгляд зацепился за уходящую под кровать цепь. Я поднялся на ноги, и провел рукой по крупным звеньям, удивляясь, почему раньше не сообразил посмотреть, к чему же меня приковали две чокнутые идиотки. Видимо безумие передается воздушно капельным путем. Проследил путь цепи, и издал клич самца бабуинов. Твою мать, ну ладно эти дуры, но я то всегда считал себя высокоинтеллектуальным человеком с высоким АЙКю. И это признали даже в банке спермы, почетным донором которого я до сих пор являюсь, по вине нерасторопного адвоката, черт бы его побрал.

— Только полные дуры могли приковать мужика к ножке гнилой кровати, — прорыдал я в темноту, воздев руки к корявому потолку, который успел изучить за время проведенное в этой обители зла, до единой трещины.

Кровать обиженно скрипнула, когда я одной рукой приподнял ее, чтобы освободиться. Лестницу преодолел с трудом, задыхаясь. Как дряхлый старикан. Подергал фанерную дверь, уовлетворенно отметив, что замок сбить с моей физической подготовкой — вопрос какашка. И так увлекся, что не сразу расслышал приближающиеся голоса.

— Галь, давай его отпустим. Ну его к черту. Не жили богато, нефиг начинать, — голос куколки, молящий и уставший привел меня в чувство. Я ломанулся вниз по ступеням, гремя кандалами, как призрак каторжника, и молясь при этом, чтобы моих экзерсисов не услышали похитительницы. Надо было мне все же быть более аккуратным, я запнулся об чертову цепь, и дальнейший путь преодолел, кувыркаясь, как коверный на арене, до самого царского ложа.

— Эй, ты чего там? Если койку сломал, другую не дадим, она раритетная. Фиг тебе? — раздался сверху вредный голос Страшной лошади.

— Да пошла ты, — радостно гаркнул я в ответ, судорожно засовывая цепь под ножку кровати. — Просто я тут танцую горячее танго. Скажи Чите, что ей должно понравиться. Тарзан в сравнении со мной мальчишка неразумный.

— Сам скажи, — хмыкнула Галка. — Я тебе не радио Свобода, брехать впустую.

— Постельное и гантели, — с трудом борясь с болью в отбитых мослах, гаркнул я, харахорясь. — Или никаких переговоров.

— Ну это мы посмотрим, — проорала вредная Галка. А потом я услышал шум, тихий стук, и испуганный вой вредины, прежде чем меня сбило с ног легкое тело. Я машинально сомкнул руки, подхватывая легкое тело.

— Евка, ты жива? — истерически завыла сверху Галюся. — Ответь, пожалуйста. Умоляю.

— Ева, значит, — прошептал я, прижимая к груди худышку, которая замерла и даже не дышала. — Красиво. Как раз для бандиток с большой дороги, крадущих богатых дяденек из их жилищ. Слушай, с твоим умением ты свернешь шею раньше чем получишь выкуп за мою выдающуюся персону. Могли бы лестницу в этом дворце хоть немного подшаманить. Я не готов сгнить тут в расцвете лет в обнимку с трупом похитительницы.

— Пусти, — прохныкала красотка, и затрепыхалась на мне, от чего идиотские трусы с новой силой впились в мои ягодицы. Вот только я и не держал ее. Эту функцию с блеском выполнила адская кровать. Сила инерции снова закинула меня с поклажей в раритетную панцирную сетку, и теперь мы как мухи в паутине барахтались в провисшем до полу гамаке. — Ты наглый нахал.

— Вопрос спорный, — буркнул я, мечтая содрать с себя кружевные панталоны. Уже даже на боди бы согласился, лишь бы в жопу не врезалось колючее кружево. — Это междду прочим не я на тебя накинулся, хотя мог бы. И даже сделал бы с удовольствием. Умею, знаю, практикую, как говорится. Но ты тоже горячая штучка. Так оседлала моего скакуна.

— Тебе не надоело? — выдохнула Ева прямо мне в грудь. Черт, да что же это такое. Я больше не мог терпеть. Просто столкнул с себя легкое тело, в противном случае я за себя уже не ручался.

— Слушай, вот скажи мне, чем именно я заслужил столь пристального внимания со стороны таких дерзких похитительниц? — спросил я, вложив в свой голос оптимальную дозу издевки. — денег у меня нет, все у папочки. Умений особых тоже, ну разве что — я секси. В Этом причина? Да?

— А ты не знаешь? Так и не вспомнил еще? — буркнула девка. — С тех пор. Как ты появился в моей жизни от тебя одни неприятности.

— Интересно, что же я сделал такого за три дня проведенных в подвале? — нахально спросил я, развалившись на царском ложе. Ах, как она поераснела. Уши, как прожекторы засветились краснотой, делая дурочку еще более аппетитной. — неужели украл твое сердечко. Я не Адам, дорогуша. И такие доходяги, как ты, меня не возбуждают.

— Я вижу, — хмыкнула нахалка, уперевшись наглым взглядом в… Ну, в общем пришлось прикрыться одеялом. — Нет. Вы разрушили мою жизнь раньше. Отобрали Паруслана, а потом просто выкинули на улицу, как собачонку. Конечно, вам же плевать, что я одна сына ращу, и мне нужна была эта работа, мать ее. Я ей отдала всю сознательную жизнь, — уже прокричала Ева.

— Я никого не увольнял, — честно сказал я, но она так на меня посмотрела, что казалось я опаду горсткой пепла к ее ногам, обутым в дешевые, какие то мальчишеские кроссовки детского размера. — И кто такой этот Паруслан, черт его возьми? Я не интересуюсь мужиками. А мужиками с таким именем идиотским и подавно.

— Я бы тебя убила, — прошипела красотка и глаза ее блеснули в тепмноте. — Вот только сына жаль. Не хочу оставить его сиротой.

— Так он и так окажется в приюте, когда я запихну твою хорошенькую задницу в тюрягу, — не остался я в долгу. — А, нет. Я его усыновлю и воспитаю, таким же как я. Представляешь, как он будет тебя ненавидеть, детка? Поверь, я добьюсь опеки над пацаном.

Ева пошатываясь подошла к лестнице, подняла с полу сумку и со всей силы метнула ее в меня. Показалось, что из меня выбило весь воздух, когда торба упала прямо мне на грудь.

— Твои гантели, — хохотнула мерзавка. Интересно откуда столько силы в столь тщедушном тельце? Или я все же добился своего и разозлил малышку.

— Передай Галюсе, я согласен на боди, — проорал я вслед моей тюремщице. — В нем я буду еще больше секси.

ЕВА

— Если я сейчас не пойду на работу, мы протянем ноги, — пробубнила Галка, натягивая на себя отвратительный комбинезон "поносного" цвета, расшитый какими — то дурацкими единорогами. Где она только берет подобную «красотищу»? Надо бы узнать и обходить ту торговую точку по кривой дуге. Но Гальке почему — то нравится именно такой стиль в одежеде. Стиль «поцелуй меня с разбегу, я за деревом стою»

— Мне страшно, — захныкала я. Мне реально страшно было оставаться дома, зная, что совсем рядом томится в подвале этот нестерпимый Руслан Вольский. Я отломила кусок печенья и машинально сунула его в бездонную пасть Бобчинского. — Закинь меня в магазин, куплю Ваньке этот чертов Плейстейшен.

— А караулить этого паразита кто будет? — пропыхтела Подвигалкина. — Адмирал Иван Федорович Крузенштерн? Человек и пароход?

— Да куда он денется, — спросила я, желая только одного — как можно быстрее сбежать из дома. — А потом, Бобчинский у нас на что?

— Ну ладно, собирайся, — нехотя буркнула Галка, — хотя толку от твоего полудурка, как от мыши полевки. Его пни, Бобчинский твой лететь, пердеть и кувыркаться будет. Да от тебя то еще меньше, так что поехали.

Я радостно ломанулась к шкафу. И даже успела залезть в его недра по пояс, когда услышала резкую трель мобильника. От неожиданности я вздрогнула, и со всей силы треснулась головой о полку.

— Твою мать, — выругалась в шкаф, пытаясь выползти из под обвалившихся мне на голову «монтажей». Противное Галкино слово всплыло в отбитой башке.

— Да нет, твою, — загоготала подруга, посмотрев на дисплей моего телефона. — Черта помяни только. Поди деньги на манку закончились, которой она нашего мальчика травит. Даже за это стоит содрать три шкуры с голозадого Тарзана, пленника подвала.

Вот почему всегда, когда звонит мама, мне становится не по себе? А точнее, просто страшно. Может потому, что я с детства ни разу не видела, как она улыбается. Всегда думала, что мама робот. Автомат, который не имеет души.

— Алло, — выдохнула я в телефон.

— Чего блеешь опять? Сколько раз тебе говорить, что отвечать нужно четко, — недовольный голос мамы ввинтился в мое ухо. Зубы заломило, как от бормашины. — Три дня прошло. Ты снова не держишь слова.

— Мам, я не успела. Еще два дня, — начала я оправдываться. — Дай мне Ванюшку, я ему объясню все.

— Ага, а за телефон я потом буду платить миллион, — хмыкнула любящая бабуля. — Твой сын съел всю манку.

— Мам, он вредная. Не надо кормить ребенка только этой кашей, — ну, что за черт? Почему я снова умоляю ее. Почему не скажу, что кормить Ваньку комкастой гадостью, и при этом есть на его глазах бутерброды с копченой колбасой преступление. Почему не поставлю на место эту желчную старуху? А вместо этого блею, как больная проказой овца.

— Ты выросла на манной каше, и этот байстрючонок с голоду не помрет, — гаркнула мать. — Сегодня чтобы привезла мне денег. А то и этой полезной вкусняшки не получит.

Я уставилась на замолчавший телефон, и почувствовала, как внутри меня вихрится злоба. На всех. На весь мир. На мать, на Гальку, втравившую меня в очередную историю, на гада вольского. И впервую очередь на себя. За то, что заставила страдать самого любимого на свете мальчика.

— Вот овца, — прокаркала Подвигалкина, вырвав из моих сведенных судорогой пальцев телефон.

— Она моя мать, — уныло прошептала я.

— Да ты овца то. Почему не поставишь ее на место? Почему позволяешь глумиться над собой и шантажировать? Ну, ничего. Получим денежки, и пусть она идет лесом. Поехали, а то у меня стафф на столе рваный, а я тут турусы на колесах гоняю.

До магазина Галка меня домчала как на самолете. Я даже не успела голос сорвать от крика. Выпала из машины с нервно дергающимся веком, и тремором конечностей.

— Закончу через час. Если хочешь подгребай в клинику. Вместе домой поедем, а то мне скучно. Засыпаю я, когда под ухо никто не орет дурниной и не портит от страха воздух — заржала подруга и газанула так, что меня обдало гравийной крошкой.

Вот скажите, почему эти диотские приставки, которые возделеют мальчики от шести до шестидести шести лет, стоят, как секретный истребитель. Я честно этого не понимаю. Отдав дрожащей рукой сумму, на которую мы втроем безбедно могли прожить два месяца, ни в чем себе не отказывая, я вышла из магазина. Небо повисшее серой кисеей над моей буйной головушкой, вот вот грозило разверзнуть свои хляби. Я глянула на наручные часы, за которые надо мной постоянно подтрунивает Подвигалкина, называя замшелой ретроградкой. Интересно, когда успел пройти час? Надо спешить, а то Галка ждать не любит. Очень странно, что она еще не атаковала меня звонками и гневными СМСками.

До клиники, где работает подруга я добралась со спринтерской скоростью, нервно прижимая к груди коробку с драгоценной консолью. Галку я заметила издалека. Точнее Галюнину нижнюю часть: попец обтянутый тканью «табачного», как она говорит, цвета не желая признавать, что грязно желтый колер больше похож на «детскую неожиданность». Попец Галки торчал из небольшого окна на третьем этаже и бодро махал ногами обутыми в отвратительные белые тапки.

Я сначала обалдела. Страх пришел позже. Моя подруга. По собственной воле никогда бы не полезла из окна, по причине адской боязни высоты. Для Подвигалкиной подвиг выглянуть с террасы нашего невысокого домишки. А это означает только одно — ее пытают, и скорее всего с пристрастием. Я влетела в клинику, и едва не сшибла с ног огромного, бедно одетого мужчину.

— Девушка, аккуратнее, — поморщился дядька, прямо у пола подхватив выроненную мною коробку. — Вы к кому сюда?

— К подруге, — пискнула я. — А вы собственно кто? И по какому праву тут чувствуете себя так вольготно?

— Что там у тебя, Петрович? — раздался трубный бас, и возле подозрительного типа нарисовался еще один, такой же. Похожий на дядьку, как брат близнец.

— Да вот, дамочка к подруге пришла, — пропищал нахал, явно меня передразнивая. Я аж задохнулась от злости.

— Поехали, эта несчастная видать здорово животом мается. Я постучал, а она стонет в сортире, бедолага. Сначала жрут всякий мусор, а потом с молодости в туалетах, — не обращая на меня внимания сказал близнец нахала. — Начальство звонило. Там какие то обстоятельства новые. Не думаю, что две эти, — наконец удостоил он, показав глазами. — Имеют какое то отношение к похищению. Посмотри на них, они же уже наложили в колготки только от того, что нас увидели, — заржал мужик. Явно ему доставило удовольствие моя пылающая физиономия. Но в одном он был прав. Колготки на выкидыш, и придется покупать новопассит и мне и Гальке.

— Простите моего коллегу, — хмыкнул бедно — одетый, и сунул мне под нос удостоверение, от чего ноги мои снова стали ватными. — Вот визитка, передайте ее Галине Петровне. Если вдруг она что — то вспомнит, пусть позвонит.

Я кивнула, и попыталась просочиться мимо капитана полции, так по крайней мере было написано в красненькой книжечке. Получилось у меня плохо. Мужчины вышли из здания, а я тенью скользнула за ними, молясь всем богам, чтобы они не увидели задницу Галки. На мое счастье, сотрудники полиции так увлеклись обсуждением нас с Галюней, что не обратили внимания на окна третьего этажа. Я зажала руками рот, когда отвратительный "шлепок" сорвался с конечности моей идиотки подружки, но слава богу доблестные служители правопорядка успели свернуть за угол. Шустрой белкой я взлетела по ступеням и затарабанила в дверь туалета, пытаясь сообразить, как бы мне выбить поганую воротину. С моим весом, это все равно, что дергать паровоз — бесперспективно и глупо. Но делать то что — то надо.